Из дневника доктора Уотсона

– А-а, Ватсон! Очень даже вовремя. Знакомьтесь, это мистер Фоден. Тот человек, что нам нужен.

Долгая грусть порождает сомнения, и более всего насчет самого важного и близкого. Так что мне в нынешнем состоянии только на пользу лишний раз убедиться, что Холмс по-прежнему рад меня видеть. Вместе с тем его восклицание вызвало во мне какое-то смутное и торжественное волнение, только усилив печаль. Предчувствия всегда создают ощущение чего-то возвышенного, иначе и быть не может. Осознание, что будущее, хотя бы его краешек, приоткрывается лишь тебе одному, придает собственной фигуре значительности. Тем более если это предчувствие завершения. Так и есть. Не успев даже толком рассмотреть гостя, я понял: скоро всё закончится.

Вступление и финал, если присмотреться, всегда имеют нечто общее между собой, составляя вместе, по сути, подобие картинной рамы – с той, однако, особенностью, что заключенное в ней полотно в нашем случае представляет собой нечто большее, чем просто сюжет. Чего только не случилось со мною за последнее время! Смерть Бартоломью Шолто представляла собой настолько вызывающую картину насилия, что мир, казалось, зашатался, когда я стоял перед его телом, и каким-то чудом не рухнул. Позже благодаря Лестрейду я понял, что мир крепче, чем я думал, и раскачивался он лишь потому, что я в этот момент неустойчиво балансировал на одной ноге, прочищая ботинок. Затем из свидетеля убийства я чуть сам не превратился в убийцу во время погони на Темзе. Захватывающей, потому что мы тогда едва не захватили Смолла. Преступника спасло лишь его отсутствие на «Авроре», а меня уберегло провидение: оно отвело мою пулю от Алана Бойда, чтобы я сумел проявить всё свое упорство и смекалку в поисках андаманца. И ничего, что сначала я обнаружил его в близком кругу своей возлюбленной, а потом – в самом себе. Это позволило мне охватить все ипостаси детектива, перепробовать все роли – свидетеля, без пяти минут убийцы и жертвы без такого же хвостика, – когда жуткий дикарь чуть не наплевал на мое существование. Наверное, в этом был свой смысл, какая-то продиктованная свыше необходимость. Я готов допустить, что характер очаровательной малышки Флоренс лишает иной возможности с нею познакомиться, но вместе с тем я не могу избавиться от подозрения, что ни один взрослый не приобрел еще из своего общения с детьми столько седых волос.

И все-таки я охотно согласился бы пережить все эти потрясения снова, если бы взамен судьба пощадила мое чувствительное сердце от терзаний любви. Отверженный влюбленный – о такой роли я точно не мечтал! Как бы ни было ужасно подстрелить невинного матроса, всё же лучше отягчить душу смертоубийством по неаккуратности, чем разбить ее об острые камни женского равнодушия. Злодеяние – грех, но и уныние – грех не меньший. В первом случае я бы долго вымаливал себе прощение, во втором просить не о чем. И не к кому обращаться. Я словно исчез. Куда и надолго ли – не знаю. Возможно, не в последнюю очередь от стыда, что в самый разгар благородной и опасной работы сыщика позволил слепить из себя героя пошлейшего амурного романа с предсказуемым финалом, написанного избитым языком и щедро сдобренного слащавыми сентенциями о вечности чувств. К черту всякую возвышенность! Отныне это слово имеет для меня однозначный географический смысл.

Я прохожу в гостиную. Вот оно – сходство начала и конца, о котором я говорил. Как и тогда, я застаю Холмса за беседой, и он встречает мое появление, едва ли не дословно повторив свою реакцию. Но есть и разница. Она во мне. Смею полагать, что нынешний я сильно отличаюсь от того, двухнедельной давности. Сейчас я не испытываю ни малейшего желания улизнуть от мистера Фодена. Мне всё равно. А когда тут была Мэри… Сам того не осознавая, я хотел избежать боли, спасти себя от ран, иными словами уклониться – не от знакомства с Мэри, а именно от Встречи. Но вышло так, что я ее встретил, а она меня – нет. Заслонив мою фигуру от ее взгляда, ничтожный Уилкинс не позаботился сделать то же самое для меня. Я смотрел сквозь него на Мэри свободно, не догадываясь о его существовании. Как и о ее приготовлениях с учетом этого. А она прикидывала, как поступить с Уилкинсом, для чего не постеснялась даже отписать Бартоломью Шолто.

