Из записей инспектора Лестрейда

Утром следующего дня мы узнали, что Бартоломью Шолто свел счеты с жизнью у себя в камере, так что на предстоящем процессе он уже не выступит. По счастью, он сдержал обещание и, перед тем как совершить последний в жизни решительный шаг, подробно записал всё, о чем его просили. Там много любопытных подробностей, проливающих свет не только на хитроумие его замысла, но и на характер этого незаурядного человека. Свой уход из жизни он никак не прокомментировал, оставив лишь смутный намек в конце своих записей. Лично я склонен думать, что такой выбор вряд ли можно назвать его личной трагедией. Шолто досконально изучил свои шансы, взвесил все за и против и решил, что нечего попусту тратить время. Умереть сразу или дожидаться процесса в заключении, пройти через унижения незадачливого убийцы и вора на суде и всё равно в итоге отправиться на тот свет. Логика снова не отказала этому холодному и в высшей степени рациональному человеку. Трагедия случилась гораздо раньше ошибок, на которые он сетовал и которые привели к его разоблачению, хотя вряд ли он согласился бы с этим утверждением. Мне же остается только посочувствовать тому, кто при всей чудовищности содеянного вызывал у меня определенную симпатию.

Вслед за вестью о смерти пришли подробности. Заключенный воспользовался предметами своей одежды и был обнаружен повесившимся, когда надзиратель открыл дверь камеры. Выданная ему бумага была полностью исписана мелким убористым почерком. Усталость не помешала покончить с делом, о котором он проговорился своей последней фразой. Уверен, не только мне она зацепила слух, однако Бартнелл сначала не позаботился принять должные меры, а потом явно переусердствовал, изображая досаду от такого исхода.

И теперь остается лишь привести здесь некоторые отрывки из оставленных покойным откровений, которые лучше меня дополнят портрет этого человека, опишут все не освещенные ранее детали его плана и явятся подходящим завершением этой истории.

«Не скажу сейчас точно, когда в моей голове окончательно сложился план, с помощью которого я собирался сократить число участников дележа до самого возможного минимума. Я размышлял об этом годы, начав прикидывать так и эдак почти сразу после смерти отца, как только мы с Тадеушем бросились, как взбесившиеся кроты, уничтожать прекрасный вид парка Пондишери-Лодж. Я понимал, что сильно рискую, поскольку в любом случае буду рассматриваться полицией как главный подозреваемый. Для того чтобы меня не разоблачили, требовалось не только предоставить твердое алиби, но и направить ищеек по ложному следу, предъявить им подходящего злодея. Я хорошо помнил, что, когда встревоженная дочь капитана Морстена приехала в Пондишери-Лодж повидаться с нашим отцом, она показывала ему странную бумагу из записной книжки пропавшего. На ней стоял тот самый «знак четырех», по поводу которого сейчас в газетах столько шуму. Позже, когда отец получил письмо, потрясшее его до полусмерти, оно было подписано тем же знаком. Тадеуш не случайно считал меня любимчиком отца. Отец действительно больше и охотнее общался со мною, так как видел во мне многое от себя, а брата не воспринимал всерьез. От него я и узнал это имя – Джонатан Смолл. Оно принадлежало заключенному тюрьмы, в которой служил отец вплоть до своей отставки. Подумать только, недоумевал я, какого-то несчастного каторжника мой отец боится больше смерти! Насколько всё серьезно, я осознал только тогда, когда за нею и спрятался мой несчастный родитель. Практически сразу, захирев за несколько недель, едва только новость о том, что каторжник превратился в беглого каторжника, дошла до него в том самом письме. Отец не перенес одной лишь мысли о близящейся каре, потому что именно это и только это несла в себе предстоящая встреча со Смоллом. В отличие от него, я не собирался сдаваться. Даже после того как он умер, не сообщив нам, где спрятаны сокровища.

С его слов я имел представление о характере нашего преследователя, поэтому не было никаких сомнений, что Смолл – это неизбежная гибель. Бессмысленно было решить одну проблему без другой. Найти сокровища, не устранив угрозы с его стороны, означало однажды распроститься с жизнью. Я еще жив только потому, что он выжидает, когда я найду для него клад, и никакая осторожность не убережет меня от его ножа, едва он проведает, что мои поиски увенчались успехом. Такая новость, учитывая болтливость моего брата, разнесется по округе быстро. К любой охране можно подобрать ключик, и я почти не сомневался, что среди моих слуг обязательно найдется хоть один, с кем Смолл сумеет установить контакт. Если я собираюсь жить спокойно, необходимо найти способ избавиться от него.

Отыскать клад легко и быстро не удалось, и уныние сразу же охватило Тадеуша. Я же продолжал поиски и постоянно получал знаки, подтверждающие близкое присутствие Смолла. На следующий же день после смерти отца его кабинет оказался перерыт сверху донизу, и на столе лежал клочок бумаги с той же красноречивой подписью. Не знаю зачем, но я сохранил его. Впоследствии он пригодился мне. Бумагу, обнаруженную на столе неподалеку от тела Тадеуша, первым делом сличили с документом, предъявленным мисс Морстен, и сделали единственный логичный вывод: Смолл и никто иной виновник трагедии. Удивительно, но инспектор Джонс оказался настолько глуп и недальновиден, что умудрился-таки даже при наличии такой улики арестовать меня. Но скандал и поспешное освобождение были только на пользу мне. Впрочем, я отвлекся.

