Из дневника доктора Уотсона

Вынуждены отметить отдельно, что для нас, составителей данной публикации, неожиданным неудобством явилось то, что с некоторого времени, а именно сразу же после гонки на Темзе, записи доктора лишились привязки ко времени: он перестал указывать даты в своем дневнике. Неизвестно, явилось ли тому виной его потрясение от неудачной погони или его набравшая ход влюбленность, но, сопоставляя эти записи с аналогичными эпизодами из дневника инспектора, мы пришли к поразительному выводу. Фрагмент, составивший данную главу, судя по всему, относится к пятнадцатому октября, поскольку на эту дату ссылается инспектор, чей взгляд на те же события представлен в предыдущей главе. Погоня «Алерта» за «Авророй», и в этом оба автора единодушны, имела место одиннадцатого. Таким образом, в период с двенадцатого по четырнадцатое октября, то есть в трехдневный срок (вынуждены мы пояснить на случай, если вдруг кто-то подумал, что здесь допущена опечатка), сумели уместиться все визиты доктора в Лоуэр-Камберуэлл, включая его дебют в роли героического рассказчика, составление и ведение бюллетеня душевного состояния мисс Морстен, частичную потерю массы тела и ее восстановление с приростом, наблюдение за таинственным домом, его штурм с последующей разгадкой тайны Желтого Лица, расторжение контракта на оказание услуг по поиску сокровищ в ларце и, наконец, финальные объяснения с возлюбленной и лучшим другом. Как такое может быть, непонятно, тем более что из слов доктора складывается ощущение, что все эти переживания он стойко сносил достаточно длительное время. Единственное более-менее реалистичное, на наш взгляд, объяснение этого противоречия заключается в гипотезе, которая в последнее время приобрела черты теории, подкрепленной научными доводами. Суть ее в том, что влюбленные живут в ином временном измерении, нежели обычные смертные, то есть время течет для них по-другому. С другой стороны, наиболее известный постулат этой теории «влюбленные часов не наблюдают» описывает этот феномен противоположно тому, что приключилось с доктором. Согласно такому восприятию час времени нормального человека пролетает для охваченного любовью за секунду, то есть время влюбленных не расширяется, а, наоборот, сжимается по сравнению с нашим. Таким образом, на все те события, что перечислены выше, доктору было отведено не три дня, а время в три тысячи шестьсот раз меньшее, что, соответственно, еще более усложнило его задачу. И нашу, если понимать под нею необходимость как-то устранить это то ли ментальное, то ли мистическое препятствие. Возможно, теория о временных измерениях приняла (надеемся, временно) неверное направление и наша публикация поспособствует ее пересмотру. – Примеч. ред. газеты «Финчли-ньюс».

Наступление настоящей игры, той самой, что предрек Холмс при нашем последнем разговоре, случилось на следующий же день и выразилось довольно неожиданным образом. Ход последовал от игрока, поклявшегося как-то, что отныне с нами он никогда не сядет за один карточный стол, не станет удить в том же пруду и что наши с ним мячики ни за что не встретятся возле лунки на грине. В итоге Лестрейд, столь своеобразно выразивший когда-то свое презрение, не просто напомнил о себе, что по-человечески было бы понятно. Нет, это был явный ход навстречу. Инспектор настолько нуждался в помощи, что ему пришлось попросить мира в манере, не оставляющей шансов толковать сие унижение хоть сколько-нибудь оправдательно. Причем удовольствие принимать заискивающую петицию выпало не Холмсу, а лично мне.

Последние новости позволили моему другу сделать вывод о том, что сокровища не покидали Англию, и он с удесятеренным рвением устремился отыскивать оставшуюся половину. Разумеется, полиции самым глупым образом повезло, но формально в данный момент они выглядят победителями, коль ларец у них. Так что счет должен сравняться, и найти остальные сокровища теперь для Холмса дело чести. Я же, к своему сожалению, не сумел составить ему общество. Неудобство скрюченной статичной позы наблюдателя вкупе с сыростью дней, посвященных загадке Желтого Лица, подорвали мое здоровье, и этот день я решил посвятить его восстановлению. Но уже в первой его половине ровное течение лечебных процедур нарушило появление Лестрейда.

Не застав моего друга, инспектор обнаружил меня в тазу с горячей водой. Точнее, там были мои ноги, а я – сидел на табурете с засученными до колен кальсонами. Он явно обрадовался отсутствию Холмса, надеясь, что смирение его гордыни пройдет не так болезненно.

– Значит, вы один, доктор? – подытожил он и без того очевидное, неприятно сверкнув своими блестящими глазками-бусинками. – Надеюсь, не ваше самочувствие является причиной тому, что ваш друг не взял вас с собой? Поверьте, несмотря на непростые отношения меж нами, меня бы искренне огорчила и не на шутку встревожила новость о вашем пошатнувшемся здоровье.

– Что вы! – воскликнул я, невольно польщенный. Что и говорить, этот хитрец, когда ему нужно, умеет вести себя учтиво. – Мне остается только возблагодарить Всевышнего, что я могу с той же искренней радостью избавить вас от таких переживаний. Я совершенно здоров.

