Из записей инспектора Лестрейда

Большую часть того, о чем я рассказал Бартнеллу, Бартоломью Шолто подтвердил на допросе, возобновившемся спустя час после его признания. Меня не оставлял в покое вопрос, затронутый еще в разговоре с Сэйбром. Горький вкус яда. Я спросил у Шолто, как он обошел это препятствие.

– Вам надо было знать моего брата. Вы бы всё поняли. Едва он увидел ларец, то буквально помешался от счастья. Громко смеялся, кричал, что мечта наша сбылась тогда, когда он уже потерял последнюю надежду, бросался обнимать меня. Я испугался, что поднятый им шум привлечет внимание слуг. Как вы понимаете, это не входило в мои планы. Я сказал, что ему надо успокоиться, и протянул заранее приготовленный стакан. Как вы знаете, там была не только вода. Он выпил залпом, как всякий, кто охвачен возбуждением и утоляет жажду машинально. Его лицо сморщилось, вероятно от неприятного вкуса и удивления. Но спросить меня он уже не успел. Ноги его подкосились, и он выронил стакан, не допив. Я успел подхватить его…

– Брата или стакан? – мрачно шутит Бартнелл. Впрочем, сарказм его не лишен смысла. Шеф уже понял, кто сидит перед нами. Педантичность Шолто такова, что и не угадать, какой из падающих объектов – человек или предмет утвари – должен был вызвать у него большее беспокойство. Распластанное тело и разбитый стакан, будучи для него равноценными признаками сломанного порядка, одинаково претили его аккуратности. Тем более что осколки с остатками яда представляли для него серьезную опасность. В подтверждение этого Шолто без намека на обиду или встречную иронию абсолютно серьезно пояснил, что подхватил слабеющего брата и усадил его в кресло, откуда тот смотрел на него как ребенок, жалобно и с испугом.

Далее последовали самые тяжелые моменты рассказа Бартоломью Шолто. Он подробно описывал, как умирал его брат, и такое обстоятельное повествование со старанием не упустить ни одной детали у людей чувствительных вроде Грегсона вызвало бы дурноту. Да и у меня оброненная им фраза про «неприятный вкус» не выходила из головы всё то время, пока он описывал мучения и ужас жертвы, поплатившейся за свою доверчивость, хотя я понимал, что рассказчик просто желал быть понятым правильно и не догадывался, какое впечатление оставляет своей дотошной манерой. Агония Тадеуша затянулась. Его вырвало, и убийца испугался, что большая часть яда не успела попасть в кровь и придется прибегнуть ко второй попытке. Еще он опасался, что подобрал не все до единого осколки стакана и что следы рвоты, как тщательно он ни постарался их устранить, могут быть впоследствии обнаружены. Так что моя догадка с креозотом оказалась верной.

Он признался, что тем вечером в кабинете совершенно потерял счет времени, ощущение его всегдашнего темпа. Ему казалось, что удерживать умирающего Тадеуша пришлось целую вечность. На самом деле на это ушло около получаса. Несчастный с первых секунд лишился сил и возможности говорить, поэтому, даже если догадался, что с ним проделал его брат, не имел возможности ни поднять тревогу, ни попытаться вырваться. Понял ли Тадеуш, какая ему уготована судьба? Бартоломью упоминал о его безграничном доверии как о слабости, которой глупо было не воспользоваться. Отношение его к брату было однозначным. Он вообще на всё смотрел однозначно. Не являлся ли такой взгляд на вещи в какой-то степени причиной трагичного финала его судьбы? Он не кровожаден, его деяния совершены из некой оправданной в его понимании необходимости. Сам он уже не сомневается в том, что его ждет. Самое страшное испытание духа, последнее в его жизни. Духа ему не занимать.

Следующий вопрос касался письма Тадеуша мисс Морстен. Здесь тоже многое нуждалось в пояснении.