Смолл постоянно кружил вокруг нас, и меры безопасности, и без того весьма серьезные, были мною утроены. Под влиянием своих страхов перед угрозой, а также из-за наших бесконечных конфликтов мой впечатлительный брат предпочел убраться подальше от Норвуда и поселился на южных окраинах Лондона, купив там дом. Дело в том, что и без сокровищ наследство, доставшееся нам от отца, было весьма внушительным. Моя энергия не терпит просиживания и пустой траты времени, отпущенного на жизнь. Наоборот, деньги должны зарабатывать еще большие деньги, и только в этом я вижу их смысл. Сокровища послужили бы капиталом для грандиозных планов. В то же время я не сомневался, что, едва мне удастся отыскать их, мой скромник-брат, позабыв про свои искренние симпатии к Диогену, явится за своей долей и спросит строго до шиллинга. Уже тогда у меня возникла мысль, что наше нынешнее благополучие при желании могло бы послужить неплохим прикрытием. Ясное дело, чье желание ставилось в расчет. Мое и только мое. Найди я клад и отнесись к его использованию осмотрительно и осторожно, не возникло бы той резкой, бросающейся в глаза разницы моего нынешнего и последующего материального положения, которая могла бы вызвать чье-то подозрение. Но поперек любых разумных намерений как кость в горле стоял Тадеуш. Он сразу же затребовал себе денег из наследства отца и с самозабвением принялся их проматывать, погрузившись в свой уютный восточный мирок и обретя счастье, непонятное мне. Он считал себя скромным и способным довольствоваться тем, что есть, благо «того, что есть» всегда было в избытке. На деле его так называемая готовность довольствоваться малым обернулась серьезными неприятностями. Догадавшись, наконец, где спрятан клад, я выделил Тадеушу гораздо больше того, на что он мог рассчитывать, надеясь отвадить его от Норвуда раз и навсегда. По правде говоря, я отдал ему практически всё в обмен на Пондишери-Лодж, но он ухитрился спустить немыслимую сумму в кратчайший срок, и когда пришли тревожные новости и потребовалась его помощь, то выяснилось, что оказать ее он уже не в состоянии.

Неприятности принесло появление Мордекая Смита. Весть о долгах отца явилась сюрпризом, и всё же эти долги по сравнению с нашими былыми возможностями были ничтожными. Так я считал, пока не узнал, что благодаря Тадеушу теперь в нашем распоряжении очень скромная сумма ежегодного дохода, достаточная лишь для содержания дома в Норвуде. Горсти камней из ларца хватило бы устранить проблему, но я твердо решил, что не прикоснусь к нему, пока Смолл и Тадеуш, каждый по-своему, приглядывают за мной. «Ну что ж, – решил я, – у меня есть шесть лет на решение этого вопроса». И с этой мыслью подписал в конторе у Паллистера договор, предложенный Смитом. Уже тогда я думал о том, каковой должна быть судьба этого несметного богатства. Тадеуш убеждал меня, что такой кучи хватит на всех, стеная о несчастной судьбе капитанской дочери и напоминая для весу, что заботу о ней завещал нам отец и что хотя бы ради его памяти мы должны исполнить его волю. Мы сильно повздорили по поводу посылок с жемчугом, так как это казалось мне лишенной смысла благотворительностью в адрес совершенно незнакомого нам человека. Более того, он считал, что делить ценности следует не на три равные части, а пополам, чтобы отдать половину ей, так как, видите ли, изначально клад состоял из двух долей – нашего отца и его друга Морстена. Так что нам с Тадеушем, по его мнению, причиталось уже не по трети на каждого, а по четверти. Я решил, что тому не бывать и что больше с моей стороны никаких нелепых игр в благородство не будет. Отец неслучайно считал меня своим продолжением. Во многом я действительно был схож с ним. И как он переложил свою ответственность за дочь Морстена на нас, завещав осуществить то, что должен был сделать сам, так и я не горел желанием исполнить его наказ. Пусть платит кто угодно, только не я. Денег никогда не бывает достаточно. Тем более на всех. Мой глупец-брат этого никогда не поймет, но денег не хватит даже для него. Еще не разыскав сокровища, я уже размышлял о том, как убью его и завладею всем. А когда они предстали перед моими глазами, в голове у меня была только одна мысль: какого черта Тадеуш всё еще делает на этом свете?!

Разумеется, я прекрасно понимал причину его затянувшегося благополучия. Мой брат может спать спокойно, пока надо мною молчаливым коршуном реет загадочный каторжник. Я осознавал, что Смолл, будучи моей единственной реальной угрозой, по иронии судьбы точно так же единственный мог стать моим спасением. Только его я мог предъявить полиции в качестве убийцы моего брата. Но Смолл не мог уничтожить Тадеуша, живущего далеко от Пондишери-Лодж. В этом не было никакого смысла. Смолл был там, где клад, то есть возле меня, а значит, сгинуть со свету должен был Бартоломью Шолто. Мне же предстояло стать Тадеушем. При всем артистизме, за который взбалмошный Тадеуш принимал свои невротичные капризы, ему бы никогда не удалось сыграть роль своего брата. Он слишком неглубок для этого, не способен сосредоточиться и обладает чересчур подвижным лицом, которое никогда не бывает спокойным. По той же причине, только наоборот, это крайне непростая задача и для меня.

Тем, кто никогда не сталкивался с близнецами в жизни, они представляются абсолютно точными копиями друг друга, вроде фабричных отливок, различить которые невозможно даже при пристальном разглядывании. На самом деле это совсем не так. Нередко близнецы даже обликом заметно отличаются друг от друга. Правда, у нас с Тадеушем было поразительное внешнее сходство, но люди, проживающие бок о бок с нами продолжительное время, воспринимали нас уже не зрительно, а скорее каким-то комплексным ощущением, отчета которому, возможно, и не отдавали. Они просто воспринимали разницу, заключающуюся во всем: выражении лица, манере держаться, походке, тембре голоса, особых индивидуальных движениях – знаках тела и психики, таких разных у нас. И я не питал иллюзий, что мне удастся обмануть этих людей. Так что инспектор угадал верно: решение избавиться от старых слуг было едва ли не первым выводом из всех, к которым я последовательно приходил, пока созревал мой план. Хотя это не совсем точное слово. Вызревает здоровое изначально семя, а мои первые замыслы исходили из ложных посылов. Для того чтобы обозначился верный принцип, понадобились годы хождения по кругу, в чем я невольно уподобился Смоллу. Только он, как выяснилось, преодолевал стену вокруг парка едва ли не играючи, я же в своей стене не мог отыскать ни малейшей лазейки. Всюду мне не хватало роста. Роста воображения. Наконец, устав придумывать бесконечные и такие похожие друг на друга неисполнимостью варианты, я убедился, что все они не в состоянии решить два вопроса. Первый заключался в том, что устранить брата без чьей-то помощи я не мог. Бартоломью должен был найти клад и стать жертвой ограбления, погибнуть в нашей усадьбе, не сумев сберечь сокровища. Я же, теперь Тадеуш, должен был в это время находиться как можно дальше от Норвуда на глазах надежных свидетелей. Вторая неразрешимая трудность состояла в том, что я так и не смог придумать, как заманить Смолла в Пондишери-Лодж в нужный момент и подставить его полиции. Когда все мои идеи выдохлись, я понял, что остался только один выход. Обнаружив его, я не без гордости осознал, что превзошел своего отца в хитрости. Способность договариваться с врагом тогда, когда невозможно его уничтожить, – вот ловкость, с помощью которой я добьюсь своих целей. Джонатан Смолл станет моим сообщником. Правда, это означало, что половину сокровищ придется отдать. Но остаток всё же в два раза больше моей доли в случае расклада, навязываемого мне Тадеушем. И самое главное: договорившись со Смоллом, я мог быть уверен, что теперь моей жизни ничто не угрожает.

