Из дневника доктора Уотсона

– Доктор Уотсон? – раздался негромкий голос Лестрейда, и одновременно с этим в глаза мне ударил яркий свет. – Рад вас видеть! – Луч фонаря пробежался по мне сверху вниз и задержался на моих руках. – О, я оторвал вас от дела! Но позвольте, неужели нигде поближе не нашлось груш?

– Инспектор?! – воскликнул я и тут же, растерявшись, выронил весь свой запас сигнальных снарядов. Впрочем, в них уже не было нужды: вряд ли я решился бы при Лестрейде швыряться в Холмса грушами. У всего есть предел. Одно дело – забраться в чужой сад за чужим золотом. Поступок, конечно, не самый благовидный, однако многие меня охотно поняли бы. Любое преступное поведение куда предпочтительнее неприличного. Впасть в детство в столь поздний час на глазах у серьезных людей виделось мне самым неприемлемым из всего, что приходило на ум непристойного. Определенно меньше всего мне хотелось вызвать оторопь у полиции диковинными кунштюками. Но это вовсе не означало, что я готов сдаться. Стараясь не смотреть в сторону поляны, я стал мучительно размышлять, каким из доступных джентльмену способов привлечь внимание инспектора к чему-нибудь не менее захватывающему, чем орудующий лопатой Холмс. Причем сделать это как можно скорее, потому что, если он увидит Холмса, прочие увлекательные темы для такого узкого человека, сузившегося еще больше под воздействием своей неприязни, вероятнее всего, перестанут существовать. Как назло, ни в одном из трех оставшихся направлений не просматривалось ничего мало-мальски интересного. Такого, что стоило бы предложить инспектору осмотреть хотя бы в качестве местной достопримечательности. Возможно, Пондишери-Лодж вполне себе живописное место, способное удивить гостей массой занятного, но по какому-то странному совпадению наш визит сюда, как и в первый раз, пришелся на позднее время суток. Темнота скрывала абсолютно всё вокруг, и только чертова поляна, оставленная деревьями на произвол луны, светилась, словно лысина концертмейстера под огнями сцены.

– Поверьте, доктор, – продолжил тем временем он, подойдя ко мне, – первое предположение, что вы заблудились и забрели сюда случайно, я тут же отбросил. Я слишком высоко ценю ваши способности, чтобы рассуждать в подобном ключе.

– Почему же… – промычал я довольно смущенно. Польщенный его похвалой, я всё же не без досады воспринял факт, что он только что лишил меня возможности употребить тот единственный аргумент, что пришел мне в голову в качестве причины моего пребывания здесь.

– Думаю, наше пари пробудило в вас азартные нотки. Что ж, идемте, а то пропустим самое интересное.

Я пригляделся. Позади Лестрейда стояло еще четверо или пятеро человек. Все они молча смотрели на меня. И хоть в темноте выражений их лиц было не рассмотреть, я кожей ощутил их угрюмый и неприязненный настрой. Эти не дадут мне пропустить самое интересное при всем моем желании. В самом деле, обладатели таких насупленных физиономий (хоть их и не рассмотреть в темноте) просто не могут остаться безучастными, если в мою вечернюю программу не проникнет искрометная атмосфера праздника. Мне оставалось только смириться. Следуя за инспектором, все мы осторожно двинулись в сторону поляны. Прямиком к тому месту, что описал в письме Мак-Мурдо. Высокий худой человек стоял ровно в пятнадцати футах от кривого раздвоенного дерева (кажется, это и вправду был тис) и бодро углублял лопатой образовавшуюся у его ног яму. Этот сухопарый силуэт я узнал бы и при куда худшем освещении. Стройная сильная спина выгибалась дугой, как могучий английский лук времен короля Эдуарда и его славного сына, а поджарые икры натягивались тетивой при каждом движении прирожденного землекопа. Даже в это примитивное занятие Холмс вносил свою неповторимую грацию. Настоящий атлет играючи швырял далеко в сторону землю, лопата легко входила в перекопанную ранее почву. Работа спорилась, и яма, если можно так выразиться, росла на глазах. Наконец он перестал копать и воткнул лопату в кучу набросанной земли, затем спрыгнул в яму и, наклонившись, исчез в ней. Вскоре под луной показались его голова и руки, держащие какой-то предмет. Насколько я сумел рассмотреть, он напоминал обыкновенный мешок из грубой холстины. Руки опустились на серебристую под луной траву, мешок брякнулся и прогремел в тишине россыпью звенящих звуков. Услышав их, я невольно закрыл глаза. Мне почудилось, что сквозь задумчивое молчание ночи меня окликнули разом все атрибуты дорогой красивой жизни. Само будущее, роскошное и теперь уже вполне зримое, подмигнуло мне, обещая совсем скоро завернуть меня, словно конфету, в изящную обертку довольства и праздности. Где бы я ни находился впредь – на палубе собственной шхуны во время морского путешествия или в бескрайнем парке своего имения, принимая восхищение гостей по поводу новой клумбы, – всюду, будто из любимой музыкальной шкатулки, меня будет преследовать эта мелодия, услышанная сегодня. Сопровождая все мои забавы, порожденные таким образом жизни, она непонятным образом наделит бездельничанье особым высоким смыслом. Нескончаемое отдохновение и бесчисленные блага – вот все спутники моего времяпрепровождения на столько лет вперед, сколько подвластно воображению.