Наверное, нет ничего плохого в том, чтобы обращаться с человеком как с вещью. В конце концов мир состоит из вещей. Но человек – вещь, которой не помешало бы знать, как и с какой целью ее намерены использовать. Потому что эта вещь выдержит не всякое обращение. Человек – вещь хрупкая и годится не для многого. Готова ли она истрепаться, потерять вид и в итоге прийти в негодность от использования не по назначению? Даже Уилкинс имеет право это знать. Возможно, он даже гордился бы такой ролью или принял бы ее со смирением. Но Мэри решила по-своему, и всё же благодаря ей я убеждаюсь, что любовь – неподвластное воле и логике чувство. Я продолжаю любить ее страстно и болезненно, вопреки всему – собственным удручающим открытиям и неубедительным доводам Холмса в ее защиту. Вопреки даже окончательной утрате надежды. Последнее касается не только Мэри. Да, я проиграл главную битву своей жизни, но в качестве небольшого дополнения следует учесть и то, что мы не добыли сокровищ, так что унылый пейзаж простирается всюду, куда ни кинь взгляд.

Я понимаю, что всё во благо. Во всяком случае стараюсь держаться этой мысли, услышанной уже не помню где и от кого. Эта история – мрачная, кровавая, мучительная и тоскливая, где хуже, чем мне, было только покойникам – тоже каким-то непонятным образом должна пойти мне на пользу, просто обязана, не зря же я так терзался! Я понимаю также, что обязательным условием этой пользы должно стать извлечение уроков. И я пытаюсь их извлечь, но у меня вызывает недоумение, что среди всего, что можно занести в копилку приобретенного опыта, нет ничего не то чтобы воодушевляющего и дающего повод для гордости, но хотя бы такого, что с осторожностью можно было бы причислить к вариантам вроде «при определенном взгляде и крайне удачном стечении обстоятельств оставляет шанс на…» или «до некоторой степени не вполне безнадежно».

Со стороны профессиональной не менее кислую пищу для размышлений предоставил мне другой удачливый малый. Спасибо Лестрейду – я получил уникальный шанс сопоставить такие, казалось бы, несхожие ощущения, вызванные совершенно разными обстоятельствами: моим собственным поражением и чужим успехом. Впрочем, выяснилось, что не такие уж они разнородные, горечь и уязвление прекрасно дополняют друг друга в формировании того, что называется дурным расположением духа.

И так во всем. Я не уверен, что извлек абсолютно все имеющиеся уроки, возможно, о некоторых я даже не догадываюсь, но совершенно ясно, что наша история исчерпала себя в том смысле, что ничего нового я для себя точно не открою. Картина от вглядывания расплывается, смешивается, у меня устали и ослепли не только глаза. Все мои органы чувств ведут себя так, будто я состарился и мне уже взаправду не отличить кровопролития от пролитых слез. Так что на мистера Фодена я посмотрел почти с благодарностью. Вот оно – избавление. Чем бы всё ни закончилось, а только поскорее бы. Если и есть что-то хуже боли, то это привязанность к ней. Что это значит в моем случае, я прекрасно понимаю, но мистер Фоден, оказывается, здесь вовсе не затем, чтобы помочь мне сбросить мои путы. Напротив, его присутствие тесно связано с Мэри, о чем Холмс, избравший в последнее время в обращении с моей чувствительной натурой тактику дозированного приобщения к информации, поведал далеко не сразу.

– Мистер Фоден – талантливый изобретатель, – зашел он настолько издалека, что оставил за скобками в том числе и разъяснение только что заявленной нужды именно в таком человеке.