Но как его разыскать? Он тайком пробирался в поместье. Пару раз мои слуги видели его спрыгивающим со стены за территорию усадьбы и преследовать не стали. Я даже не знал толком, как он выглядит, но теперь моя голова была занята только одним – поиском встречи со своим злейшим врагом. Мысль нанять детектива, который поискал бы каких-нибудь сведений в Норвуде, я отбросил сразу же. Мои планы были слишком далеки от закона, и последующая шумиха привлекла бы к делу всеобщее внимание.

Осматривая наружную сторону стены, окружавшей парк, я обнаружил место, где взобраться на нее было значительно проще: несколько кирпичей выкрошились или были выдолблены, и образовавшиеся углубления служили ступеньками. Похожим образом, только менее заметно, выглядел этот участок стены и со стороны парка: хитрец умело и остроумно спрятал от постороннего глаза уступы, позволяющие перемахнуть назад в два счета. Не было сомнений – именно здесь Смолл проникал в мои владения. Там я и оставил ему записку с предложением встречи, надеясь, что однажды, пусть и не сразу, он наткнется на нее.

Долгие месяцы я проверял, на месте ли записка, а когда она после испытаний непогодой утратила шансы к распознанию, написал новую. Одновременно с этим по пятницам в положенное время я появлялся в норвудской харчевне, где назначил Смоллу свидание. Но он всё не появлялся. Я недоумевал. Почему он так осторожничает? За пределами Пондишери-Лодж он мог не опасаться преследования. Крепкий, закаленный всеми мыслимыми невзгодами, он легко постоит за себя, а натравить на него полицию не представлялось возможным. Даже если бы здесь прознали о его приговоре, вынесенном за тысячи миль от Англии, доказать, что он и есть тот самый Джонатан Смолл, надежд не было никаких. Именно надежное его положение и заставило меня сменить тактику и искать союза с ним. (Это действительно так. Впервые данные дактилоскопии были рассмотрены и приняты в качестве доказательств центральным уголовным судом в Олд-Бэйли в сентябре 1902 года. Даже бертильонаж, крайне несовершенную систему идентификации личности по совокупности внешних признаков, британская полиция позаимствовала у французских коллег лишь в 1893 году, после ознакомления с нею комиссии Троупа. Фактически в пору описываемых здесь событий, а именно в 1892 году, установление личности в Англии без наличия свидетелей было безнадежным делом. – Примеч. ред. газеты «Финчли-ньюс».)

Наконец однажды он появился. Незнакомец, которого я ждал. Это лицо я никогда не встречал в Норвуде. И такой особенный загар. Тот же, что у моего отца. В общем, я сразу понял, что человек, сидящий в дальнем углу и смотрящий настороженно и одновременно с вызовом, дожидается именно меня.

Обошлись без приветствий. В отличие от меня он знал в лицо того, с кем собирался встретиться. Подтверждение требовалось лишь мне. Мистер Смолл? Молчаливый кивок. Сразу перешли к делу. Главным для меня было ухватить верный тон. Мне нужно было вызвать доверие в том, кто видел во мне лишь сына своего врага. Непростая задача. Смолл изволил явиться, чтобы меня выслушать, но вид его вовсе не свидетельствовал, что он настроен на задушевные разговоры. В его взгляде читалась смесь неприязни, подозрительности и любопытства. Третье было моим шансом. Зацепить его для начала, разговорить, чтобы лучше понимать, с кем мне предстоит иметь дело. Я решил, что проще и лучше быть откровенным с ним. Это быстрее всего расположит его ко мне. Тогда у меня и мысли не было подставить его под удар Смита. На том этапе я искренне думал, что наш союз – честное партнерство без интриг за спиною и что он окажется в равной степени выгодным для нас. Мой план полностью соответствовал этому убеждению, поэтому откровенность далась мне легко. Может, поэтому Смолл, человек хоть простой, но далеко не глупый, позже попался в мою ловушку. Ведь с самого сначала, когда так была обострена его настороженность, на него подействовало мое искреннее дружелюбное расположение. Я не хитрил, не пытался усыпить его бдительность, потому что, осознав, что без его помощи мне не обойтись, принял его присутствие как добрый знак судьбы. Он был для меня не то что бы другом, скорее верным средством. Я смотрел на него как на добротный инструмент, который не подведет. Из этого и исходила моя симпатия. Возможно, кому-то покажется странным такое отношение. В конце концов, этот человек довел до смерти моего отца и мог мною по праву восприниматься врагом нашей семьи. Но таков уж я. Я не умею дружить, поэтому у меня нет врагов. Люди – предметы. Мое умение правильно их использовать и вовремя отставлять в сторону сказалось и в нашем случае. Беда Смолла состояла в том, что он не просек момент, когда изменилась ситуация и вслед за ней его роль в моем плане. Возможно, потому что, определив ему судьбой смерть, я сумел сохранить такое же ровное и спокойное к нему отношение. Его подвела инерция восприятия. Решение довериться потребовало от него таких усилий, что разом исчерпало ресурсы его неразвитой мобильности. Вновь перемениться ему уже не было суждено.

