Из дневника доктора Уотсона

Судя по всему, поиск места был проведен весьма тщательно. Во всяком случае, Холмс вернулся только поздним вечером. Да не один, а с громадным бесформенным мешком. Под его весом мой обычно высокий друг согнулся в три погибели. Из-за того, что его рост уменьшился во столько раз, а также из-за этого мешка я сначала даже принял Холмса за старьевщика и захлопнул входную дверь перед его носом. Потом я принял его за настырного старьевщика (когда он позвонил еще раз) и уже собирался ему нагрубить. И только тогда выяснилось, что прибыло мое снаряжение. Поведав об этом сдавленным голосом, прежде чем я успел вновь закрыть дверь, Холмс затащил мешок в гостиную и бросил на пол. По тому, как он рухнул в кресло, я понял, что ему требуется передышка, и принялся сам извлекать из мешка причудливые предметы. Некоторые из них были совсем незнакомыми, а некоторые до боли напоминали кое-что из домашней утвари, например чайник, совок или утюг.

– Вы определились с местом? – спросил я, чувствуя, что начинаю проникаться заинтересованностью к географической составляющей нашего мероприятия. Представив на себе эти предметы, неважно, в какой последовательности и где именно, я нашел свой будущий вид не то чтобы неприличным, скорее слишком научно-передовым. Вкусы неподготовленного обывателя неизбежно пострадали бы от такой встречи с шагнувшим далеко вперед прогрессом, а значит, коль Холмс взывал к моей ответственности, я просто обязан был подтвердить ее одним из пришедших мне в голову способов. Либо облачиться в водолазный костюм, будучи недоступным для людских глаз, то есть уже на дне, что, конечно, представлялось мне маловероятным, потому что я не знал, как это сделать даже здесь, либо сигануть в воду где-нибудь подальше от берега, чтобы взоры любопытствующих зевак хотя бы не рассмотрели мой маскарад во всех подробностях.

– Аккурат под Воксхоллским мостом.

– Почему именно там? – спросил я с досадой, так как Холмс назвал отнюдь не самое пустынное место.

– Потому что я в первую очередь думаю о вас, дружище.

– Вот как? – удивился я, так как при всей моей уверенности, что я только что был занят тем же самым, не приходилось сомневаться, что наши идентичные занятия совершенно разошлись в результатах.

– Посудите сами. Чем точнее нам удастся зафиксировать место сброса, тем легче вам будет обнаружить ларец. В идеале вас следовало бы спустить под воду прямо на него. Но как это сделать?

– Можно выбросить буй, – предложил я.

– Пойдут пересуды, откуда он у вас так вовремя оказался под рукой, – покачал головой Холмс. – Необходимо исключить малейший повод для слухов о том, что мы всё это подстроили.

– Сложно совершить ту оплошность, что вы мне так упорно навязываете, без возникновения справедливых подозрений. Всем известно, что я достаточно собранный и дисциплинированный человек, предпочитающий, кстати, как я вам уже говорил, сухопутное передвижение.

– У вас будут скользкие пальцы.

– Это еще почему же?

– Слишком привязанные к сухопутному передвижению, они вспотеют от страха их хозяина провалить дело.

– Этого недостаточно, – спокойно, но решительно возразил я. – Так можно уронить ларец разве что себе на ногу, но никак не за борт.

– Сильная качка сместит ларец к самому борту.

– Разве я буду не в каюте?

– Я уже присмотрел для вас катер. Небольшой, без каюты, так что придется вам, друг мой, пропутешествовать на палубе. Вы попытаетесь отодвинуть ларец подальше от греха, то есть от борта, и на какую-то секунду…

– Откуда вы знаете, что будет качка?

– Ваше волнение слишком велико, чтобы не передаться окружающим. Ближе всех к вам окажется река.

– И констебль.

– Главное, чтобы ему не передалось ваше излишнее любопытство и придирчивость. Учтите, он должен увидеть всё, но не понять ничего. Так что вам придется сначала привлечь к себе его внимание каким-нибудь громким звуком, например споткнуться и выругаться, а затем очень правдоподобно поднять ларец и, подойдя к борту вплотную, на вытянутых руках некоторое время подержать его над водой.