Плотный коротко постриженный мужчина крепко пожал мою руку и на слова Холмса отреагировал кивком, означающим, что, несомненно, страсть как любит изобретать и придумывать, но не всё что придется. Потому что второй его страстью оказалась вода.

– Покорение водной стихии, – значимо уточнил мистер Фоден. – Большинство моих изобретений посвящено именно этой цели: усмирить Посейдона, подчинить его непокорное царство воле человека, желательно британца.

– Гордость мистера Фодена – его водопотопляемый костюм, – добавил Холмс. – Или поднуходный – как правильнее, мистер Фоден?

– Водолазный, – поправил мистер Фоден и снова кивнул.

– Странно, – хмыкнул Холмс. – Лазят по горам и норам, а вам вроде приходится ходить по дну, разве не так?

– Прежде чем доберешься до этого самого дна, сначала нужно залезть в воду, иначе никак, – пояснил изобретатель. – И зачастую, когда вода не только омерзительно мокрая, но и скотски холодная, самое трудное – заставить себя вступить в эту гнусную субстанцию. Зато ходить по дну, скажу я вам, сущее удовольствие.

Я слышал о водобоязни, но у мистера Фодена, к моему изумлению, открылось другое качество – водоненависть. Он люто недолюбливал воду, считая ее презренным вором, прячущим от человечества украденную часть суши, причем, судя по его заверениям, значительно превосходящую своими достоинствами то, что осталось нам в пользование. В этом он убедился лично, совершая регулярно подонные, как он выразился, прогулки, в течение которых с наслаждением дефилировал в своем великолепном костюме меж ровных рядов подводных кустов по тропинкам, протоптанным его предшественниками, другими водолазами, вроде мистера Зибе (Август Зибе – англичанин, сконструировавший целый ряд водолазных костюмов еще в первой половине XIX века. – Примеч. ред. газеты «Финчли-ньюс»). Обрисовав в самых радужных красках идиллию прекрасно обустроившихся под толщею воды придонных лужаек, коим недостает разве что лавочек и качелей (с ролью уютных домиков и живописных павильонов прекрасно справлялись многочисленные останки затонувших кораблей), наш гость затем перешел к перечислению своих многочисленных изобретений. Довольно быстро выяснилось, что к нам пожаловал человек, сочетающий дар рассказчика и заразительный азарт естествоиспытателя, увлеченного самым естественным образом своими испытаниями. Неудивительно, что рассказ мистера Фодена о подводных парусниках, чьи подводные паруса раздувал подводный ветер подводных течений, увлек нас до такой степени, что Холмс пару раз выронил трубку изо рта, невольно открывающегося от восторга, а я, такой же завороженный, не остановил его, когда он, не отрывая проницательного взгляда от изобретателя, взялся ворошить угли в камине смычком от скрипки вместо кочерги.

Затем мистер Фоден поведал вкратце о своем подводном фаэтоне. Это замечательное средство подводного передвижения простаивало и ржавело не в воде из-за досадных мелочей. После того как на лошадей не налезли водолазные костюмы мистера Фодена, он хитроумно заменил копытных ластоногими, а именно парой ездовых тюленей, но их дрессировка затянулась, потому что оказалась непростым делом. Эти ленивые твари, сетовал наш гость, оказались невосприимчивы к ударам хлыста, значительно смягченным сопротивлением воды, удостоившейся за это, разумеется, дополнительной порции ненависти. Другие ленивые твари – владельцы цирка неподалеку от Ковент-Гарден – взялись за дрессуру только после того, как получили задаток. И теперь просят еще, потому что он закончился (как и терпение изобретателя), тогда как обучение строптивых водоплавающих, по сути, так и не началось. Совместными усилиями нам удалось немного успокоить мистера Фодена, за что мы были вознаграждены выдающимся рассказом о процессе засолки воды посредством специального аппарата для получения морской воды из пресной. Серия энергичных кивков Холмса в ходе этого эпизода дала мне понять, насколько глубоко глуп и неуместен едва не сорвавшийся с моего языка вопрос о целесообразности такой технологии, и я в который уже раз подивился тому, как разносторонни его познания.

