Из записей инспектора Лестрейда

Все увертки позади. На каждый вопрос Шолто ровным спокойным голосом дает исчерпывающий ответ. Кряхтением Симмондс время от времени дает знать, что не поспевает записывать. Передышки перепадают сержанту в случаях, когда у Бартоломью возникает желание прощупать, насколько глубоко я сумел проникнуть в суть его замысла. Надежды утрачены, но тщеславие никуда не делось и проигравшему хочется убедиться, что победитель догадался далеко не обо всем и вообще набрел на свой триумф случайно. Справедливости ради следует признать, что темных мест в нашей истории и в самом деле предостаточно.

– Послушайте, Шолто, теперь уже нет смысла выгораживать Смита. Скажите, Смолл по вашему совету нанял его катер?

– Если бы вы поймали Смолла, он бы выдал меня без сожаления. Разумеется, я понимал, что с «Авророй» у него куда больше шансов оторваться от полиции. Я должен был предоставить ему определенные гарантии успеха, чтобы он согласился участвовать в деле. Тогда бы он благополучно убрался из Англии.

– Речь о других гарантиях. Идея с колодкой принадлежит вам?

– Конечно. И Смоллу она понравилась.

– Не сомневаюсь, что он оценил ее остроумие. О собаке вы тогда и думать не могли. По логике, этого было достаточно, чтобы сбить нас с толку. Так что не было нужды фрахтовать именно «Аврору». Тем не менее вы отправили Смолла не к кому-нибудь, а к Смиту, и в итоге до Ричмонда он не добрался. А сами вы навестили Смита буквально за пару часов до прихода Смолла. Улавливаете? На вашей совести две жизни. Только брата вы убили сами, а Смолла – руками Смита.

– Каким образом?

– Вы дали ему понять, что Смолл явится не с пустыми руками. Соблазнили, проще говоря, и Смит не устоял.

– Чего вы от меня хотите, если и так всё знаете?

– Признания этого факта. Смит упорствует. Остался ли смысл его выгораживать?

– Вы правы, теперь – никакого. Я признаю, что Мордекай Смит был моим соучастником. Всё было точно так. Я забрал у него договор, а ему сказал, чтобы он решал сам. Моим делом было заманить к нему Смолла, и я ему обещал, что вознаграждение себе он заработает сам, если только не оплошает со своим пассажиром.

Услышав эти слова, я отправляю Симмондса к Бартнеллу. Теперь спета и песенка Смита. Почти сразу приходят оба с подтверждением: сдалась последняя крепость. Речник, узнав про капитуляцию Шолто, пришел в ярость. Ах так! Ну тогда и он отмалчиваться не будет. Всё ли этот Шолто рассказал про себя? Пусть господа полицейские не сомневаются: Мордекаю Смиту есть чем поделиться насчет этого прохвоста. Шеф возбужден счастьем, но откладывает разбирательство с обвиняемыми на время, тогда как мои объяснения требуются ему сейчас же. Ему хочется провести допрос, зная если не всё, то хоть самое основное, чтобы не побудить признавшихся своим доверчивым видом к новым уверткам.

– Давайте, Лестрейд, рассказывайте. Как вы догадались?

– Помните наш разговор про неверные предпосылки? Всё не клеилось из-за одного-единственного утверждения, считавшегося нами непреложным фактом, а именно – что убит Бартоломью Шолто. Подозрительному поведению мнимого Тадеуша мы находили какие угодно объяснения, кроме единственно верного: настоящему Тадеушу не свойственны такие поступки. И когда логика со своими доводами окончательно запуталась в фактах, на смену ей пришло нечто совершенно иное.

– Интуиция? – подсказал суперинтендант.

– Не уверен, – пожал я плечами. – Сколько бы ни носились с этим словом, я по-прежнему понятия не имею, что это такое. Подозреваю, что и другие не знают. Скажу, смутное ощущение чего-то не вяжущегося.

– От того, что Шолто – не тот Шолто?