Понемногу мы разговорились, и он согласился рассказать свою историю. Ужасную, что и говорить. Кое-что я уже знал от отца. Наверное, я бы не выжил в тех условиях. Достаточно было одного взгляда на эту фигуру, особенно на его руки, чтобы понять, что даже спустя столько лет передо мною был человек если и не железного здоровья, то по крайней мере всё еще невероятной физической силы. Настало время выяснить его позицию. Разумеется, пока ему было рано знать о том, что клад мною уже найден.

– Итак, мистер Смолл, перейдем к главному. Какую долю вы посчитали бы для себя приемлемой? Ваши друзья сикхи…

– Они умерли на каторге. Только мне одному удалось вырваться. Сокровища принадлежали нам и больше никому. И теперь мое – всё. Я хочу всё. Уйди в сторону, Шолто, и останешься жить.

– В сторону?! – изобразил я изумление и обиду, так как был готов к чему-то подобному. – Для вас это будет означать, что клад так и останется ненайденным. Как вы представляете себе его будущее? Вы не сможете вести поиски на чужой земле. Всё, что вы можете себе позволить, это иногда ночью по-воровски перелезать через стену и заглядывать из темноты в светящиеся окна. Даже перерезав глотки нам с братом, вы ничего не добьетесь. Усадьба поменяет хозяина, который даже не заподозрит о том, что в ней спрятано. Клад пролежит в земле вечность, а вы останетесь всё таким же жалким нищим. Только я могу разыскать сокровища. Но я и пальцем о палец не ударю без ваших гарантий.

– Что ты называешь гарантиями? – процедил он, недобро сощурив тяжелые веки.

– Ваше слово. Вы должны согласиться и с моим правом…

– Какие у тебя могут быть права?! – Его сиплое карканье как нельзя кстати подходило к выражению претензий. – Твой отец – вор! Ему с Морстеном была обещана пятая часть. Но после того, что он сделал, он заслуживал только смерти. И ему еще повезло избежать встречи со мною! Ты такой желаешь доли? Я – единственный, кому сокровища Агры принадлежат по праву!

– Пусть так, – согласился я как можно мягче. – Но вы упустили свое время, и сейчас иные условия. И в этих новых условиях мое предложение честно.

– Сколько же ты хочешь?

– Половину.

– Ты спятил! – Его утопленные желтые глазки полезли из орбит так, что никто бы не угадал, что случится первым: выскочат ли они или успеют направить в нужную сторону эти жуткие клешни, которые свернут мне шею. Он угрожающе привстал, и я забеспокоился, что поблизости найдутся любопытные, чей слух разберет в этом вороньем клекоте отдельные слова и даже фразы. – Молчи про честность. Тебе это неведомо, и я уже ответил, какой расклад был бы справедлив.

– Вы сами виноваты, Смолл, сделав ужасную глупость. Как вы могли доверить такую тайну своим тюремщикам? Вы же сами ввергли моего несчастного отца в грех! Кто бы устоял на его месте?

– Ты бы точно не устоял.

– Да не могло быть иного исхода, как вы не поймете! Там – не могло! Никто не воспринимал вас не то что полноправным хозяином сокровищ, вы человеком-то там ни для кого не были. Вам следовало, стиснув зубы, терпеть, молчать и ждать шанса. Однажды он бы вам обязательно представился, но какого ж черта вы распустили язык?!

– Что ты можешь знать о шансах, не побывав в том аду и минуты?! Однажды я бы сдох от лихорадки, вот что было бы однажды, сукин ты сын. Даже хуже, сын лгуна и вора, вот ты кто, так что лучше молчи о том, чего ты никогда не поймешь!

Одним словом, переговоры зашли в тупик. Но это всего лишь эмоции. Когда он всё обдумает, то поймет, что деваться некуда. Главное сделано, он узнал мои условия, и ждать большего от первой встречи неразумно. Я встал.

– Думайте, мистер Смолл. Я сделал вам предложение и буду ждать ответа через неделю здесь же, в это же время. Это еще не всё, что нам надо обсудить. Как только дадите согласие, перейдем к самому интересному.

В указанное время он уже ждал меня. Да, он согласен. Пополам. Я и не сомневался в его решении. И конечно же, его разбирало любопытство от моих заключительных слов. На это я и рассчитывал. Инструмент требует должного обращения. Брать в руки основательно, без спешки, – одно из условий, которые я учитываю наряду со свойствами инструмента. Осмелится ли кто-то после этого утверждать, что мое отношение к людям исключает уважение?

В ту встречу Смолл узнал о том, что вторая половина – лишь моя и ничья больше. Дочь Морстена останется не у дел, а родному брату суждено умереть. Каторжник, помогавший сикхам убивать Ахмета, повидавший реки крови во времена мятежей, сотрясающих Бенгалию, смотрел на меня с неподдельным ужасом. Наивный, что мне твои реки! Во все времена история богатств – это море, океан крови, где не составит труда утопить все сокровища мира. Я, джентльмен, со всем своим упредительным обращением и безупречной манерой речи, был чудовищем в его глазах, превзойдя все его представления о том, как страшно может пасть человек. И ему предлагалось стать сообщником такого человека! Когда он вынашивал план мести, его решимость питали гнев и обида. Теперь он столкнулся с логикой холодного разума, согласно которой самый близкий по крови человек не провинился, но мешал, и этот довод для разума, оказывается, мог быть убедительнее самого железного доказательства. Первая реакция была предсказуемой. Не буду описывать здесь ту брань, что полилась на меня. Смолл замахнулся здоровенным кулаком, но спохватился и выскочил из таверны. Упускать его было нельзя. Я нагнал его на глухой улочке, коих много на окраине предместья. Вокруг, по счастью, не было ни души.

– Зачем же вы так кипятитесь, дружище?! Еще недавно вы преспокойно намеревались пустить мне кишки наружу, а до этого – прикончить моего отца.

– Твой отец заслужил это. И ты, я вижу, не лучше. Твоего брата я не знаю, и убивать его…

– Помилуйте, кто говорит мне такое! В конце концов, когда вам предлагали вступить в сговор и убить Ахмета, вы не были столь щепетильны.