Пока я так размышлял, свершилось немыслимое. Глас окрыленного высвобождением клада послужил сигналом для еще одной затаившейся тени. Некто не из нашей компании бросился в сторону Холмса как раз в тот момент, когда мой друг принялся вылезать из ямы. Увидев это, я рванулся ему на подмогу, но меня удержали протянутые отовсюду руки полицейских. Так что в развернувшейся перед моими глазами схватке я смог принять участие лишь в качестве зрителя. Она была ужасно короткой. Короткой, потому что уместилась в пару секунд, и ужасной от переполнившей ее жестокости. Атакующий зверь снес Холмса, нанеся ему резкий удар в голову. Мой друг, не успев закрыться от подлого выпада, рухнул назад в яму и, повторно исчезнув с наших глаз, больше уже не показывался.

У меня замерло сердце, я обмяк в объятиях всё еще вцепившихся в меня людей Лестрейда. Тот факт, что Холмс предпочел не только вернуться в свежевырытую яму, но и упокоиться там, вызвал во мне жуткое чувство, словно он сам приготовил себе могилу и погребение уже началось. Неизвестный агрессор подошел к краю ямы и, немного подавшись вперед, заглянул туда. В следующую же секунду к нему бросились подручные Лестрейда, а сам инспектор повис на мне, обхватив за руки и громко шепча в ухо:

– Еще минуту, доктор, и всё будет кончено. Не вздумайте кричать. Напоминаю, мы с вами находимся здесь не совсем законно, так что, дабы не испортить дело, придется убраться отсюда так же тихо.

– О чем вы, инспектор! – возмутился я, впрочем, тоже шепотом. – Мой друг ранен!

– Не вмешивайтесь, иначе повторите его судьбу! Этот Мак-Мурдо – сущий дьявол! Смотрите, что творится.

И вправду творилось что-то неописуемое. Из свалки периодически кто-нибудь вываливался – чаще в одиночку, но иногда парами и даже тройками. Каждый такой выбывший, полежав немного и придя в себя, вставал и, мотая головой во все стороны, на шатающихся ногах вновь присоединялся к физической дискуссии. Насколько я сумел рассмотреть в темноте, такой передышкой воспользовались едва ли не все, кроме Мак-Мурдо, а некоторые и по нескольку раз. Наконец Лестрейд приблизился к дерущимся и негромко окликнул окруженного силами закона удальца:

– Одну минуту, Мак-Мурдо! Это полиция. Опустите кулаки, надо поговорить.

– Так я вам и поверил! – задыхаясь, прохрипел удалец. – Откуда мне знать, что вы из полиции?

– Инспектор Лестрейд, если угодно. Ну же, Мак-Мурдо, не глупите. У меня для вас предложение, которое вам понравится.

Боксер опустил руки, но продолжал находиться в напряженной стойке, опустив подбородок к груди и глядя на потрепанную армию противника исподлобья.

– Вот мое удостоверение, – подошел к нему Лестрейд. – Поздравляю, вы задержали вора. Честь и хвала достойному слуге. А теперь закон обязывает вас передать задержанного вместе с добычей в руки порядка. Так что будьте добры исполнять мои требования. Все необходимые разъяснения получите позже.

– Я должен сообщить о случившемся хозяину.

– Позже! – уже строже подчеркнул Лестрейд.

– Мне хорошо платят за мою работу, мистер Лестрейд, так что я считаю себя обязанным…

– Очень скоро вы ее потеряете, Мак-Мурдо. Так что не упустите шанс компенсировать утрату места достойным вознаграждением за помощь в поимке преступника. Естественно, сие зависит от вашей сговорчивости.

– Позвольте, инспектор! – вмешался я. – Вы кого сейчас назвали преступником?