– И спасибо ему за это. Хороший урок на будущее. Мы привыкли слишком уж полагаться на логические построения и в соответствии с этой тактикой обращать внимание на детали, но с этим-то у него было более-менее неплохо. Неприятие вызывал какой-то непонятный общий фон, как если бы картину написали со знанием дела, в точности изобразив каждый элемент и выдержав требования пропорции, но не теми красками.

– Ох уж эти ваши ассоциации, – поморщился Бартнелл. – Выражались бы проще, цены бы вам не было.

– Тогда попробую так: Шолто попал в довольно ироничную ловушку неудачно выбранного образа. Чем больше ярких качеств его натуры – ловкий ум и сильная воля – проявлялось в нашем противостоянии, тем очевиднее он разоблачал сам себя. Почти всегда посредством обмана стараются возвыситься, но здесь имела место довольно необычная цель: сделаться незначительнее, гораздо ничтожнее самого себя.

– То есть, говоря вашим языком, маска для маскарада была выбрана слишком невзрачная.

– Если бы не одно пугающее обстоятельство: она же оказалась и посмертной. Но потом отчаянная ситуация потребовала от Бартоломью приложить такие усилия для своего спасения, на какие его брат был не способен. Это усиливающееся впечатление несоответствия стало отправной точкой для размышлений, сменивших прежнюю уверенность, с которой выбраться из тупика было невозможно.

– Получается, его идея использовать физическое сходство с братом в реальности оказалась уязвима, – заключил суперинтендант.

– Конечно, но при умении и желании смотреть.

– Он ухватился за это, но не учел тот факт, что портрет человека – в жизни, а не на холсте – это не одна лишь внешность.

– Почему же не учел? Наоборот, он оказался достаточно умен, чтобы понять, что только малознакомые люди в своей памяти будут опираться на внешность, не имея более выдержанного сформированного ощущения. Вот он и окружил себя такими людьми. Что мы только ни думали о слугах! Что в Пондишери-Лодж произошло невесть что и в этом причина их увольнения. Наши предположения губила чрезмерность. Хотите, зовите это интуицией, но я просто сказал себе, что хватит уже нагромождать немыслимые сложности вокруг скромного Норвуда. Пусть хоть что-нибудь из происшедшего там объяснится просто. И объяснилось. В самом деле, это же так очевидно: слуги были уволены, потому что они легко различали Тадеуша и Бартоломью друг от друга и их нельзя было обмануть такой подменой. Его план работал лишь до тех пор, пока никто не допускал и мысли, что перед нами не тот, за кого себя выдает. Стоило только сбросить это наваждение, как многое стало видеться совсем иначе. Вспомните, как нам бросилось в глаза волнение Шолто, когда Джонс доставил его сюда, чтобы показать сундучок. Мы тогда решили, что его перепугала ожидаемая встреча со Смитом, на которой могла состояться их очная ставка. Но ведь Шолто в то время рассматривался нами как свидетель. И вряд ли Джонс после конфуза с арестом так уж секретничал с ним. Я почти не сомневаюсь, что по дороге в Ярд он в общих чертах рассказал Шолто о том, куда и зачем его везут. Тот должен был приготовиться к такой встрече. И тем не менее он предстал перед нами в полном смятении. Чем больше я об этом думал, тем больше укреплялся в уверенности, что перед самым его появлением что-то произошло. Произошло с ним, но прошло мимо наших глаз. Вероятнее всего, он кого-то увидел, но кто мог так его напугать? Это не могла быть миссис Смит. Она появилась в Ярде уже позже.

– И кто же это был? – начал проявлять нетерпение суперинтендант.