Наша занимательная беседа с мистером Фоденом продолжалась уже больше часа. Примерно столько же времени было поглощено моим восхищением этим человеком. Само уже его существование представлялось мне таким неоспоримым и бесценным даром всему человечеству, что поинтересоваться даже в самой учтивой форме, каким же образом мистер Фоден может быть полезен именно нам, казалось дичайшей ересью, и все-таки эта ересь тревожной тенью неотлучно маячила где-то на дальнем краешке моего сознания.

Уловив чисто интуитивно момент, когда этот дальний краешек завертелся у меня на языке, Холмс приступил наконец к утолению моего любопытства.

– Как вы понимаете, Ватсон, дело подходит к концу. По крайней мере, его финансовая часть. Меня уведомили, что на днях Скотленд-Ярд передаст мисс Морстен всё, что ей причитается. Через вас, как мы и договаривались. Естественно, с условием, что от департамента будет сопровождающий. От набережной Виктории до Лоуэр-Камберуэлла можно добраться двумя способами. Мистер Фоден здесь на тот случай, если вы унылой тряске в кэбе предпочтете водный маршрут.

– Ах вот оно что! – облегченно улыбнулся я, радуясь, что этому наиталантливейшему человеку не придется нести за меня ответственность. – За это можно не переживать, Холмс. Унылая тряска – предел моих мечтаний.

– Почему же? – с подозрением прищурился Холмс. – Где гарантия, что вам не придет в голову воспользоваться куда более живописными просторами Темзы? И что вы не уговорите доверчивого констебля совершить такую заманчивую прогулку?

– Уверяю вас, Холмс, этого не произойдет. После погони за Смоллом у меня к просторам Темзы стойкое отвращение, – ответил я и, вспомнив специфику мистера Фодена, добавил: – В том числе и к подводным.

– Надеюсь, Ватсон, нет нужды объяснять вам, сколь далек мистер Фоден, в отличие от вас, от праздного времяпрепровождения? – заметил Холмс, как мне показалось, довольно ядовито. – Если всё же есть, то прошу поверить мне на слово, что каждый свой день, каждый час он посвящает очередному изобретению, наполняя наш подводный обиход всё новыми и новыми приспособлениями! Только лишь потому, что мне известны ваши замашки, я счел необходимым оторвать его от гениальных прозрений и вызвать сюда к нам аж из Пламстеда!

– Какие замашки? – оторопел я.

– А такие! Что вам может втемяшиться любая несуразица. И что, как назло, в самый ответственный день, когда всё должно решиться, вы обязательно выкинете что-нибудь подобное!

– Выкину что-нибудь подобное? – ошеломленно переспросил я.

– В воду! – уточнил Холмс. – Что-нибудь подобное сокровищам.

– Вот это да! – только и сумел произнести я. – Не знаю, как еще вас убедить, Холмс, но мне, если хотите знать, всегда нравилось трястись в кэбе. По какой-то необъяснимой причине я, сколько помню себя, испытываю от этого истинное удовольствие.

– Рад, что вам так приятно себя помнить, но, честное слово, лучше бы вы подумали о сокровищах!

– То есть как? – удивился я.

– Вы растрясете всё золото, Ватсон! – сокрушенно молвил Холмс, красноречиво воздев глаза от моей недогадливости. – Камни выпадут из оправ, и бесценные предметы искусства доберутся до своей хозяйки в разобранном виде. При пересчете и составлении описи все предметы укладывались в ларец строго по классификации и в соответствии с перечнем. На ухабах всё перемешается: монеты, бриллианты, браслеты и цепочки собьются в одну кучу. Мисс Морстен придет в ужас от такой картины и, чего доброго, откажется от клада, велит вам отвезти всё назад. Вообразите себе этот позор, если у вас осталась хоть капля разума!