– Я тысячу раз пожалел об этом. Или ты думаешь, что там, на островах, меня снедала лишь злоба и отчаяние за собственную погубленную жизнь? Я помнил и о чужой. Случается, грешники раскаиваются.

– Но сокровища убиенного вам по-прежнему не дают покоя. Бросьте лукавить, Смолл. Мы с вами оба не агнцы божие, а я вам предлагаю дело. И убивать вам, поверьте, не придется.

Воспользовавшись тем, что он, запыхавшийся, был вынужден остановиться, я обрисовал ему основные черты своего плана. Всё то, что ему так претит, я беру на себя. Но ему придется тоже хорошенько поработать. Приманка для полиции – это вам не шутка! Но пусть скажет спасибо, мною кое-что придумано, чтобы пустить ищеек по ложному следу.

– Поймите, мистер Смолл. Судьба моего брата не в ваших руках, а в моих. Если вы думаете, что, отказывая мне сейчас, спасаете ему жизнь, то вы заблуждаетесь. Я всё равно сделаю это, пусть и без вашей помощи. Но тогда я не вижу причин делиться. Я деловой человек и делаю вам предложение. Я потратил уйму сил и потрачу еще невесть сколько, чтобы разыскать этот проклятый сундук. Но и вы должны отработать свое, как же без этого? На вашу душу, если вы так о ней печетесь, грех не ляжет. Вы лишь обеспечите мое алиби, без которого начинать всю эту опасную затею мне просто нет смысла.

– Но разыскивать-то за убийство будут меня!

– Естественно. Вы собирались, получив сокровища, отправиться в Америку, так? Ну вот и поезжайте. У нас предостаточно времени обдумать детали, в том числе и то, как обеспечить вам безопасное бегство. Не переживайте, я вас не брошу, иначе вы выдадите меня сразу же, как только попадетесь. Сейчас мне от вас нужно только одно – ваше согласие участвовать в деле. Мы должны стать союзниками, а не врагами.

– Ты дьявол, хитрый дьявол! – прохрипел он, и впервые в голосе этого могучего человека мне послышалась беспомощность. – В точности как твой отец. Но он обманул меня, и это стоило мне стольких лет в неволе. Почему же я должен верить тебе?

– Потому что я всё обдумал. И у меня нет другого выхода, как и у вас. Мы нужны друг другу. Конечно, я мог бы, завладев сокровищами, попытаться скрыться от вас. Но надеяться уйти от того, кто сумел сбежать с каторги, преодолел полсвета и загнал в могилу моего отца, даже не тронув его и пальцем, означает проявить безнадежную глупость. Я не хочу повторить его судьбу и жить в ожидании, что однажды придет бумага с вашими дурацкими значками. Они хоть и смешны, но за ними всё серьезно. Да и не желаю я бегать как заяц. Деньги мне нужны здесь, я хочу жить и процветать на этой земле и поэтому предлагаю честную сделку.

Настал решающий момент, Смолл колебался. Он уже не пытался отправить меня в преисподнюю и даже не требовал, чтобы я замолчал. Я видел, что зерно сомнения посеяно, впрочем, это не вызвало во мне особой гордости. Когда имеешь дело со столь благодатной почвой, сгодятся и куда более скромные навыки земледельца. К следующей нашей встрече его жадность всё сделала за меня. Вся его честность была вынуждена убраться с глаз долой. Не послал ли ее хозяин туда, где следовало, по его уверениям, находиться мне, если земля подо мною, вопреки его угрозам, по-прежнему не разверзлась? Еще немного уговоров, и в конце концов он согласится на всё. Неожиданно его упрямство проявилось там, где я не ожидал заминки. Сколько я ни упрашивал его перерезать горло уже покойному Тадеушу, убеждая, что тому уже будет всё равно, он категорически отказывался, глядя на меня с неподдельным отвращением.

– Но послушайте же, мистер Смолл, – втолковывал я ему, – ваша задача не только обеспечить мне алиби, но и отвлечь на себя полицию. Не буду притворяться и убеждать вас, что вы ничем не рискуете. Ваша часть дела очень опасна, как, впрочем, и моя. Только вы устремитесь на юг и вскочите на отплывающий корабль, а мне сидеть здесь. Собственно опасности закончатся для вас, едва вы выберетесь из Норвуда. Но мы не можем представить моего брата полиции просто умершим. Тем более что мы инсценируем ограбление. Мой брат будет тихо и мирно отравлен, но этот способ устранения слишком специфичен, и если он будет установлен, то мне конец. Значит, следует замаскировать его другим. Я не из кровожадности требую от вас кромсать неживое уже тело. Необходимо во что бы то ни стало отвлечь внимание полиции от подлинной причины смерти.

Он задумался и долго не отвечал, как мне казалось, всё так же отыскивая отговорки. Но когда он заговорил, я понял, что голова его работает как надо. Он предложил неожиданное решение.

– Мне вспомнилось кое-что. Когда я гнил в тех проклятых местах, вокруг полно было разговоров о смертоносном оружии. Его использовало местное племя. Эти злобные уродцы плевались отравленными шипами какого-то растения.

– Ядовитыми были сами шипы?

– Нет, их пропитывали особым варевом. Доктор, лечивший меня от лихорадки, рассказывал, что его получали из рвотного ореха. Я запомнил название.