– Естественно, я бы воспротивился, если б узнал, что он собрался поставить ее в известность. Но Тадеуш успел на радостях послать письмо дочери Морстена сразу, как только получил мою телеграмму. О чем и сообщил мне, когда приехал в Норвуд. Я был обескуражен, но отменять задуманное было поздно – Смолл уже нанял Смита. Я вовремя сообразил, что мне придется встретить ее вместо брата, поэтому, прежде чем подступиться к нему с ядом, тщательно расспросил о содержании письма. Про время и место встречи, куда и отправил нанятого мною в тот день кэбмена.

– Так это не был слуга вашего брата?

– Нет, хотя все именно так и подумали. На самом деле Тадеуш не держал постоянных слуг. Только женщину, которая приходила на полдня готовить и убираться в доме, так что я мог спокойно, без опасений наткнуться на нее, принять гостей. В планах у меня, чтобы не видеться с нею, был немедленный переезд в Норвуд, но всё разрешилось еще проще. Инспектор Джонс арестовал меня сразу же восьмого числа, и так же незамедлительно эта женщина, узнав из газет, что ее хозяин предполагаемый убийца, прекратила свои посещения. Потом я переехал в Пондишери-Лодж.

– Почему же Тадеуш не держал слуг?

– Они у него долго не задерживались. Думаю, их раздражала его дурацкая эксцентрика, а попросту претенциозное кривляние. Братец из кожи вон лез, чтобы казаться необычным. Мне, человеку хоть и совершенно иного склада, но наблюдательному, без труда удалось влезть под его кожу, исполнить некоторые из его экзальтированных выходок там, где его пусть и поверхностно, но знали. Думаю, слуги смотрели бы на ужимки этого чудака снисходительнее, будь он и в самом деле богат.

– Как же вы не любите своего брата, Шолто! – колюче усмехнулся Бартнелл, задетый навязчивым стремлением убийцы отыграться на жертве. – Уже и убили его, а всё успокоиться не можете! Не удивлюсь, если это вы лишили его возможности держать прислугу, урезав ему расходы. Вы даже отняли у него право распоряжаться вашим общим имуществом.

– Если бы я этого не сделал, этот мот пустил бы на ветер всё, чем мы располагали. Было бы преступлением доверить ему хоть шиллинг, так что, едва только отец наш испустил дух, я сразу решил, что Тадеуш до сокровищ не дотронется и пальцем. Еще не нашел их, а уже решил: «Да будет так!»

– Когда вы, прикинувшись Тадеушем, рассказали Холмсу о том, как был найден клад, это было правдой?

– Да, всё так и было. Кроме времени, естественно. На самом деле я отыскал сокровища довольно скоро, примерно через год после смерти отца. Мне стоило сразу сообразить, что к чему, но поначалу мы взялись за парк. Во всех приключенческих книжках сокровища непременно зарывали в землю. Таким образом, опыт всех этих вымышленных кладоискателей сослужил дурную службу. Мой братец, само собой, быстро скис. Трудолюбие не входило в число его добродетелей. Когда мне в голову пришла идея проверить дом, я промерил высоты этажей и толщину перекрытий, сравнил с общей высотой и получил разницу, но ему, конечно же, ничего не сказал. Напротив, сделал всё, чтобы выставить его из Пондишери-Лодж. И только когда он убрался в Лондон, проверил догадку. Ларец стоял на стропилах чердака, и выглядело это так, будто он дожидался меня. Может быть, мне так хотелось считать. Думайте, что хотите. Я понял, что он мой. Решил.

– Когда к вам заявился Смит?

– Почти сразу после этого. Он прознал о смерти нашего отца и пришел сообщить мне о его долгах. Я мог запросто рассчитаться с ним, но тогда Тадеуш узнал бы о сокровищах, а другого способа добыть пять тысяч фунтов не было, так как к тому времени этот бездельник успел промотать большую часть того, что у нас было. Наш скряга-отец завещал позаботиться о дочери своего приятеля Морстена, то есть всучил нам дело, от которого до последнего уклонялся сам, но Тадеуш воспринял этот лукавый завет чересчур буквально. Я понял, что он и эта девица разденут меня, хотя никто из них пальцем о палец не ударил, чтобы мечта стала явью. Для них я, что ли, старался? Пока я ломал голову, как поступить, Смит предложил необычные условия. Если вы имели дело с Паллистером, то должны знать их не хуже меня.