– Как долго? – спросил я с сомнением. – Если это такой способ унять боль в ушибленной ноге…

– Хватит и секунды, – недослушал меня Холмс. – Долго ли до беды с такими скользкими пальцами!

– По-вашему, это правдоподобно? – спросил я со злостью. – То есть тот факт, что доктор Уотсон выказал себя полным кретином, не вызовет ни у кого…

– Всё зависит от исполнения, Ватсон, а я уже не раз имел возможность убедиться, что актерская жилка у вас в крови.

– Всякий раз, когда возникает необходимость убедиться в чем-то не только вам, но и мне, вы находите у меня соответствующие таланты, – возразил я, впрочем, уже без прежней настойчивости. – И всё же, достанет ли мне этой жилки, чтобы убедить констебля и остальных, если я возьмусь правдоподобно спотыкаться, ругаться и простирать руки над рекой, уже будучи облаченным в изобретение мистера Фодена? Не вызовет ли такое нетипичное одеяние для этого времени года и вообще невольные ассоциации у присутствующих о некой заблаговременной готовности?

– Ни в коем случае! – всплеснул руками Холмс. – Костюм вы наденете позже. Он будет припрятан неподалеку, так что всё будет выглядеть как абсолютно случайное происшествие. Вы велите повернуть к берегу и, пристав к нему с крайне озабоченным видом, увидите меня.

– Вы тоже будете неподалеку?

– Да. По чистой случайности.

– А у кого из нас будет крайне озабоченный вид?

– Разумеется, у вас. Не я же так опростоволосился с сокровищами! Я и догадываться не буду, предположить даже не смогу, что вы отмочили такое. Так что вам придется срывающимся от волнения и первоначальной растерянности голосом посвятить меня в свой конфуз…

– Замечательно, – резюмировал я ровно с тем запасом оптимизма, что мог создаться при подобном раскладе.

– …который окажется только предтечей вашего невероятного подвига, который, в свою очередь, всё искупит с лихвой. Так что я до некоторой степени даже завидую вам. Вы попадете в газеты, а не я.

– Восхитительно, что и говорить. Уже горжусь собой.

– Первоначальная растерянность сменится решимостью, – уважение в тоне Холмса продолжало заметно прибавляться. – Вы быстро возьмете себя в руки, но не в голые – так сокровищ не добыть, – а облаченные в водолазные рукава водолазного сюртука или, как это правильно назвать… пальто не пальто, в общем в то самое, что я вам привезу. Громко, чтобы все слышали, я успокою вас, что знаю одного человека, который как раз недавно так, на всякий случай, приобрел себе водолазный костюм. И поеду за ним.

– За кем?

– За костюмом.

– Так вот же он, – удивился я и на всякий случай показал Холмсу на мешок, всё еще не опорожненный, хотя, как мне казалось, уже полчаса мы только тем и были заняты, что вынимали из него всякую всячину. – Вы же только что привезли его, Холмс. Зачем ехать к тому человеку?

– Вы не поняли. Я и поеду сюда. Но всем скажу, что поеду к тому человеку. Потому что если я скажу, что поеду сюда, то получится, что тем человеком, который как раз недавно так, на всякий случай, приобрел себе водолазный костюм, является кто-то из нас с вами. А это, как ни крути…

– Вызовет зависть.

– Подозрения, Ватсон, что в тысячу раз хуже! Вы меня подождете, и я мигом обернусь.

– А я за это время благополучно забуду место падения, – заключил я.

– Именно по этой причине я и остановил свой выбор на мосту… мосте… в общем, на одном из наших замечательных мостов. Замечательны они тем, что у них имеется всё необходимое, чтобы привязать нужную точку, как говорится, к системе координат. На плоскости нам понадобится пара отметок. Поперечную, характеризующую удаленность от берегов, я беру на себя.

– Каким образом? – спросил я.

– Я буду стоять ровно посреди моста, то есть на одинаковом расстоянии от набережных. Держите курс строго на меня. Оказавшись под верхней точкой центральной арки, вы соблюдете симметрию. Бросать старайтесь непосредственно под западным или восточным краем фермы. Это будет продольная отметка.