Я попытался представить себе это душераздирающее зрелище, но у меня ничего не вышло. Чтобы Мэри, а вместе с нею и миссис Форрестер закричали и замахали руками, что, мол, нет, они отказываются, потому что не ожидали, что всё будет в таком ужасном беспорядке, это ж сколько теперь всего перекладывать… Что-то тут не складывалось, но я чуял, что Холмс неспроста избрал столь странную линию поведения и что мне предлагается угадать некую затею. Мистер Фоден тем временем, словно это предлагалось не только мне, с интересом вертел головой, переводя взгляд на того из нас, кто говорил, и я почему-то представил себе, как он делает то же самое в водолазном котелке или цилиндре. Кажется, в его кругу это зовется шлемом.

– А если случится подводный штиль?! – возопил я в отчаянии, так как от догадки, что сокровища Мэри придется доверить подводному паруснику, мои восторги по поводу изобретений нашего гостя как-то поувяли. – И мы замрем посреди подводного затишья с обвисшими парусами?!

– Очнитесь, Ватсон, речь не о подводном путешествии. Возьмете самый обычный речной катер.

– Возьму? – отозвался я окончательно сбитым с толку эхом. – Когда это ваши опасения успели перейти в полную уверенность?

– Понимаете, Ватсон, к настоящему моменту единственное ваше достижение состоит в том, что вы едва не подняли руку на ребенка мисс Морстен, но я не уверен, что этим стоит хвастать…

– Вы же сами знаете, что я так прикрывался от выстрела! – с укором отозвался я, заметив, с какой безалаберной усмешкой сверхчеловека отреагировал наш гость на упоминание о моей слабости.

– …А когда, вдобавок ко всему, вы еще и уроните в реку ларец, – как ни в чем не бывало продолжил перечислять мои достижения Холмс, перейдя от прошлых к будущим, – прямо не знаю, что сказать. Как вы посмотрите в глаза любимой женщине после этого?

– Да почему вы так уверены, что это должно непременно случиться?! – взорвался я от этой слишком уже затянувшейся загадочности. – Тем более, раз у вас такие нехорошие и стойкие предчувствия, лучше я возьму кэб и спокойненько…

– Придется обойтись без покойника, – отрезал Холмс. – Он нам так и не помог. Со времени смерти Шолто минула целая вечность, но мисс Морстен всё еще бесконечно далека от нас. Поэтому после того, как с вами случится то самое, что безошибочно подсказывает мне моя интуиция, вам останется только одно. Прямо там на месте, у бездонной глади великой реки, вас окрылит эта мысль: утопив сокровища, вы последуете за ними.

– Вы предлагаете мне утопиться? – спросил я упавшим голосом, признавая вместе с тем, что действительно сделать это будет проще, чем показаться на глаза Мэри после такой неловкости.

– В каком-то смысле да, но с помощью мистера Фодена.

– Зачем же! При таких обстоятельствах я могу и сам.

– Нет, не можете.

– Думаете, я боюсь умереть? – с горечью усмехнулся я. – Разве я не доказал вам уже не однажды, что могу с презрением смотреть в лицо смерти?

– Ну, в этом-то я никогда не сомневался, – парировал Холмс. – Нашли чем удивить. Подумаешь, он не боится смерти!

– Что-то я не пойму…

– Если желаете заслужить репутацию храбреца, докажите, что не страшитесь жизни. Поверьте, это не одно и то же. Не так сложно отбросить то, с чем не удалось совладать. Потому-то вы и готовы потерять жизнь, несостоявшийся доктор. Сколько лет минуло, а вам всё так же проще уйти с экзамена вместо того, чтобы попытаться сдать его.

– В чем же заключается экзамен? – спросил я после паузы.

– Рад, что вы задали этот вопрос. В настоящее время он состоит в том, чтобы поднять сокровища со дна Темзы. У вас есть для этого всё, кроме одного. Мистер Фоден здесь как раз за тем, чтобы восполнить этот пробел.

– То есть я покажу ему, куда нырять?

– То есть он покажет вам, как надевать водолазный костюм. И как правильно залезть в воду.