– Я вспомнил, как, выслушав Паллистера, мы попросили его дождаться опознания Смита. Его тогда сопровождал Симмондс. Я поинтересовался у него, не получилось ли между ними случайной встречи. И сержант вспомнил: да, они со стряпчим столкнулись на лестнице с поднимающимися к нам Джонсом и Шолто. Заминки почти не было, ни инспектор, ни сержант не заметили ничего особенного, проскочившего между людьми, которые, как тогда думалось, не были знакомы. Но заметил поверенный. Вероятно, ему было небезынтересно взглянуть на брата Бартоломью, о котором он лишь слышал ранее. Вот он и взглянул… и, по собственному признанию, обомлел. Шолто взирал на него с таким ужасом, что перепугал этим самого Паллистера. После того как он рассказал мне об этом, я уже не сомневался: ведь Тадеуш никогда не видел Паллистера и, значит, не мог так отреагировать на встречу с ним.

– Но чем был вызван этот испуг? Ведь Шолто знал, что его надежно оберегает история его родства и это исключительное сходство с братом. Любой, кто заподозрил бы неладное, всё ж таки не решился бы настаивать, что перед ним именно Бартоломью, а не Тадеуш.

– Думаю, здесь больше сказалось общее напряжение нервов. Оно у него нарастало с ощущением, что мы, сами даже где-то не понимая, приближаемся к нему и положение его становится всё более шатким. Сначала он чуть по глупости не попался в Норвуде, когда собрался писать протест от имени Тадеуша по поводу вскрытия. В тот раз он вовремя сообразил, что, окажись жалоба в одних руках с его же недавним заявлением об угрозе со стороны Смолла, которое при нем отыскали для Сэйбра, он был бы схвачен за руку там же.

– Один почерк?

– Конечно. Поэтому-то он и выскочил оттуда в такой панике. Арест Смита тоже не мог его не встревожить. Никто не гарантировал, что Смит не заговорит. Кроме того, вы не учитываете, что одно только появление персоны стряпчего в деле должно было явиться для него неприятным сюрпризом. С его участием вскрывался целый ряд интересных обстоятельств, которые Бартоломью надеялся схоронить от нас. История с договором открывала обширное поле для новых возможностей и версий, в которых его фигура рассматривалась бы уже в ином ключе. Поэтому идущий навстречу Паллистер в сопровождении сержанта, конечно, мог напугать Шолто одним своим видом. А главное, это произошло внезапно, Барт не был готов к такому развороту. Даже этому человеку требовалось некоторое время, чтобы прийти в себя. Солиситор с его здоровым скепсисом, выработанным спецификой его деятельности, меньше всего обратил бы внимание на внешность, стараясь больше смотреть вглубь человека, а значит, менее других был подвержен обману сходства. Это особая порода дотошных и недоверчивых людей с цепким взглядом и выраженным нюхом на всякое мошенничество. Обмануть его вовсе не то же самое, что обвести вокруг пальца неопытных слуг, нанятых несколько дней назад, и Шолто не мог не понимать этого. Он прекрасно осознавал, что его позиция относительно безопасна лишь до тех пор, пока не вызывает никаких подозрений. Стоило Паллистеру обмолвиться о своих сомнениях, мы бы уже иначе посмотрели на дело. И мои дальнейшие действия подтвердили его опасения.

– Неужели Тадеуш так мешал ему?

– Подозреваю, тому было много причин. Тадеуш действительно был таков, каким нам его описывали все, кто его знал. Легкомысленный, капризный, слабовольный и… добрый. В общем, ни с какой стороны он не мог быть близок жесткому и крайне прагматичному Бартоломью. Не удивлюсь, если Барт даже презирал его. И конечно, его категорически не устраивала идея Тадеуша поделиться сокровищами с дочерью Морстена.

– А письмо Тадеуша мисс Морстен? – напомнил суперинтендант. – Так ли уж оно вам требовалось? Разве недостаточно было поймать Барта на том, что его почерк идентичен тому, которым написано заявление в Норвуде?