– Она за мной?

– Мистер Фоден вас подстрахует на случай, если вы что-то упустите.

– Он тоже с нами? – удивился я.

– Да, будет стоять на южной стороне.

– Мне показалось, он не рвался нам помогать. Как это вы его уговорили?

– Задатком.

– Что?! – вскричал я.

– И немалым, признаться. Я пытался склонить его к разовой аренде, но он согласился только на то, что мы полностью выкупим у него его самое совершенное изобретение. Пришлось внести половину цены.

– Господи! – прошептал я горестно. – И всё это ради того, чтобы мои руки всего только раз простерлись не в ту сторону!

– Ошибаетесь, Ватсон, – отчеканил Холмс ерническим тоном. – Всё это ради того, чтобы ваши неуверенные руки не только простерлись, но и дотянулись наконец до той самой благословенной стороны. Где вас ждет не дождется, как и своих сокровищ, конечно, замечательная девушка. Благородная, с чутким отзывчивым сердцем на такое поведение. Когда же вы научитесь играть по-крупному! Куш, из-за которого все хлопоты, в десятки, сотни тысяч раз больше тех трат, что вы так трогательно оплакиваете. Наш задаток – тьфу, ничто по сравнению с тем, что нас ждет в будущем! Вас, черт возьми! Почему вы так упорно стараетесь это не понять?!

– Потому что, если всё сложится настолько удачно, что я успею уже через три дня перебраться в какой-нибудь свободный дворец или замок, вряд ли мне удастся прихватить вас с собой. Мне-то что? Вам здесь жить!

– А что у нас через три дня? – полюбопытствовал Холмс, слегка нахмурившись.

– У нас, Холмс, через три дня очередной расчет с миссис Хадсон. Боюсь даже спросить, как отразилось ваше сегодняшнее «тьфу» на наших финансах. Простите, ваших, потому что мне, будущему миллионеру, не следует занимать себя такими пустяками.

– Поверьте мне, – улыбнулся Холмс со знающим видом, – к тому моменту, когда подойдет срок беседы с нашей милейшей хозяйкой, у нас появится широчайший выбор недвижимости. Мы можем выкупить ее квартиру или весь дом целиком с кварталом в придачу. И сдать ей ее комнату в аренду. Хотя бы для того, чтобы иметь удовольствие тыкать ей напоминанием о приближении даты очередной уплаты. И потом, почему ваша фантазия писателя не хочет подсказать вам, какие перспективы открывает перед нами приобретение такого невероятного оборудования! Нам будут предлагать за него любые деньги, потому что ни один инспектор Скотленд-Ярда, включая эту треску Лестрейда или вислоусого сома Грегсона, не способен не то что произвести дознание, а даже просто прихоти ради прогуляться под водой. Напрасные надежды! Верно, они держат нас за идиотов, если всерьез думают, что мы променяем на их подачку монополию на борьбу с подводной преступностью!

– А она там есть? – с сомнением спросил я. – Я имею в виду преступность.

– Преступность есть везде, – веско заключил Холмс. – Даже в раю, уверен, не обходится без мелких злоупотреблений вроде недостачи яблок на древе познания. А уж в воде… Вообразите только: следы, свернувшие с суши на дно, дабы сбить с толку преследователей, браконьерские сети, тайники воров и фальшивомонетчиков, хитроумно устроенные на удалении от берега, – и всё это в наше безраздельное пользование! Не говоря уже о подводных уликах и свидетелях из числа коренных обитателей!

«О последнем, если вас не затруднит, поподробнее, Холмс», – непременно попросил бы я, если б не потерял дар речи от его слов.

– Мы научимся брать показания у рыб. Не напрямую, конечно. Речь об опосредованных выводах на основе их поведения, вроде смены окраски или трепещущих плавников. Представьте себе, мирно проплывающий косяк сардин вдруг резко шмыгнул за скалу. Случайность? Ни в коем случае! Или вытаращились глаза у камбалы. Это ж неспроста! Значит, что-то ее потрясло. Какое-то событие. Наша задача – выяснить это.