Еще бы! Мне бы оно тоже запомнилось, проживи я хоть день той тошнотворной жизни, что выпала ему. Но главное, сама идея была великолепна и, кажется, могла сгодиться для моего плана. Естественно, туземцы и не догадывались, какая сила помогает им убивать их врагов. Злой дух – такое объяснение их устраивало, если они вообще задавались подобными вопросами. Однако в Европе уже давно известно, что в семенах рвотного ореха – растения, в изобилии произрастающего в местах, из которых вернулся мой новообращенный сообщник, – содержится стрихнин. Несмотря на способность растворяться в воде и спирте, алкалоиды давно уже не представляют собой тайну для медицины. Так что, если б только затеялось вскрытие и подробное исследование тканей жертвы, шансов на то, что яд не будет обнаружен, практически не осталось бы. Потому я и уговаривал Смолла устроить кровопускание, чтобы никому не пришло в голову искать отравление там, где всё указывало бы на работу мясника. Но теперь, после его подсказки, я понял, что лучше применить более тонкую и эффективную подмену. Нужда скрывать отравление отпала. Пусть яд будет обнаружен. Достаточно будет обмануть всех насчет способа его введения. Его мне Смолл уже описал. Выстрел из оружия, которое он мог запросто подсмотреть у туземцев и привезти с собой. Как и яд. Тот, что своим происхождением укажет направление для розысков полиции. Если стрихнин будет найден на мнимом орудии убийства, отпадет необходимость исследовать тело, а главное желудок. Остальное довершит рассказанная «Тадеушем» история о Джонатане Смолле, которую ему когда-то поведал покойный майор Шолто. Братоубийство испарится, его место займет роковой финал охоты беглого преступника на беззащитного сквайра в самом сердце доброй старой Англии.

Последний шаг Смолла значил многое для меня. Я убедился, что он окончательно принял свою роль. Заполучив помощника в опасном деле, я уже не терял времени даром. Остальное вам известно. Идея с колодкой принадлежала мне, а изготовил ее он сам. Вышло здорово, и это был первый и последний раз, когда мы с ним весело провели время. Говорят, смех сближает. Возможно, это окончательно лишило его осторожности. Он хохотал, представляя себе незадачливых полицейских, столпившихся в недоумении у прервавшейся цепочки характерных отпечатков. Мой смех звучал тише, но в чем-то сильнее, так как комичную компанию глупцов дополнял и этот хохотун, которому наблюдать сбитых с толку бобби пришлось бы разве что со дна Темзы. Я и сейчас не вижу вины в том, что так обошелся с ним. Что поделать, если по соображениям целесообразности в его роль входила и возможная смерть? Возможная, так как какие-то шансы против Смита у него всё же оставались, и я проникся бы к нему куда большим уважением, если бы он сумел ими воспользоваться.

Только после того как все приготовления были закончены и оба моих сообщника посвящены каждый в свою часть плана, я сообщил брату о найденном кладе. Счастливый Тадеуш примчался, когда западня была готова встретить свою жертву. Я позволил ему напоследок полюбоваться сокровищами. Еще в пору его жизни в Норвуде я готовил ему успокаивающие препараты для его вечно взвинченных нервов. Он привык полагаться на меня и принял стакан с доверием, словно дитя из рук матери, по-прежнему не отрывая взгляда от ларца. Я долго настраивал себя на то, что мне придется пробыть с ним и наблюдать его кончину от начала и до конца. Бросить его я не мог. Необходимо было убедиться, что это свершилось и прошло без свидетелей. Но всё оказалось гораздо страшнее и мучительнее для меня. Несколько раз я почти терял самообладание и готов был убежать оттуда, только чтобы не видеть его несчастного лица, умоляющих глаз и тянущихся ко мне слабых рук. Тадеуш был ребенком и умирал им. Он так и не сумел выказать ни ненависти, ни воли к сопротивлению. Мне едва хватило духа быть с ним, и всё это время я шепотом уговаривал его посидеть спокойно, обещая, что вот-вот ему станет лучше. В какой-то момент я был готов даже отказаться от задуманного, если бы можно было что-то поправить. Не знаю, сколько прошло времени, но наконец всё было кончено. Я сидел рядом совершенно без сил, потрясенный произошедшим, осознавая, что сделанного не воротишь. Предстояло поскорее удалить из комнаты все улики, переодеть его в мою одежду и самому облачиться в его расписные индийские тряпки. Для всего этого требовалась спокойная ясная голова, а меня захлестнули сумбур и паника. Кроме того, нужно было пройти мимо слуг, не вызвав подозрений, а из зеркала на меня взирала белая как простыня маска с черными дырами вместо глаз. Взвинченность от ужаса содеянного сменилась апатией. Мне ничего уже не хотелось. К чему стремиться? И зачем все блага, если я не в состоянии представить себе свою дальнейшую жизнь? Никогда я не был так близок к раскаянию. Много раз, готовясь к самому запретному деянию, я спокойно говорил себе, что стена, разделяющая человека и грех, воздвигнута святошами, чтобы человек оставался в заточении, не только не смея стремиться к свободе, но не имея даже представления о ней. Что стена эта не более чем обман, дабы руки оставались связанными; мираж, только наоборот, отпугивающий, заслоняющий истинный порядок вещей. И что эту стену даже не придется преодолевать, карабкаться по ней. Достаточно лишь осознать ее иллюзорность и спокойно двигаться к ней до конца, и так запросто пройдешь сквозь нее, как через туман. А там, за ней, всё по-другому. Мир не рухнет – ни для меня, из-за того что я посмел это совершить, ни сам по себе, из-за того что лишился такого бесполезного существа. Мир выстоит, и это будет практическим подтверждением теоремы, которую в теории я уже давно доказал. Законы жизни мало открывать, нужно иметь мужество им следовать. Я это сделал. И не понимал, что со мной происходит. Меня придавила такая тяжесть, что я сидел напротив коченеющего брата такой же парализованный, и так мы, две неподвижные фигуры, пробыли вблизи друг друга черт-те сколько времени.

Не сомневаюсь, еще немного – и я бы отправился в полицию с признанием. Но ларец спас меня. Я бросил в его сторону случайный взгляд и вдруг ощутил, что не могу отвести глаз. Обратив всё внимание к сокровищам и вбирая в себя их ослепительный блеск, словно целебный дух, я почувствовал, что оживаю. Удивительная энергия, придавшая мне сил сначала убить, а затем возродиться. Через час я покинул кабинет, оставив у окна лампу – условный знак для Смолла. Наступало его время. После того, что мне пришлось сотворить и пережить, его участие в моем плане казалось мне несоизмеримо малым, просто ничтожным и недостойным того вознаграждения, которое ему само приплывет в руки. Пусть и ненадолго.