– Без образца почерка Тадеуша я опасался, что Бартоломью выдвинет контраргумент, дескать, у близнецов сходство выражается во всем. На сей счет, кстати, до сих пор нет единого мнения, и защита непременно заявила бы в суде, что эта улика не может считаться доказанной. (Инспектор прав. Несмотря на то, что исследования почерка к тому времени давно уже проводились, судебное почерковедение стало применяться для сбора доказательств только с появлением графологического метода Эдмона Локара в ХХ веке. – Примеч. ред. газеты «Финчли-ньюс».) Поэтому, приехав к мисс Морстен и получив от нее последнее письмо Тадеуша, в котором он приглашал ее с друзьями к себе, а также те, в которых он отсылал жемчуг, я первым делом убедился, что, на наше счастье, почерки братьев совершенно не похожи. Тогда я понял, что Барту уже не отвертеться.

– Как же он не предусмотрел такое?

– Невозможно предвидеть всё. Кто мог ожидать, что мисс Морстен сохранит конверты, что приходили в течение стольких лет? Да и стали бы мы так глубоко копать? Соблазн подсунуть нам историю про калеку был так велик, что он позабыл об осторожности. Помимо практической пользы, облегчающей бегство Смоллу, она заключала в себе еще особую издевку. Возможность выставить нас дураками отвечала склонностям насмешливого и высокомерного характера Шолто. Так и появилось пресловутое заявление с «приметами Смолла».

– Так все-таки был ли Смолл или нет?

– Был, но сплыл. Вернее, всплыл.

– Дартфорский утопленник?

– С колодкой в кармане. С миссис Смит нам крупно повезло. Она вспомнила про приятеля ее мужа, некого Тэйлора, который седьмого числа помогал ему с починкой ялика и был свидетелем того, как Смолл появился в первый раз, чтобы заказать «Аврору» на ближайшую ночь. Тэйлор запомнил Смолла и опознал его тело. Так что каторжник был, его не могло не быть в этой истории.

– Да уж, с этой миссис Смит вышло как-то неестественно удачно, – признал суперинтендант не без удивления. – На моей памяти это первый свидетель, который без задней мысли так наивно, раз за разом топил того, кому желал помочь.

– Бойся несведущей жены. А лучше сделай ее верной помощницей во всем – и в добрых делах, и тем более в дурных.

– Не самая удачная заповедь, – критически изрек Бартнелл. – Однако этот утопленник с самого начала чем-то заинтересовал вас. Вы уже тогда подозревали, что это Смолл?

– Я не сомневался, кто-то просто обязан присутствовать в нашем деле, чтобы исполнить роль соучастника Бартоломью. Было ясно, что в одиночку Шолто никак не смог бы провернуть свой план. Смит на эту роль не годился: ему не по силам лазанье по стенам загородных домов. Значит, Смолл? Тем более что загадочный пассажир в самом деле существовал – кого-то же Смит повез в Ричмонд. Самому ему не было смысла скрываться: помните, тогда они еще не знали про собаку и резонно полагали, что им ничто не угрожает. Но мог ли Смолл быть убийцей? Экспертиза показала, что нет. Дать яд тем способом, что был выявлен, мог только близкий Тадеушу человек. Мы думали, что переделкой крыши Бартоломью заманивал Смолла в засаду. На самом деле к тому времени они уже были сообщниками. Тем самым Барт обеспечил ему проход в кабинет, потому что Смолл был ему нужен. Когда я пришел к стойкому убеждению, что Шолто не просто причастен к преступлению, но и является его организатором, я уже не сомневался, что оставшаяся половина сокровищ должна находиться под его непосредственным контролем. И скорее всего на территории Пондишери-Лодж. А значит, у Смолла ничего не было. Только у Шолто и Смита. Но мог ли Смолл сойти с «Авроры» ни с чем? Тот, кто столько натерпелся в жизни из-за этих сокровищ! Конечно же нет. Поэтому я уже не сомневался, что его устранили, как только он исполнил свое дело.

– Значит, это он вставил ключ в замок изнутри? – догадался Бартнелл.

– Такая маленькая, но такая важная роль, не правда ли! Риска не было – там его ждал покойник. И награда. Ларец и половина клада, найденные потом у Смита. Свою часть Бартоломью уже перенес в укромное место, перед тем как, облачившись в одежду брата, покинул Пондишери-Лодж. Но прошлой ночью у него не выдержали нервы, и он, опасаясь обыска в доме, отправился со своим мешком в парк.