– Если что-то потрясло ее настолько, что она потеряла дар речи, как же такое выяснишь?

– Почем я знаю! Здесь и сейчас мне это неведомо, как и всем. Но там!.. – Потянувшись в кресле, Холмс мечтательно закатил глаза к потолку. – Там, Ватсон, всё будет по-другому, хотя сейчас, естественно, это выглядит чересчур честолюбивыми прожектами…

– Безумием, если быть точным, – скептически добавил я.

– Если быть несмелым, что еще точнее, – сию же секунду поправил Холмс мою поправку. – Робким, как вы, чтобы в страхе отрицать даже не свершения, а желание их. Чтобы не допустить и мысли о том, что нам, оказывается, вполне по силам перенести профессиональные функции в неизвестную среду и приспособиться, совершенствуясь в новых условиях. Вам это видится фантастичным, как и всякому, кто смотрит из прошлого в будущее. Так зулус с немым трепетом наблюдает воочию неведомое механическое чудище вроде поезда или парового судна. Сегодня нам вручили ключ от будущего, а вы вместо торжественного вступления в неизведанное предпочитаете, как тот дикарь, всё так же таращиться издали, вращая белками глаз от животного ужаса. Очнитесь! Вам, а не кому-то еще – даже не мне, а вам! – предстоит стать пионером, что наведет мост, по которому человечество из уходящей эпохи переправится в грядущий век! Не далее как завтра вы лично первым из всех сыщиков, полицейских, адвокатов и судей с присяжными – да что там! – первым из людей, не считая Фодена, – отправитесь в мир иной, дабы стать посланником этого…

– В какой мир?! – вздрогнул я.

– Я имею в виду нездешний, – пояснил Холмс, – подводный, по сути потусторонний.

– А-а!

Я так ошалел от открывшегося масштаба моей миссии, что на всякий случай заплетающимся языком спросил:

– А сокровища-то забирать или как?

– Разумеется. – Холмс разом обрел взгляд человека, то ли вернувшегося из будущего, то ли спустившегося на землю. – Это будет первым этапом, вашим испытанием, а возможно и…

– Жертвоприношением?

– Перерождением! Вы не узнаете себя. И бросьте хандрить! Всё пройдет наилучшим образом.

– Значит, это… уже завтра? – Я проглотил сгустившуюся от испуга слюну.

– Вы всё поняли. – Холмс ободряюще похлопал меня по плечу. – Расставшись с нашим новоиспеченным компаньоном, я заехал на набережную Виктории. Лестрейда не застал, о нашей договоренности никто и слыхом не слыхивал. Пришлось убеждать куда более ответственных персон. Так что имейте в виду, констебля проинструктируют смотреть в оба. В полдень вам надобно быть там. Когда вам вручат ключ, обязательно убедитесь, что ларец заперт. Не хватало только, чтобы он открылся в самый неподходящий момент.

– Как быть, если констебль возьмется возражать против катера? – спросил я.

– Ему будет велено сопровождать вас до дверей известного вам дома. Выбор маршрута, как и транспортного средства, целиком за вами. Ну, а теперь, если не возражаете, давайте приступим к изучению вашего снаряжения. Времени, сами понимаете, в обрез.

На бюро уместились далеко не все предметы. Самые крупные и массивные Холмс разложил возле камина. Я обратил внимание на два одинаковых. По виду они изрядно смахивали на утюги, но, конечно же, являлись чем-то совершенно иным, специфически водолазным. Я взял один из них в руки.

– Тяжелые. Это зачем?

– Эти пришедшие в негодность утюги мистер Фоден приспособил в качестве грузов, – ответил Холмс. – Они привязываются к ногам, чтобы вы не выбрались назад…

– Я подозревал, что надоел вам, Холмс, но чтобы настолько!

– Чтобы вы не выбрались раньше времени, то есть сразу же, то есть чтобы не всплыли и достигли дна, сами знаете для чего.

– Почему же он не пришел показать мне, как всем этим пользоваться? – посмотрел я на Холмса с недоумением и обидой. – Он же обещал!