– Не вмешивайтесь, доктор, – процедил Лестрейд, понизив голос. – Речь не о вашей компании, а пока, сделайте одолжение, не мешайте.

Мак-Мурдо замолк, а я посмотрел на него с ненавистью. Каков негодяй! Заманил нас своим льстивым письмом и вот так, значит, выказал свое почтение!

– Помогите отнести этого несчастного за ограду и отоприте ворота, – тем временем продолжил распоряжаться инспектор таким тоном, будто Тадеуш Шолто успел переписать на него Пондишери-Лодж. – Доставим его в участок. Сержант, за вами мешок.

Полицейские вместе с привратником вытащили Холмса из ямы и понесли. Я шел рядом и придерживал его голову. Начиная приходить в чувство, мой друг тихонько застонал.

– Я даже не рассмотрел, кто это, – извиняющимся голосом признался Мак-Мурдо. – Вы знаете его?

– Вас ждет сюрприз, – бросил ему в темноте Лестрейд.

Привратник отпер ворота, и мы поднесли Холмса к подъехавшему кэбу. Свет фонаря упал на залитое кровью лицо: я как раз отнял платок.

– Господи! – воскликнул Мак-Мурдо. – Опять! Да что ж такое!

– В чем дело? – невозмутимо поинтересовался Лестрейд.

– Это же Холмс! – Бывший боксер поднес в разжатом виде составляющие своей правой кувалды ко рту. – Я уже как-то выбивал ему челюсть, а теперь сломал нос. Что ж за несчастье! Угораздило беднягу снова подвернуться мне!

– Но ведь никто его об этом не просил, не так ли? – каким-то странным тоном произнес инспектор, после чего я уже счел невозможным отмалчиваться.

– Как бы не так! – вскрикнул я. – Что скажете, Мак-Мурдо?

– А что я должен сказать? – издевательски недоуменно произнес этот наглец.

– То есть как, что?! И вы еще…

– Одну минуту, доктор, – перебил меня Лестрейд. – Отложим выяснения до подходящего момента.

– Значит, вы повезете его в участок? – спросил привратник, не отрывая взгляда от Холмса. – Мне нельзя покидать усадьбу.

– Знаю, – ответил Лестрейд. – Все необходимые показания с вас возьмут в свое время. А пока сержант Симмондс проинструктирует вас в части ваших дальнейших сношений с мистером Шолто.

Сержант остался с привратником у ворот, а все остальные разместились по экипажам. Я сел в кэб вместе с Холмсом, чтобы оказать ему необходимую помощь. Но этого не понадобилось: мой друг уже пришел в себя и смог самостоятельно держать платок у подбитого носа. Зато я пригодился ему в другом амплуа. Никогда еще этот великий человек не нуждался в простом человеческом участии. И пусть даже мои слова утешения были восприняты с привычной бесстрастностью, всё равно мне хотелось верить, что на самом деле поддержка единственного друга совсем не безразлична этому, в сущности, одинокому скитальцу, сколько бы он ни твердил о том, что, в отличие от меня, знает подлинную цену одиночества как обязательного условия свободы.

– Веселее, дружище! – взялся я подбадривать Холмса, как только мы тронулись. Я даже осмелился позволить себе почти интимный жест и легонько похлопал Холмса по колену, для чего сначала вернул в кэб его свисающую наружу и волочащуюся по земле ногу.

Оказывается, Холмс не успел не только закрыться от удара Мак-Мурдо, но и вообще толком понять, что же случилось. Поскольку мне удалось вполне четко рассмотреть, что Холмс не просто копал, а до чего-то всё ж таки докопался, я так прямо и заявил ему, что сегодняшний день прожит не зря и он обязательно запомнится нам надолго.

– С последней частью вашего утверждения я готов согласиться при любом раскладе, – слабо отозвался Холмс. – И всё же поясните вкратце, каков этот расклад. Из ваших слов, Ватсон, создается впечатление, что меня только что… как бы выразиться… настиг успех.

– Крупнейший со времен Ирен Адлер, – убежденно подхватил я, но тут же осекся, вспомнив некоторые издержки того дела, благодаря которым такое сопоставление обретало двоякое толкование.

– Видимо, я перестарался со спиртным, отмечая этот триумф, голова буквально раскалывается, – простонал Холмс, прикрыв свободной рукой бледные веки.