– Вы себе противоречите, Лестрейд. Утверждаете, что Шолто всё сделал, чтобы Смолл сумел замести следы и скрыться, и в то же время говорите, что он был устранен.

– Шолто было всё равно, что станет со Смоллом, лишь бы он не достался нам. Половину сокровищ всё равно пришлось бы отдать. Для того, кто всё задумал, сообщник всего лишь исполнитель. Таких людей всегда можно заменить, а еще лучше – столкнуть.

– Это он и сделал?

– Объяснив Смоллу, что ради его же блага лучше всего воспользоваться «Авророй». По сути, приказав ему связаться со Смитом, Бартоломью на самом деле стравил их, просчитав, что при их стычке его устроит любой расклад. Он уже признался, что появился у Смита за несколько часов до Смолла не только для того, чтобы забрать договор и покончить с финансовыми обязательствами. Пока каторжник обеспечивал ему алиби своими акробатическими трюками в Пондишери-Лодж, он готовил ему ловушку, предупредив Смита, что жертва скоро явится, нагруженная золотом. Мы думали, что Тадеуш явился предать брата. На самом деле это Бартоломью вручил Смиту жизнь Смолла.

– Понятно, – мрачно заключил суперинтендант. – Долей Смолла стала его смерть.

Бартнеллу даются лаконичные фразы, но иногда они оказываются еще и верными. Последующие показания Бартоломью Шолто подтвердили это. Несколько часов Смолл был богатым человеком, как и мечтал. Его сгубил компромисс – опасное оружие в ловких руках хитрецов. Смолл был слишком наивен, а у таких людей при всех издержках прямолинейности просто нет ресурсов вести себя иначе. Маневры губительны для них, поэтому ему следовало отстаивать свою правду до последнего и не соблазняться предложенным сговором. Нельзя ни с кем делиться тем, что считаешь своим. Но Смолл не устоял и позволил себя увлечь. В результате проиграл дважды, обманутый одним и убитый другим. В таких делах особенно жестоки те, у кого меньше законных прав. Смолл выстрадал и взрастил свою жажду, загубив полжизни в нечеловеческих условиях каторги. Бартоломью считал, что является законным владельцем сокровищ по праву наследника своего отца. Встретились две правды, своя у каждого, но они всё же сумели договориться. У Смита же не было никакой правды кроме жадности, потому что не было даже формальных отдаленных прав, не было никакого отношения к этой истории. Поэтому он не ведал сомнений и был беспощаден. Он не мог допустить, чтобы такая добыча проскользнула мимо. Так что участь Смолла была решена еще до того, как он ступил на катер.

– Но половина клада – не слишком ли много для Смита за договор, который можно было просто выкупить? – встрепенулся суперинтендант после недолгого молчания. – Там же всего-то пять тысяч.

– Шолто вручил ему не деньги, а только возможность. Попытку, сулившую многое, но всё же рискованную. Смолл – человек, закаленный лишениями и испытанный в переделках, какие Барту неведомы. Поди еще справься с таким молодцом! Шолто не рискнул и предпочел с ним договориться. Но Смиту выдал шанс.

Говоря об этом, я не могу отделаться от чувства, близкого к восхищению. Как же верно всё рассчитал Шолто! Без крови тем двоим, оставшись на палубе «Авроры», было никак не разойтись. А кровь связывает навеки. Связывает молчанием, и Шолто мог не опасаться: любой, кто сумеет там выжить, никогда уже его не выдаст. Сколько мы имели подходов к Смиту и сколько раз казалось, что судьба его решена? Но он так и не отдал нам Шолто – даже тогда, когда обилие улик и отсутствие других подозреваемых грозили ему остаться единственным виновным во всех бедах этой жуткой истории.

– Господи! – с непривычным для себя ужасом пробормотал Бартнелл. – Я вдруг подумал… неужели и сын Смита замешан в этом? Бедная миссис Смит!