– Я всё у него подробно расспросил. Главное, делайте вот так. – Холмс неопределенно и беспорядочно замахал руками. – А остальное стихия доделает за вас.

– Это и есть водолазные пассы? – удивился я и поежился. – Как-то подозрительно напоминают призывы о помощи.

– Не переживайте, сигналы о бедствии вы подать попросту не успеете, так что путаницы не будет.

– А с этим? – кивнул я в сторону всего остального.

– Думаю, тоже, – ответил Холмс после секундной заминки. – Важно определиться, что куда вставляется.

– Например, эта штуковина. Вы знаете?

– Знаю, – уверенно заявил он и почесал в затылке. – Кажется, это называется шланг.

– Надеюсь, вы уточнили у мистера Фодена не только названия?

– В общих чертах, а об остальном несложно догадаться путем примерки. Вот это, кажется, надевается на голову. – Холмс взял в руки предмет, меньше всего ассоциирующийся у меня с моей головой. – По крайней мере, по форме подходит больше остального.

– Но оно квадратное! – воскликнул я.

– Остальное еще более не круглое.

– И оно в пять раз больше моей головы!

– Кто ж виноват, что у вас всё такое неразвитое?! – разозлился Холмс. – Еще помалкивали про свои ноги! Я бы понял ваши претензии, если б оно было в пять раз меньше. – Отшвырнув без должного почтения к сложной технике первый попавшийся ему под руку элемент моей амуниции, он с раздражением посмотрел прямо мне в глаза. – Чего вы добиваетесь, Ватсон? Если не хотите спасти мисс Морстен от внезапно свалившегося на нее несчастья, так и скажите прямо, что…

– Но она пока еще никуда не свалилась… Вернее, оно…

– …что вам наплевать на вашу любовь. Так и скажите без экивоков!

– И если я не полезу в реку, значит, в ней не окажется того, ради чего я туда не полез, потому что в то время я все-таки трясся в кэбе, значит, незачем будет спасать Мэри, потому что не от богатства же ее спасать, в самом деле!

– Вижу, вы уже зовете ее запросто по имени, – ехидно усмехнулся Холмс. – Мэри!

– Не пойму, о чем вы. Впрочем, с вашими превосходящими простых смертных способностями вы, возможно, способны видеть звуки.

– Слышу, пусть так, въедливая вы душа! – гаркнул он, сжав трубку в костлявом кулаке. – Значит, она вам дорога. И вместе с тем вы готовы настолько лишиться совести! Сначала, значит, собственноручно спустить в трубу всё ее состояние… Собственнокриворучно, если точнее…

– В какую еще трубу?! – взорвался я в ответ. – Мы, кажется, определились с пунктом моей окончательной дискредитации! Или у вас есть в запасе изобретатель-трубочист?

– Неважно, – отмахнулся он. – Вот такой вы всегда, узнаю вас! Сначала натворите бед, а потом выкручиваетесь! Заметьте, уронить ларец, значит, вы не против, подумаешь, что ж такого, всего-то полмиллиона фунтов! А вот чтобы искупить грех, собственную вину за ротозейство, пальцем о палец не ударите…

– А это что? – перебил я его не только ради того, чтобы сменой темы завершить этот никчемный спор. Предмет, выглядевший точь-в-точь как веник, вызвал у меня невольное удивление.

– Разуйте глаза, – проворчал он смягчившись. – Это водолазный веник.

– Точно такой же есть у миссис Хадсон, но вы же не станете утверждать, что она пошла по стопам мистера Фодена и втайне вступила в общество подводных изысканий?

– Не стану, потому что у нее совсем не такой. Это особый веник. Им удобно сметать подводный мусор.

– Вы думаете, ларец успеет покрыться пылью, пока я буду его разыскивать?

– Он может покрыться чем угодно, даже вековыми известковыми отложениями, пока вы будете до последнего препираться со мной, вместо того чтобы просто сделать дело.

– Надеюсь, вы озвучили всех участников? – спросил я после некоторого молчания.

– Смотря о какой части действа речь.

– А что, есть разница?