Собственно, это всё. О своем сговоре со Смитом я рассказал на допросе. Таким образом, мы поделили с ним поровну всё: и клад, и лишние жизни. Богатство и грехи. И, если б не его спешка, мы были бы счастливцами, которым доступно всё, чем только ценна жизнь. Когда я узнал, что его схватили и нашли у него ларец, мне стало ясно, что добром это для нас не закончится.

Поначалу, изображая Тадеуша перед мисс Морстен и Холмсом, я сосредоточился на роли, стремясь к правдоподобию игры вовсе не из тщеславия или склонности к лицедейству. Для меня это была просто работа, которую в моих же интересах необходимо выполнить качественно. В тех местах, где знали моего брата и где я появился под новым именем, чтобы обеспечить себе алиби, всё сошло гладко. Значит, какие-то ключи к его образу я всё же сумел подобрать. Без лишнего актерства, но со способностью вглядываться не только в то, что приятно глазу, но, главным образом, в то, что полезно делу. Но затем, когда всё от меня зависящее было сделано и осталось лишь ввериться судьбе и надеяться, что полиции не удастся распутать мои узлы, со мной стало происходить то, к чему я оказался не готов. Я словно превратился в камень, сделать глубокий вдох стало трудно. Очень вовремя подоспели крупные неприятности. Закрутившаяся вокруг меня круговерть явилась спасением, отвлекла от дурных мыслей и заставила приложить все силы для борьбы, так что я на некоторое время позабыл, что отныне я камень. Первый арест, освобождение и почти тут же снова давление, усилившееся с появлением в деле Лестрейда. Как некстати ухватил он Смита! Я опять арестован, но теперь всё проиграно, и эта чертова тяжесть снова не дает дышать. Подозреваю, что так сказалось на здоровье нервное расстройство, случившееся со мною в ночь убийства. К причинам духовного свойства, в частности раскаянию, расплате и тому подобному, я отношусь с большим скепсисом. Даже если я неправ и меня после смерти ждет малоприятный сюрприз, опять же нет смысла размышлять об этом раньше времени, потому что в таком случае сама возможность огорчиться этому будет означать способность как к восприятию, так и к осмыслению. Так что будет еще время уделить этому внимание. Думаю, это всё же обыкновенная физическая болезнь. Мне даже обещаны услуги врача. Право, я растроган, и всё же мне неудобно, что все его старания нужны лишь, чтобы я взошел на виселицу с более здоровым цветом лица. Есть выход разумнее, и вам, джентльмены, придется извинить меня за то, что я им воспользовался».

На этом месте записи Бартоломью Шолто, теперь уже взаправду покойного, заканчиваются. Любопытно, что он ни словом не упомянул о полученном им письме от мисс Морстен. Его содержание, как и причины молчания Шолто по этому поводу, так и остались невыясненными. Что это было? Какие отношения их связывали? Возможно, ничего особенного. Рано или поздно ей следовало догадаться, откуда высылался жемчуг, и тогда, очень может быть, по незнанию она коснулась опасной темы в той форме, что впоследствии могла быть истолкована нелицеприятно для нее, и Шолто перед смертью решил отдать последний долг женщине, которую ни во что не ставил. Или, напротив, в случае их сговора он намеренно в своих признаниях так пренебрежительно отзывался о ней, чтобы отвести от нее подозрения? В любом случае самое большее, в чем можно было бы ее даже не уличить, а только заподозрить, заключается в побуждении любовника к преступным действиям. Организация и исполнение преступления, вне сомнений, принадлежали Бартоломью Шолто.

В заключение скажу, что удивительное норвудское дело завершилось самым невероятным образом, принеся очередную загадку тогда, когда уже, казалось, ничего подобного случиться не могло. После ареста Бартоломью Шолто мисс Морстен оказалась единственной оставшейся на этом свете владелицей сокровищ. Разумеется, я помнил о данном Холмсу обещании позволить доктору Уотсону лично доставить ларец с сокровищами их клиентке. Логика такого жеста была понятна, а сам он вполне ожидаем. Опасаясь, что его роль в ее глазах предстанет не слишком внятной, Холмс решился скрасить скромное впечатление от своей работы своеобразным финальным парадом. Но когда мне стали известны подробности насчет того, как всё было обставлено, я впал в ступор. Уж больно организаторы мероприятия переборщили с пафосом. Только этим можно хоть отчасти объяснить, почему для перевозки ларца был избран катер. Возможно, мисс Морстен по замыслу Холмса должна была стоять на берегу и всматриваться вдаль или находиться на другом катере, которому предстояло встретиться с первым посреди реки. Не исключено, что эта затея символизировала собой пресловутую погоню за «Авророй», которую ее участники вспоминают с особенной теплотой. Теперь уже нет смысла копаться в деталях этого абсурда, тем более что в части мисс Морстен процедура в итоге была упрощена и она принимала процессию у себя дома. Однако наибольшее недоумение вызвал у меня тот факт, что главная роль досталась не кому-нибудь, а доктору Уотсону. Именно он составил дуэт с ларцом в столь ненадежных декорациях. Чем руководствовался Холмс, который не мог не понимать, что таким выбором подвергает собственную затею колоссальному риску? Еще не догадываясь о его намерениях, я заранее проникся чем-то вроде нехорошего предчувствия, но понимал, что наша договоренность является главным условием его молчания и что нарушить ее будет стоить мне слишком дорого (впоследствии его поведение подтвердило эту мысль). Но со смертью Бартоломью Шолто суд лишился главного обвиняемого, от которого справедливо было ожидать яростного оспаривания добытых следствием улик и показаний свидетелей. Подвергнуть испытанию стойкость Мак-Мурдо теперь было некому (Мордекай Смит не в счет), и я понял, что у меня развязаны руки. Соблазн был так велик, что я непременно поддался бы ему. Но вышло так, что Холмс, будто предвидя такую опасность, явился напомнить о себе и, не застав меня (в награду за раскрытое дело мне был предоставлен недельный отпуск, который я провел вдали от Лондона), имел разговор с Бартнеллом. Первым неприятным открытием для суперинтенданта стал факт моего уговора с Холмсом, заключенного в обход начальства. Разумеется, Бартнелл, избегнувший посвящения в то, насколько скользки обстоятельства заключения такой сделки, предпринял всё возможное, чтобы пресечь ее совершение, но тут же не без помощи Холмса сделал еще одно открытие – что к нему заявился с требованиями не кто иной, как тот злополучный вор, чье успешное бегство от полиции с таким удовлетворением описывал тот самый инспектор, заключивший от имени Скотленд-Ярда упомянутую сделку. Тот самый инспектор, который, на его счастье, в тот момент находился где-то вне досягаемости для разъяренного суперинтенданта. Вместо того чтобы ответить наконец за всё сполна, а заодно и разгрести ту кашу, что заварил на пару с Холмсом – тем самым вором, что, по заверению того самого инспектора, дал слово проглотить язык, а вместо этого распустил его настолько, что взялся угрожать оглаской. Придя в бешенство еще и оттого, что натиск Холмса вынудил его изворачиваться, Бартнелл одновременно с яростью испытал и нешуточное опасение ответственного лица и потому обратился к Андерсону. Затем они вдвоем устремились к Однорукому (начальник лондонской полиции главный комиссар сэр Эдвард Брэдфорд потерял руку еще в свою бытность в Бенгалии, во время охоты, когда на него бросилась тигрица. – Примеч. ред. газеты «Финчли-ньюс»). Решение далось нелегко и не сразу, однако более всего сказалось желание всеми правдами и неправдами избежать скандала, а Холмс набрался наглости и заявил, что готов устроить именно это. Помня о его укрепившихся за время темзенской регаты связях с газетчиками, наверху дрогнули. Разумеется, решение немедленно отозвать из отпуска виновника сего унижения трудно назвать достойной компенсацией для лиц такого калибра. При всем самоуважении я никак не могу считать себя сопоставимой фигурой рядом с такими людьми. Так что, думаю, причиной моего отзыва явилось внезапное возникновение эмоций, которым потребовался выход. Однако на мои розыски ушло некоторое время, так что я не поспел ко времени основных событий и могу судить о происшедшем только с чужих слов. В частности, констебля Триглза, вечного дежурного на входе в департамент, довольно пожилого человека. Почему было решено именно его отрядить в помощь доктору Уотсону – отдельная загадка. Думаю, любой другой на его месте настоял бы на том, чтобы сокровища отправились в Лоуэр-Камберуэлл куда более привычным способом.