– От соучастия ему не отвертеться, хотя вряд ли он помогал убивать. Для этой цели той ночью на «Авроре» присутствовал еще один пассажир. И нам придется в самое ближайшее время им заняться. Боюсь только, арест Смита его спугнул.

– Алан Бойд?

Хоть тут не потребовалось разжевывать, впрочем, Бартнелл немало удивлен такой новостью. Еще один отпущенный на все четыре стороны, хоть перед ним и не расшаркивались, как с Шолто.

Мрачный и нелюдимый, Бойд был наделен особым представлением о дружбе, благодаря чему и стал верным псом того, кто сумел распознать эту его черту. Сподручный Смита вызывал интуитивную неприязнь славной миссис Смит, но, честное слово, лучше бы она так чувствовала собственного мужа, гораздо более опасного. Он был слишком хитер для нее, и она, ощущая что-то нехорошее в его связи с Бойдом, во всем винила последнего, хотя тот был всего лишь орудием. Для Бойда с его дефицитом воображения участие в расправе стало лишь очередной дружеской услугой.

– Выходит, Холмс с Джонсом чуть не подстрелили убийцу?

– И за это подверглись беспощадной критике общественности! – добавил я со смехом. – Истерика газетчиков была великолепна. Впрочем, Холмс давно заслужил куда большую трепку.

– Но если Смолл не был калекой, почему тогда Тадеуш в разговоре с Холмсом подтвердил, что их отец боялся одноногого… Ах, черт! – хлопнул себя по лбу Бартнелл.

– Вот именно! Тадеуш к тому времени был мертв уже около суток. Видимо, он написал письмо мисс Морстен в присутствии Бартоломью, так что тот знал о его содержании и, встретив гостей в лондонском доме брата, разыграл перед ними его роль, не забыв упомянуть ту же ложь насчет внешности каторжника, что была в его заявлении. Хотя по большей части его рассказ был правдив. Майор действительно панически боялся Смолла, чье имя стояло и в бумагах Морстена, только этот каторжник был вполне себе здоров и крепок, так что сразу после вступления в наследство Барт Шолто осознал, сколь серьезную проблему предстоит ему устранить.

– Но для начала следовало найти сокровища.

– И, как мы знаем, с этой задачей он справился. Интересно только, когда именно.

– Вы же сами сказали, что за десять дней до того, как он сообщил Тадеушу.

– Ни в коем случае! Гораздо раньше.

– Почему вы так думаете?

– Уоллес услышала шум наверху и, задрав голову, увидела хозяина на крыше. То есть шум раздавался именно с крыши, а не из кабинета. Симмондс осмотрел потолочное перекрытие. Оно довольно массивное, и проделать в нем лаз на чердак, не привлекая внимания слуг, невозможно. То есть дыру Шолто пробил достаточно давно, думаю, много лет назад, и заделал ее тонким слоем менее прочного материала, вскрыть который бесшумно уже не составило труда. Что он и сделал перед тем, как вызвать Тадеуша в Пондишери-Лодж.

– Но шум в первый раз в любом случае должны были слышать.

– И благополучно забыли о нем за столько лет. Тогда ни у кого не было повода придать ему значение, а такое быстро выветривается из памяти. Спрятав ларец на чердаке, майор предпочел понадежнее замаскировать тайник, для чего переделал не только крышу. Вместе со слуховым окном исчез и вход на чердак со стороны лестницы. Братья были еще довольно юны, но, подозреваю, строительные работы отложились в памяти сметливого Барта. Это и навело его на догадку, которой с Тадеушем он не счел нужным делиться. Неспроста он занялся промером высот комнат и толщины перекрытий. Не удивлюсь, если потолок был взломан сразу после переезда Тадеуша в его лондонский дом, неслучайно же он выживал брата из Норвуда. Так что, подписывая соглашение со Смитом у Паллистера, Барт уже знал, что ничем не рискует, так как сокровища к тому моменту были в его руках. Мы восхищались смелостью, с какой он принял вызов Смита, но не учли, что такому человеку подобные авантюры не должны быть по душе. Азарту игры с непредсказуемым исходом он всегда предпочтет действие наверняка. Опять же, нас удивляло, откуда у него средства на раскопки в парке и почему он не боялся доверить такую работу посторонним. Всё просто: средствами он уже располагал, а работы эти велись для отвода глаз Тадеуша и Смолла, пока Барт ломал голову, как быть дальше. Поручив землекопам искать то, что уже найдено, он ничем не рисковал.