– Конечно. Увертюру не зря просиживают в буфете, наша в лишних зрителях тоже не нуждается. Достаточно констебля, чтобы подтвердил сам факт происшествия. Хоть вы и упрекаете меня в том, что я выставляю вас в позорном виде, как раз ваш героический подъем имущества бедной сиротки я намерен обставить со всей возможной помпой. Так что, уж извините, но вашу славу увековечат и газетчики, и кое-кто еще.

– Будут репортеры?

– Всего один, но зато какой!

– И какой? – поинтересовался я довольно вяло, так как явственно ощущал, что энтузиазм Холмса мне не передается.

– Вы же помните Куиклегза? – тут же подтвердил Холмс мой скепсис.

– Тоже мне журналист! – сморщился я. – Неужели нельзя было обойтись без этого развязного бумагомараки?

– Он единственный, кто не проболтается о предварительной договоренности. Сами понимаете, чем это грозит.

– Господи! – пришел я в ужас. – Вы, кажется, не осознаете весь риск, Холмс! Газетчик, явившийся перед происшествием! Да ведь так всё выплывет на свет!

– Выплывите сами для начала. – Холмс легонько стиснул мой локоть и, глядя мне в глаза с выражением, заменяющим у злоумышленников подмигивание, заговорщически понизил голос: – Говорю вам, этот субъект тем и хорош, что прекрасно усваивает правила таких игр. При всей своей болтливости он, когда требуется, умеет держать язык за зубами. Нам до зарезу нужен очевидец, который сумеет отобразить в скупых газетных строчках всю пышность грандиозного события, то есть заменит неизбежную при таком снаряжении импозантность ваших телодвижений на простую и понятную публике героику.

– А что это еще за «еще»? – спросил я, поразмышляв еще немного.

– Простите?

– Вы сказали, что будет «кое-кто еще».

– Ах да! – оживился Холмс. – Вам знаком оркестр отставных военных, что играет по субботам в сквере Баббингтон?

– Да, я знаю их. Они играли на похоронах бедняжки мисс Бринсноу. Той самой, что скончалась в собственный день рождения. Ей стукнуло где-то примерно восемьдесят девять с половиной, если не ошибаюсь.

– Именно. И, на ее счастье, где-то примерно в голове, потому кончина была легкой. Вам понравилось их звучание?

– Не думаю, что мое мнение стоит принимать во внимание. Главное, чтобы оно устроило виновника события. Но мисс Бринсноу, как мне показалось, не имела ничего против.

– Я тоже отметил, что она вполне смирно пролежала в гробу, не пытаясь поменять позы, – согласился Холмс. – Так вот. У этих дерзновенных стариканов есть необходимый опыт, и я позвал их сыграть на вашем погребении… то есть погружении, так что всё будет очень торжественно. Приготовьтесь, Ватсон, близится ваш звездный час. Пора уже скромному статисту выйти наконец на передний план.

– Надеюсь, то, что именно эти умудренные соответствующим опытом люди будут провожать меня на дно, не более чем совпадение, – изрек я, вспомнив, что и мисс Бринсноу, в свою очередь, прожила всё время вплоть до своих похорон довольно незаметно для окружающих.

* * *

Стоит ли говорить, что в ночь, которая могла стать моей последней возможностью выспаться, я ни на секунду не сомкнул глаз! Моя бессонница носила одновременно признаки возбуждения и досады. Кусая губы, я размышлял о том, что будет вдвойне обидно столько ворочаться с боку на бок и всё равно в итоге утонуть. Так что лучше добиться хотя бы чего-то одного: или уснуть сейчас, или выжить завтра. Но чем больше я пытался заснуть, тем более диковинные мысли лезли в голову. А что, если сон сморит меня прямо во время погружения? И я, подыскав на дне место поудобнее… Мистер Фоден рассказывал что-то про тамошний уют. Услышит ли Холмс мой храп через шланг? Или через толщу воды? Никто еще не храпел со дна реки, во всяком случае при свидетелях, болтающихся на поверхности, поэтому никакие архивы не содержат сведений, как такой звук передается через толстый слой жидкости.