– Вы поняли, что он тоже метит в кладоискатели?

– Конечно, у меня не осталось ни малейших сомнений, что для него нет тайны, в чем главная ценность Пондишери-Лодж. Не знаю, что у него вышло с отцом, но я не держу на него зла. Он просто обыграл его, не важно как, а затем решил точно так же обыграть меня. Более всего в жизни я ценю качества игрока, потому что жизнь и есть игра. Отец вернулся с Востока сказочным раджей, для такого невероятного богача эти пять тысяч были даже не мелочью и не пылью – просто ничем, пустотой. Однажды он рассказал мне историю своего обогащения. Сокровища дались ему слишком легко. Морстен и Смолл доверились ему, а он их обманул, всего лишь не сдержал слово. Проще некуда!

– Но почему ваш отец не рассчитался со Смитом, если долг был столь незначителен для его финансов?

– Не знаю. Возможно, потому, что он был слишком жаден и до последнего не спешил расставаться с деньгами. Если Смит не напирал, а скорее всего, так и было…

– Думаете, Смит выжидал?

– Полагаю, таков был его расчет. Этот человек умел ждать, чем мне и нравился. По тем распискам отца, что впоследствии были аннулированы нами у Паллистера, проценты начислялись так, что с течением времени Смит только выигрывал. Но, прознав про клад, понял, что сумма, о которой до этого шла речь, несерьезна по сравнению с новыми возможностями. Поэтому свою настоящую игру он повел уже против меня.

– И вы ее приняли, зная, что она уже вами выиграна. Не слишком-то честно.

– Будем откровенны, он тоже не отличался благородством. Он думал, что заманивает меня в ловушку. Тогда как я главную задачу уже решил и мог посвятить то время, что он мне дал, другой цели, как вы знаете, тоже весьма непростой.

– Если бы у вас не было этого преимущества, согласились бы сыграть в игру Смита на равных?

– Иногда я задумывался об этом. И всегда отвечал себе, что да. Можете не верить, но я бы принял вызов. Он заставил бы меня поставить на кон абсолютно всё. Риск и страх, щекочущий нервы, – вот чего мне не хватает. Для эмоций нужны иллюзии, а я слишком много знаю и понимаю.

– Проясните эпизод с выкупом договора.

Об этом Шолто рассказывал особенно охотно. Обсуждался его план, который и сейчас казался ему безупречным. Он не просто перехитрил абсолютно всех – Смолла, Смита, Тадеуша, Холмса и даже до некоторой степени нас. Всех этих людей он заставил вести себя так, как ему требовалось. Мало что так кружит голову, как удачная манипуляция. Связанные нитями фигурки послушно отзываются на каждое движение твоей руки, сталкиваясь, расходясь и перемешиваясь между собою, а ведь это живые люди! Отчетливо слышимые нотки хвастовства в его голосе не слишком раздражали, возможно потому, что его признание на короткое время создало меж нами странную связь. Он – автор и причина захватывающей истории, и я проникся благодушием слушателя, чье внимание требует лишь одного – чтобы рассказ не прерывался, – в то время как тяжесть грехов ушла куда-то на невидимый план. Это очень напоминает детские игры, где нет морали, всё заполняют собой азарт и интерес. В такие моменты я острее, чем когда бы то ни было, осознаю, что стремление защищать закон во мне слабее гласа куда более древнего инстинкта охотника: выискивать следы, цепляться за них, преследовать, наращивая темп и сокращая дистанцию, вцепиться и рвать, не отпуская хватку. По справедливости, я обязан горячо благодарить убийц, воров и прочих негодяев за возможность испытать всю полноту этой страсти.