Но самая главная ошибка была допущена при передаче ларца. Притом, что Триглз вручил доктору ключ, он почему-то не открыл ларец в присутствии этого недотепы и не продемонстрировал его изнутри. Таким образом, приходится констатировать, что нет никаких доказательств, а без них и уверенности, что ларец в момент передачи в руки доктора был полон или хотя бы не абсолютно пуст. Но именно пустым он оказался, когда его открыли перед несчастной мисс Морстен в доме миссис Форрестер.

Триглз показал, что всю дорогу не спускал глаз с доктора и не сомневается в его непричастности к пропаже. Естественно, в свою очередь я тоже далек от мысли, что доктор Уотсон является участником дерзкого ограбления. Для этого нужно хоть что-нибудь из себя представлять. И всё же я нисколько не удивлен, что именно он замешан в этом дурацком представлении. Есть что-то неуловимо общее между ним и ситуациями подобного рода. Слишком уж часто первое не может обойтись без второго, чтобы не заронить предположений о причинно-следственной связи. Что ни говори, доктор – счастливый обладатель такой же всеобъемлющей пустоты внутри себя, какую наблюдал с разинутым ртом в сундучке, когда распахнул его перед невестой. Счастливый, потому что эта самая пустота позволяет ему при всех его катастрофах неизменно пребывать в самом замечательном расположении духа. С чем я его и поздравляю. А заодно склоняюсь к мысли, что произошел какой-то дикий вздор, в котором эти два по-своему дополняющие друг друга джентльмена напрочь запутались.

На катере помимо них находился только его владелец. Его данные проверены. Он лично управлял катером и также был на виду у Триглза. В общем, констебль Скотленд-Ярда оказался специфически полезен: он пригодился ровно для того, чтобы снять все подозрения с посторонних и перенести их в наши стены. Благодаря чему разбирательство приобрело куда более серьезную и даже опасную тональность. Никогда еще ограбления, кражи и просто исчезновения улик или имущества не случались в пределах департамента. Уже то, что вероятность такого факта признана реальной, нанесло непоправимый ущерб репутации Ярда. Расследование в разгаре, однако, что странно, вновь, как и вначале, обходится без моего участия. Так что в моей личной судьбе норвудская история совершила забавный круг. Только тогда я остался в стороне по чистой случайности (Джонс первым узнал об убийстве в Пондишери-Лодж и выпросил дело, наивно полагая, что на нем сделает себе имя), а теперь происходит нечто совсем уж занятное. Быть срочно отозванным только для того, чтобы получить разнос и целую гору всевозможных бумажек, которые мне теперь приходится разгребать, тогда как я готов рвать и метать, рыть землю, лишь бы только найти снова эти проклятые сокровища, – это одновременно напоминает мелкую месть и в то же время кажется слишком недальновидным решением, если только не случилось чего хуже. Бартнелл, сколько б ни ворчал, знает мне цену и отказываться от моих услуг, тем более в ситуации, когда пошатнувшееся реноме породило во мне исключительный энтузиазм, без серьезных оснований не стал бы. Я и сам вынужден признать, что мое обещание Холмсу явилось стартом последовавшего абсурда, так что получается, что я действительно до некоторой степени приложил руку к этому загадочному исчезновению, однако всё же хочется верить, что в своих предположениях суперинтендант не зашел настолько далеко, чтобы воспринимать это чересчур буквально. О том, что меня, мягко говоря, недолюбливают, известно давно. Идею с моим соучастием повертят хотя бы для виду, не особенно веря, и отставят, заодно оттянув, насколько можно, мой шанс на реабилитацию делом. А потом случится неизбежное – меня позовут. В этом нет никаких сомнений. В ситуациях по-настоящему сложных, тем более критических, никогда еще не обходились без Лестрейда.