Несколько опешив от такого ответа, я взялся вводить Холмса в курс дела. А именно, что мы отправились в Норвуд абсолютно трезвыми и что возможности отметить наш безусловный триумф нам пока еще не представилось. Следующую милю пути мне пришлось употребить на то, чтобы убедить его, что никакого удара молнии не было, как и падения на него крупного дерева или мелкого метеорита. Затем я не менее успешно доказал ошибочность его предположения об обвалившейся стене, окружающей парк. Нет, твердил я, никого она под собой не схоронила, а осталась стоять на месте безучастной, чего не скажешь о Мак-Мурдо, который, напротив, много двигался и вообще совался, куда не просили. И уж тем более не просили совать свои кулаки под нос уважаемым людям. Первое серьезное опасение посетило меня, когда Холмс переспросил, кто такой этот Мак-Мурдо.

Понемногу выяснилось, что потеря сознания оказалась не единственной утратой моего друга за сегодня. К моему ужасу, добавилось отсутствие памяти. Так что я взялся пересказывать ему случившееся, всё более отдаляясь от событий в парке в прошлое, так как не знал, до каких пределов развилась в нем эта способность ничего не помнить – чуть-чуть ничего или совсем-совсем ничего. Не зная, с чего начать, я начал с конца и развивал повествование задом наперед, а потому мой рассказ вышел довольно непростым для восприятия и менее сотрясенного ума. На мое счастье, путь в участок вышел довольно продолжительным и я успел уложиться, а Холмс в самом конце моей захватывающей истории, полной вывернутых наизнанку приключений, узнал наконец, из-за чего сегодня так тяжко пострадал, а именно, хотя сегодня Холмсу, как и много лет назад, вновь повстречался его давний хороший знакомый Мак-Мурдо, который всё еще хорошо боксировал, как и Холмс когда-то… так вот, свадьба не за горами, и я таки женюсь на мисс Морстен, у которой оказалась дочь вместо андаманца, которого мы ловили в доме, потому что не поймали на «Авроре» (это такой катер), когда плыли по Темзе (это такая река), потому что он убил мистера Шолто там, где мы были сегодня вечером… этот андаманец, он с Андаманских островов, как и Смолл, который сбежал оттуда, как и колючки, которые они с собой прихватили, чтобы убить того самого мистера Шолто, только уже в Норвуде, которого, как я уже сказал, они в итоге и убили… Так вот мисс Морстен – сирота, потому что у нее умер отец из-за Шолто, из-за ссоры с ним, когда тот еще был жив, только не тот Шолто, которого убили, а тот, что умер сам от жадности и страха, потому что это его отец, то есть повздорили отец с отцом, а перед тем как Шолто-старший умер (младшего еще к тому времени не убили), он довел до припадка капитана Морстена, и тот умер еще раньше, на четыре года, хотя сначала все думали, что отец мисс Морстен пропал, потому что она так и сказала, когда показывала нам жемчужины, которые ей присылали Шолто после смерти Шолто… присылали, а не присылал, потому что есть еще один Шолто, они братья, и мисс Морстен показывала нам их (жемчужины, а не братьев) в тот день, когда пришла к нам, с чего и началась вся эта бесконечно длинная заварушка, закончившаяся сегодняшним триумфом, отчего у Холмса и раскалывается голова.

– После вашего рассказа она раскалывается еще сильнее. А что мы вообще забыли в этой чертовой усадьбе?

– Дело в том, Холмс, что мы с вами сыщики, – пояснил я. – Уже много лет. Знаменитые. Настолько, что о нас пишут рассказы. – Чтобы поддержать его дух, я решил не уточнять, что в этой связи является причиной, а что – следствием.

– Так она пришла к нам, говорите? – спросил Холмс, и его лицо просветлело, так как после этого картинка полностью сложилась, хоть и вверх тормашками, и теперь в его голове кое-что начало становиться на свои места, что он и подтвердил следующим вопросом.

– И что она хотела? Эта… как вы сказали… мисс Морстен?

– Она наша клиентка. Вы только что добыли ей превосходное состояние. Не припоминаете?

– Превосходно припоминаю, что где-то потерял собственное. Тоже не так давно.

– Потерпите еще немного, Холмс. Именно потому, что ваше состояние вызывает опасения, мы едем в полицейский участок.

– С каких это пор в участке снимают опасения? – Холмс перевернул платок и прижал его к лицу менее окровавленной частью. – Но вы что-то говорили про наш успех. Я так и не понял, в чем он состоит.

– Бог мой, Холмс! – удивился я. – Вы еще не поняли? Вы нашли сокровища!

– Откуда такая уверенность?

– Разве вы не успели заглянуть в мешок?

– Насколько мне помнится, я успел подумать, что, как только выберусь из ямы, сразу же это сделаю.