В конце концов я смирился. И хорошо, что не спится. Сонный и апатичный, я проделаю всё как надо равнодушными движениями без лишней нервозности. Позевывая, деловито исполню всё в лучшем виде. Когда же я начал все-таки засыпать, меня охватил страх, что я увижу сон про свое погружение, которое почему-то закончится неудачно. И я утону, захлебнусь во сне ледяной горечью Темзы прямо в постели, погибну раньше, чем успею приступить к своему подвигу в реальном мире. А Холмс, найдя меня утром бездыханным, с забитым тиной ртом, подумает, что я опять всё напутал и погубил наши планы. Я даже думал на всякий случай лечь спать в своем костюме, но поместиться в нем на кровати было непросто. Наверное, такие бредовые мысли лезли мне в голову потому, что я уже практически спал. То есть мне снился один дурацкий сон про то, как я боюсь увидеть другой дурацкий сон.

Наконец забрезжил неспешный октябрьский рассвет, и Холмс застал меня живым и невредимым, только слегка переевшим впечатлений от еще не начавшихся событий.

Чтобы не вызвать подозрений, мы разделились сразу же, и он, кое-как затолкав в два кэба всё то, чему предстояло разместиться на мне, выехал заранее, дабы успеть перехватить оркестрантов, пока те не принялись сотрясать уши посетителей Баббингтон-сквер.

Я же, позавтракав как можно плотнее, чтобы гарантированно достичь дна, отправился в Скотленд-Ярд, отмечая с удивлением, что мой взвинченный мозг всё еще не взялся за выработку успокоительного эфира сонливости. С Лестрейдом мне не повезло, как и Холмсу. Или повезло. Во всяком случае, никто не донимал меня настойчивыми предложениями вновь поставить что-нибудь на что-нибудь. По счастью, я успел вовремя проиграть ему свою самую важную ставку, так что его отсутствие меня нисколько не расстроило.

Когда же мне представили моего сопроводителя и оставили с ним наедине, я испытал такой прилив благодарности, что поглядел на своего визави с нескрываемой нежностью и разве что обнять его не осмелился. Действительно, констебль Триглз оказался сущим подарком, мгновенно расположив меня к себе всеми своими свойствами. Во-первых, это был уже сильно пожилой человек, очень милый старичок, чересчур мирный для полицейского. Приглушить хоть отчасти пасторальные мотивы его внешности оказалась не способна даже суровая униформа. Будь он на полсотни лет помоложе, я бы принял его за переодетого пастушка, а так на меня смотрел в самом грозном случае швейцар или сторож парка. Во-вторых, он выглядел так, будто тоже не спал ночь, но с куда более логичными последствиями, чем у меня. Иными словами, констебль откровенно клевал носом.

Единственная проблема рядом с таким человеком состояла в том, что все хитроумные приемы для привлечения его внимания, которые мы обсуждали с Холмсом, могли оказаться тщетными. Я мог спотыкаться и ругаться сколько угодно, а еще кричать, что на нас движется немного сбившийся с курса океанский дредноут. Даже обдав Триглза фонтаном брызг от бултыхнувшегося сундучка, я не мог быть уверенным, что он хотя бы встрепенется. Боюсь, придется громко и долго орать констеблю в ухо, объясняя, что уже полчаса как ларец перекочевал в Темзу и пора бы уже наконец повернуть к берегу.

Он провел меня в святая святых – кабинет, где на столе стояло то, что я так жаждал увидеть, с тех пор как благополучие любимой женщины и мое собственное слились в моем сознании и составили конкуренцию прежним предпочтениям. Конечно, не при таких обстоятельствах. И не в таком обществе. При виде предмета моих мечтаний (второго после Мэри, конечно!), по всей логике, у меня должно было перехватить дыхание, просто обязано было, но констебль Триглз своей прозаичностью напрочь отбивал охоту впадать в благоговейный ужас или что-нибудь подобное. Рядом с этим человеком любой намек на пафос выглядел неуместно. Он подвел меня к ларцу с сокровищами на полмиллиона фунтов, как фермер к корове, чтобы набрать мне флягу молока: приветливо и улыбчиво, в общем до безобразия обыденно, – и вручил ключ будто от сарая, чтобы я в его отсутствие дал корма скотине.