Как мы и предполагали, Бартоломью в письме сообщил Смиту, что готов рассчитаться по своим обязательствам, и дал понять, что даже будет неплохая компенсация. Тот внял намеку. Во всяком случае Паллистер подтвердил, что Смит, забирая договор днем позже, держался отнюдь не удрученно. Насколько красноречиво была изложена перспектива и есть ли еще шансы найти это письмо? Оно явилось бы главным свидетельством их сговора на случай, если Смит и Шолто предпримут попытку отыграть назад. Новость о том, что сокровища найдены, потрясла Смита. Зная о его смятении, Шолто не сомневался, что он примет его предложение. Бартоломью поведал ему, что имеется еще один соискатель, отчаянный малый, который считает сокровища своими по справедливости. А он, Смит, сможет ли быть таким же отчаянным? При упоминании о чьей-то справедливости Смит криво ухмыльнулся. Что же насчет отчаяния… пусть Бартоломью не сомневается, у Мордекая Смита в ходу иные качества, более надежные, и он свое обязательно возьмет.

– Свое? – кряхтит Бартнелл.

– Ну не Смолла же! На что еще он смел рассчитывать, после того как проболтался о своей тайне собственным надзирателям?! Другое дело Смит. Я дал ему шанс, у него был выбор: забрать свои жалкие пять тысяч или рискнуть ввязаться в опасное дело. Мог ли он устоять, если только что проиграл? Только тогда его делом было ожидание, а теперь требовалось действовать. Забрать жизнь такого молодца, как Смолл, – задача непростая.

– Но как он решился отдать вам договор без малейших гарантий? Смолл с ларцом прибыл к причалу намного позже вас.

– Он знал, что я не обману его. Мой замысел и так-то был хрупок своей сложностью и зависимостью от массы случайностей, чтобы добавлять к нему неопределенность со Смитом. Он понимал мое положение не хуже меня. Я сказал ему, что только что покончил с собственным братом, чем, по сути, подал ему пример. Повязать себя кровью. Со мной. Мы превосходно поняли друг друга. Поэтому он спокойно отдал мне бумаги, хотя у него еще не было ничего, даже человека, которого он собирался убить. Кроме того, мне было выгоднее такого опасного соперника, как Смит, переманить на свою сторону. В общем-то, я повторил с ним свой трюк со Смоллом. Обоих я купил. Ненависть Смолла я потушил обещаниями золота. И он стал сговорчивым и послушным. Всё сделал, как я ему велел.

– Опять доверчивость?

– Улавливаете! Вот скажите мне, на кой черт она нужна? Я презираю это свойство! В детстве я наблюдал, как сторож нашего пансиона, где мы воспитывались, любивший всякую живность, подкармливал бездомных собак, коих поблизости было множество. Подозреваю, что, если бы нечего было дать из кухни, он поделился бы собственным обедом. Но, если кто-нибудь из псов приближался слишком близко, тут же следовал жестокий пинок. Нам он объяснил, что нельзя вызывать доверие в том, кого любишь или просто жалеешь. Будут постоянно настороже – выживут. Позже я не раз убеждался в его правоте: в жизни доверие – непростительная роскошь. А Тадеуш так и остался ласковым щенком.

– Ну, вам-то грех жаловаться на это свойство, после того как вы столько раз им воспользовались.

– Сдается мне, джентльмены, вы, упрекая меня в бездушии, в свою очередь, сами не желаете меня понять. Разумеется, речь не о прощении, я в нем не нуждаюсь, но грустно видеть, что вам нужны лишь мои признания.

– Дело не в желании, – роняет Бартнелл, устало поводя плечами. – Радует, что вы решились наконец признаться, но перед тем вы измотали нас своей хитростью.

– Я и сам устал, – соглашается Шолто. – Знаете, что самое интересное? Я сделал удивительное открытие. После смерти брата мне стало трудно жить. Точнее, дышать. Требуется усилие, будто на грудь давит что-то. Довольно странное ощущение, но если вы скажете, что это совесть, боюсь, при всем уважении, мне не удастся сдержать смех.

– Я распоряжусь, чтобы завтра же вас обследовал врач. Дождемся его заключения, прежде чем делать предположения, но я тоже сомневаюсь, что он найдет у вас заболевание совести. Вернемся к Смиту и Смоллу.