– Но зачем он, отыскав сокровища, оставил их в тайнике на все эти годы? – удивился суперинтендант.

– Затем, что мало было их найти. Удержать у себя при таком количестве соискателей – вот что стало задачей, на которую он убил столько времени. Видимо, не сразу, но он осознал, что ему не обойтись без сообщника, и сделал ставку на Смолла. Все его последующие действия представляли собой пошаговое воплощение плана, целью которого было избавиться от брата и дочери Морстена. Думаю, тогда же ему пришла в голову идея с колодкой. Поэтому заявление и было подано совсем незадолго до убийства: сначала требовалось добиться согласия Смолла. Ради этого пришлось пообещать ему половину клада.

– Странно, – произнес Бартнелл. – Сначала всё будто замерло, а потом заявление, переделка крыши, замена слуг – почти одновременно. Почему он так резко ускорил свои действия?

– Согласен, это похоже на панику. Заметьте, первым в череде этих событий было письмо от мисс Морстен, о котором вспомнил Эванс.

– Да, и он же показал, в какое волнение пришел хозяин, – вспомнил суперинтендант.

– Что бы там ни было, оно, похоже, всерьез перепугало Бартоломью. Видимо, к тому времени его план, по крайней мере в общих чертах, был готов, и он немедленно взялся за его исполнение.

– Удивительно, сколько нелепостей было в этом жутком деле. Взять хоть этого злобного карлика! – рассмеялся Бартнелл извиняющимся, почти жалким смехом. – Кто бы мог подумать, что это доктор Уотсон!

Это обстоятельство бесило меня настолько, что я счел нужным промолчать. Сначала Шолто выставил всё так, будто выстрел шипом произвел каторжник. Подсказкой, видимо, явилось общее прошлое его отца и капитана Морстена на Андаманских островах. Надо же было такому случиться, что в тех же местах проживают уродцы, сильно смахивающие нижними конечностями на недотепу доктора! При его непосредственном участии легенда о свирепом калеке к удовольствию подлинного убийцы мгновенно дополнилась мифом о таком же жестоком его помощнике. Чем большими подробностями обрастает версия, тем правдивее она выглядит. Действительно, столь экзотический способ убийства более всего подходил аборигену. Благодаря наследившему доктору были сделаны те выводы, что напрашивались сами собой. Ну а Шолто мог только приветствовать появление лишних домыслов, а заодно кланяться судьбе за то, что послала в ту ночь таких гостей. За исключением Тоби, которого, справедливости ради надо отметить, Бартоломью и не приглашал, и это единственное действие Холмса, за которое ему можно простить все последующие прегрешения.

Вообще, преступникам странным образом везло и не везло в этой истории. Сюрпризы были разного рода, но даже положительные своим неожиданным появлением должны были вызывать у Шолто пугающее чувство отрезвления. Он не мог не понимать, что уже не в состоянии контролировать ситуацию. Его соучастник Смит сначала выкрутился в ситуации, когда ему сели на хвост, и сумел выставить преследователей в позорном виде. Казалось бы, все неприятности позади. Так, наверное, они и подумали, но Смит уж слишком уверовал в свою удачу и не сумел трезво оценить положение. Всего-то следовало подождать еще некоторое время, но он не утерпел и отправился забирать свою долю, припрятанную еще в ту ночь, когда он расправился со Смоллом. Можно только догадываться, как досадовал Шолто, узнав, чем закончилась для Смита его поспешность.

Утолив любопытство, Бартнелл решает возобновить допрос. Сержант уходит за Шолто. Надеюсь, сегодня это в последний раз.