– Но почему я?! – воскликнул я в сильном волнении. – Мистер Фоден, в отличие от меня, знает не только как залезть в воду, но и как вылезти, а без этого умения суть водолазанья, уж извините, теряет смысл! Почему именно я, если он, как опытный подонный гуляка, знающий все тамошние переулки и проезды между затонувшими галеонами, справился бы не в пример лучше?

При этих моих словах мистер Фоден, до сей поры держащийся уверенно, словно на дне у себя в Пламстеде, как-то странно заерзал, но Холмс категорично стоял на своем.

– Потому что взрослый человек должен уметь отвечать за собственные ошибки. И исправлять их, не перекладывая бремя ответственности на других.

– Ага! – возликовал я, уверенный, что до ошибки, по счастью, дело не дойдет. – Значит, мне придется отвечать из-под воды только в том случае, если именно я, а не кто-то другой, уроню ларец…

– Именно вы и уроните. Идеальным вариантом было бы, если б вместо вас это сделал констебль, но только вряд ли вам удастся уговорить его. Мистер Фоден готов оказать нам всяческое содействие в части консультирования и обучения всевозможным, так сказать, водолазным пассам. Но погрузиться на дно Темзы должны вы и никто иной.

– А если уронить ларец с привязанной веревкой, чтобы с помощью водолазных пассов вытянуть его назад, не покидая лодки? – ухватился я за последний шанс ответить за свою ошибку, если уж ей суждено случиться, в пределах относительно знакомой обстановки.

– Слишком прозаично, – покачал головой Холмс. – Нам нужна ситуация для подвига, а не для рыбной ловли. Вряд ли мисс Морстен будет впечатлена рассказом о том, как вы использовали ее сундучок в качестве лота.

Ошарашенный надвигающимся приобщением к чересчур необычной профессии, я умолк. Но изумление не проходило. Темза! В период наших недавних рысканий по ее чернильным водам у меня возникло подозрение, что эта, с позволения сказать, река зародилась именно тогда, когда кто-то додумался все нечистоты сливать в одно место и немного разбавлять водой. Мне уже доводилось слышать историю, кажется от какого-то китайца, что в этой величайшей, так сказать, реке Англии как-то пытались отыскать свалившуюся с берега черную кошку, которой там не было (она не свалилась, а тихонько сидела в кустах), и это оказалось столь бесперспективным занятием, что вошло в поговорку. Едва только кошка вылезла из кустов и показалась на глаза поисковой команде, битый час уже скребущей дно баграми, сразу стало ясно, что в этой чертовой, уж извините, Темзе, в этой мазутной луже черта с два найдешь то, что нужно. Но мистер Фоден неожиданно энергично возразил мне.

– Вы ошибаетесь, мистер Уотсон, потому что никогда не опускались на глубину. Я столкнулся с этим явлением у себя в Пламстеде. У поверхности действительно дальше носа не видать, но на дне вода как слеза, честное слово! Я нашел сережку своей жены, утерянную пять лет назад, когда мы катались на лодке. Вот, полюбуйтесь.

Подумать только, он даже не поленился захватить ее с собой, эту сережку, только чтобы я имел удовольствие убедиться. Хорошо, хоть лодку не притащил в свидетели. Или жену. Я не стал спрашивать, чьи слезы он имел в виду. Возможно, мои, потому что меня это его постоянное разворачивание беседы в направлении дна, это навязчивое намерение придать ей глубину уже действительно почти довело до плача, так что я сделал вид, что не заметил протянутой руки.

В итоге они отправились подыскивать наиболее подходящее место для моей оплошности и последующего подвига, а я, чтобы дать понять Холмсу, насколько мне его затея не по душе, впервые за столько лет отказался составить ему компанию. Всё свое свободное время я провел в невеселых размышлениях. Если вдуматься, ларец, хоть мне и не довелось еще увидеть его, не такой уж и большой. По сравнению с Темзой уж точно. Что будет, если я так и не сумею отыскать его для моей Мэри? Всех последствий этого бедствия угадать невозможно, но, определенно, мистер Фоден окажется прав: сходство темзенской воды со слезами только усилится.