– Извольте. Сначала я договорился со Смоллом, что он заберет свою часть и обеспечит мне алиби, а я спокойно рассчитаюсь со Смитом. Но такой план со временем стал тревожить меня. Я опасался, что после смерти Тадеуша обозленный Смит найдет возможность отомстить: если ему что-нибудь известно о моих контактах с тем, кого по моему плану будут разыскивать как убийцу и вора, мне несдобровать. Клад бы Смит потерял, но оставалась усадьба. В погоне за нею он пошел бы до конца и навел бы на меня полицию. Так рисковать я не хотел. Беспокойство по этому поводу и было главной причиной, из-за чего я в последние дни решился всё изменить. От мысли, что я столкну их лбами, мне стало весело. Предложив Смиту участие, я втянул его в такое, после чего оставался только один выход – гробовое молчание. Да и со Смоллом я таким образом поквитался за угрозы. Не люблю, когда действуют грубо, ведь он первый, кто принудил меня пойти на уступки.

Я слушал Шолто и в чем-то не мог не согласиться с его мнением. Смолл и Тадеуш вцепились в него, каждый со своей стороны и со своей справедливостью. У Тадеуша в ней особое место занимал он сам, забывший о том, сколько уже отцовских денег успел пустить на ветер, и неведомая девица, до чьих прав Бартоломью не было никакого дела. Если Тадеуш взывал к совести, то Смолл прямо угрожал. Бартоломью нашел к нему подход, но угроз не забыл. Так что и тому пришлось заплатить свое.

– Вот что я скажу вам по поводу Смолла, джентльмены! – усмехается Шолто. – Даже чуть подержаться за сокровища Агры стоит очень дорого! А как он хотел?! Этот бездельник желал дождаться, когда я разыщу для него клад, а затем зарезать меня, словно поросенка. Видели бы вы, с какой свирепой физиономией он рассуждал о своем единоличном праве. Нож в бок, прыжок в темноте, «знак четырех» – я не могу назвать себя поклонником его стиля. Все эти глупые и опасные игрища людей выросших, но так и не созревших выглядят в моих глазах непривлекательно. Так что мне всё время приходилось что-нибудь изобретать, изворачиваться, чтобы не сорваться в ловушки компромиссов, а если уж обойти их было невозможно, то хотя бы оставить в них как можно меньше. И если бы не ваш чертов пес, в настоящий момент я бы являлся владельцем имения в Норвуде с капиталом в двести пятьдесят тысяч фунтов. Смит слишком поспешил вернуться за своей частью. Это страсть как печально, но я его понимаю – сокровища не отпускают! Уверен, спрятав ларец где-то у Ричмонда, он места себе не находил. В голову, конечно же, лезли всякие страхи: вдруг кто-то найдет и отнимет. Я сам это прочувствовал в Пондишери-Лодж. Даже найденный клад остается кладом. Ты не последний, кто его нашел, всегда может появиться кто-то еще…

Бартнелл давно уже с беспокойством поглядывает на изможденный вид Шолто и наконец решает прервать допрос.

– На сегодня достаточно. Если желаете, можете изложить свои признания в письменной форме. Выдать вам бумаги и чернил в камеру?

– Буду признателен. Так проще покончить с нашим делом.

Вот и всё. Бартоломью Шолто уводят. Сенсация дожидается газет, вероятно уже в вечерние попадет новость об аресте.

– Инспектор, поздравляю вас, – лицо Бартнелла сияет, насколько это дается свинцу. – Это ваше дело по праву. Вы хвалите Симмондса, но опыта у него пока что маловато. Джонс и ваш приятель Грегсон – беговые лошадки. Они скачут, пока видят дорогу. Про остальных и не говорю. Я обещал вам создать препятствия для вашего продвижения наверх и теперь тем более не отступлюсь. Думаю, вы и сами понимаете, что с вашей стороны грех обижаться. Если бы проблема заключалась только в ваших непростительных вольностях, вас бы давно уволили.

Я молчу, на душе скверно и без этой своеобразной похвалы. Нет и тени радости. Можно списать равнодушие на усталость, можно и не заметить его по моему виду. С удивлением ловлю себя на том, что мне не безразлично, задет ли этот задерганный служака моей реакцией. Не странно ли, что, когда он отчитывал меня, я не чувствовал за собой никакой вины, и наоборот: когда выразил признательность и благодарность, я ощутил себя чуть ли не мерзавцем? Мне не странно. И уже давно. Я такой, и я с этим свыкся.