– Вот ваш ящик, доктор, забирайте. Только осторожно, он довольно тяжелый. Стойте, возьмемся вместе.

Я решил не рисковать и отказался от его помощи. Кто знает, вдруг, взявшись, он уже не отцепится и пристроит ларец как удобнее ему, а не мне? Чего доброго, еще найдет на катере место, где не будет качки, и что тогда? Нет уж, лучше я сам.

Едва я взялся за сундучок, как понял, что Триглз выразился недостаточно отчетливо. Что уж там, старикашка мог бы быть и пооткровеннее со мною. Сундучок оказался не только «довольно тяжелым», но еще и адски увесистым, нестерпимо массивным и вдобавок ужасающе грузным. От мысли, что придется тащиться с ним до берега, тогда как кэб можно было бы подогнать прямо ко входу, я тихонько застонал, но вовремя взял себя в руки и даже улыбнулся констеблю, вспомнив, что буквально только что на его вопрос, зачем по реке, ответил, что так несравненно удобнее. Путь до катера превратился в тяжелейшее испытание, и я проделал его, непрерывно чертыхаясь, так как инструкции Холмса вызывали у меня всё большее сомнение. Да уж! Подержать на вытянутых руках! Этот пункт я выполню, еще не добравшись до берега. В самом деле, если еще немного подержать этот проклятый ларец, руки у меня если не оторвутся, то обязательно вытянутся или, правильнее сказать, растянутся как минимум до колен. Остановившись передохнуть, я подумал было проверить, смогу ли завязать шнурок, не нагибаясь, но не решился, побоявшись, что морально не готов принять новые возможности своего тела. Последнюю часть пути я уже волок ларец по причалу, подняв тучу пыли и мелких камешков, от души надеясь, что дно драгоценного сундука не протрется, но так и не позволил Триглзу притронуться к сокровищам.

У воды меня ждал новый сюрприз. Мое волнение, вопреки расчетам Холмса, так и не возбудило водную поверхность. Гладь Темзы продолжала оставаться безупречной, как суфле, зато Триглз преобразился. То ли свежий ветерок от реки сделал свое дело, то ли это был такой хитрый план Лестрейда усыпить мою бдительность, но, как только мы очутились на катере, вид констебля начал меняться. Его голова перестала свешиваться на грудь, а взгляд с приближением к Воксхоллскому мосту приобретал всё большую осмысленность и даже какую-то неприятную целеустремленность, особенно когда обращался в мою сторону. Что-то было в нем пронизывающее, с претензией рассмотреть меня насквозь. Что-то, создающее ощущение, что на набережной Виктории не просто почуяли подвох, но и умудрились просветить Триглза насчет точного места, где следует навострить уши, а до того момента констебль просто экономил свои немногочисленные силы.

Решающий миг приближался. Я сидел у борта, взгромоздив ларец себе на колени и прикидывая, смогу ли с такой тяжестью подняться в нужный момент, даже если неусыпный Триглз позволит мне это сделать, в чем я уже сомневался. Его грозно шевелящиеся брови вызывали у меня откровенное беспокойство. Чего доброго, этот еще недавно милый дедушка извлечет из кармана револьвер и пристрелит меня без предупреждения. Пальцы и впрямь стали скользкими. Хоть с этим Холмс угадал.

Темза тем временем выпуталась из изгибов и вынесла наш катерок на прямой участок, так что Воксхоллский мост я завидел еще издали. Высокая сухопарая фигура Холмса хорошо просматривалась на фоне солнечного небосвода, рассекая надвое темным мечом силуэта единственного белоснежного барашка, затесавшегося в бескрайней синеве.

Мне вспомнилась история с сережкой миссис Фоден, благополучно разрешенная ее замечательным супругом. О таком муже мечтает всякая женщина. Я должен быть как минимум не хуже, тем более если вода как слеза… Должен хотя бы ради того, чтобы слезы Мэри остались в прошлом…

Констебль всё так же не спускал с меня глаз, сторожа́, как тюремщик, любое мое движение. Рука опустилась в карман и нащупала что-то твердое. Это был ключ. До моста оставалось каких-то полсотни ярдов…