– Жаль, что вы не успели выбраться из ямы, – признал я. – Но всё равно нет смысла сомневаться, что там именно то, что мы искали.

– К чему эти догадки, если мы можем заглянуть в него сейчас! – предложил Холмс и, заметно оживившись, приподнялся со скамейки. – Что нам мешает?

– Поверьте, Холмс, в этом нет никакой нужды, – запротестовал я, так как мне подумалось, что то, что нам мешает прямо сейчас заглянуть в мешок, не прибавит Холмсу положительных эмоций, таких нужных в его состоянии. – Я превосходно слышал, как он звякнул, и думаю, что он не соврал.

– Кто?

– Мешок. Когда вы его опустили на землю, он издал очень многообещающий звук.

– Даже если он обращался именно к вам, хотелось бы знать, каким образом вы уловили его интонацию. И что же вам наобещал мешок?

– Смейтесь сколько угодно, Холмс, но так капризно отзываются на небрежное обращение только очень дорогие предметы искусства. Попробуйте так же шмякнуть на землю скарб ржавой утвари жестянщика и сами убедитесь: небо и земля!

– Ну хватит, с меня довольно! – Холмс перестал шарить наугад под скамейкой и обратил всё свое внимание на меня. – Я же вижу вас насквозь, Ватсон, вы явно темните. Куда вы дели мешок?

– Он едет в другом кэбе.

– Что за чертовщина! – выругался Холмс, обретая вместе с раздражением заряд сил, что еще совсем недавно только порадовало бы меня. – Как вы могли оставить без присмотра свое будущее богатство! Честное слово, Ватсон, если вы сейчас скажете, что оно из спеси не пожелало ехать вместе с вами и затребовало себе отдельный экипаж…

– Успокойтесь, – сдался я. – За ним присматривает Лестрейд.

– Кто?!?! – Холмс подскочил так, что чуть не вывалился из кэба. – Лестрейд?!?!

– Это такой инспектор полиции, а полиция – это…

– Нет надобности объяснять мне род занятий этого субъекта! Если отбросить ничего не значащие условности, он получает жалованье ровно за то, что сует палки нам в колеса.

Эти слова вызвали во мне невольное уважение к Лестрейду. Я видел удар и наблюдал его последствия. Первую часть пути в участок Холмс выглядел настолько неважно, что слушал мой пересказ норвудского дела с лицом ребенка, дождавшегося сказки на ночь: разинув рот и часто хлопая расширенными от восторга глазами. Оказалось, что даже наша многолетняя хозяйка миссис Хадсон нуждалась в представлении заново, а ситуация с растущей задолженностью огорчила Холмса до слез. Сам факт, что мы вынуждены платить и недоплачивать какой-то престарелой женщине, как и то, что у него есть какой-то брат Майкрофт, привел гордого Холмса в тягостное недоумение, тогда как история про загадочного чудака Дойла, строчащего рассказы к нашей выгоде и к неудовольствию Скотленд-Ярда, наоборот, развеселила настолько, что я испугался, что его громкий заливисто-хихикающий фальцет донесется до слуха наших сопроводителей. Радость Холмса поутихла лишь тогда, когда в ответ на просьбу познакомить его с этим замечательным чертякой Дойлом я поведал ему, что такое сделается возможным только после того, как этот чертяка сам пожелает подобного знакомства. И лишь один инспектор оказался слишком крупным предметом, чтобы проскочить в дыру, через которую память Холмса, подобно его кровоточащему носу, истекала прошлым.

– В данном случае палки зачехлены, он заинтересован в том, чтобы наши колеса добрались туда же, куда следуют и его, – заметил я. – Но я рад, что вы что-то помните.

– Я всё вспомнил, – с особенным ударением на «всё» откликнулся Холмс. – Всё.

– Надеюсь, я поспособствовал этому?

– Безусловно. Однажды, когда вы доведете меня до апоплексического удара, я вспомню даже собственное рождение. Как он тут оказался?

– Вы о Лестрейде?

– Разумеется. Или у вас еще кто-то припасен?

– Не знаю, – пожал я плечами.

– И вы позволили ему заграбастать сокровища?! Украсть мой трофей! В голове не укладывается!

– Что значит украсть? Думаю, он не станет отрицать ваше первенство. Найдется масса свидетелей того, что находка принадлежит вам и никому больше.

– Масса свидетелей?!

– Да, Холмс! Парк оказался буквально напичкан полицейскими.

– Кошмар! – застонал Холмс. – Теперь понятно, почему мы едем не в больницу.

Ответить я не успел. Как раз в этот момент движение закончилось. Мы прибыли.