– Прекрасно. А как у вас со свободным временем?

Я ответил, что, хотя очень-очень занят, и вовсе не тем, за чем он меня застал – это так, ерунда, – а вообще, занят массой безотлагательных дел, потому что могут же у меня быть дела, тем более что Холмс, как обычно, поручил мне кое-что очень важное, и всё же для такого человека я сумею выделить в своем напряженном графике целую кучу свободного времени. Ответил не без досады на себя, подозревая, что заискивающую петицию полагается встречать как-то иначе. В самом деле, кто такой этот Лестрейд, что я так распинаюсь перед ним! Что в нем такого, что я, глубоко презирая в нем это всё такое, тем не менее так стараюсь расположить его к себе! И не только я, потому что миссис Хадсон тоже вдруг выразила готовность ради инспектора расшибиться в лепешку. На ровном месте она зачем-то вмешалась, даже можно сказать влезла в наш разговор, мигом расстроив его порядок, в котором по справедливости именно мне самой ситуацией отводилось главенствующее положение. Попробуй-ка сохрани его, когда тебя распекают как мальчишку, предлагают присутствующим полюбоваться твоей пришедшей в жалкий вид верхней одеждой и уверяют в прямой связи между грубейшими тактическими ошибками сыщика и насморком. Лестрейд не скрывая наслаждался моментом до тех пор, пока миссис Хадсон наконец не угомонилась, и явно не спешил с объяснениями, какое ему дело до того, как я провожу свое время. Оставалось только гадать, подсказала ли ему неуместная разговорчивость нашей хозяйки, что я охотился на андаманца, который чуть не оказался у ничего не подозревавшей полиции под самым носом. Всё то время, пока я не знал, что сказать, а Лестрейд не собирался отпускать уже прилично растянутого за хвост кота, мне всё очевиднее открывалось мое дурацкое положение. Инспектор всё меньше напоминал своим видом смиренного просителя, в моем же распоряжении оставалось всё то же занятие – сидеть и переминаться босыми пятками в тазу под его немигающим взглядом. Чтобы занять себя хоть какой-нибудь небесполезной деятельностью, я вытащил ногу из воды и почесал ее. К моему удивлению, Лестрейд как завороженный наблюдал за этим процессом. Пустяки не привлекают подобного внимания – видимо, с небесполезной деятельностью я угадал, и всё же никогда еще мне не доводилось встречать человека, которого бы так увлекло чье-то почесывание ноги.

– Какая у вас маленькая нога, однако, – вымолвил он наконец тоном, каким объявляют о шокирующих открытиях.

– Да, – неохотно признал я, потому что он затронул болезненную с детства тему моего своеобразного изъяна. – Несколько маловата.

– Чрезвычайно маловата, я бы так сказал, – поправил он с нажимом, будто встретил с моей стороны возражение. – Она уступит даже ноге женщины.

– Что ж, с удовольствием воспользуюсь лишним поводом уступить женщине, – уныло отшутился я, наполняясь понемногу раздражением от его навязчивого внимания к этой моей довольно интимной особенности.

– Я думаю, она вполне сопоставима со ступней ребенка, – продолжал гнуть свое инспектор в своей неподражаемо упертой манере.

– Надеюсь, вы не станете утверждать, что я тем самым попрал нежные чувства всех детей и женщин? – уже несколько запальчиво отреагировал я на очередную бестактность.

– А главное, заметьте, доктор, какие у вас оттопыренные пальцы! – с завидной последовательностью перешел он к следующему пункту.

– Благодарю, инспектор, ваша наблюдательность не знает границ, но смею вас заверить: я давно уже заметил, какие именно у меня пальцы на микроскопической ступне, ступке, ступеньке, называйте как хотите!

– Что вы, доктор, я не хотел вас… Кстати, я не заметил, чтобы ваша обувь размером так уж отличалась от моей. Не благодаря ли этому факту?

– Какому факту?

– Да я всё про пальцы, извините. Видимо, они растопыриваются…

– Совершенно верно, – пришлось снова подтвердить мне, но он не унимался.

– …примерно на середине ботинка…

– Вы необычайно догадливы.

– …и не позволяют ему сползти с ноги…

– Не позволяют, но вы себе можете позволить гораздо больше, инспектор. Главное, не стесняться.

– …благодаря чему вы можете носить обувь мужского размера. Даже бумагой набивать не надо. Иначе бы вам пришлось, как Золушке, ходить в…

– Да, да, в крохотных туфельках, вы правы, как всегда. И то с надеждой, что какой-нибудь случайный принц выручит меня в случае, если одна из них все-таки сползет, как вы выразились…

– Подумать только, и никто ведь не догадывается об этом вашем… нюансе!

– Кроме вас, разумеется.

– И миссис Хадсон с ее замечательным справочником. Ах, какая умерла идея!

– Надеюсь, она не обратила внимания, – ответил я, плохо поспевая за сумбуром, создаваемым Лестрейдом. В ее присутствии я не допустил такой ошибки.

– А Холмс? – разом посерьезнел он.

– Это так важно?

– Знаете ли, да. В противном случае, думаю, он бы не ввел в заблуждение себя и нас, потому что… ну сами посудите, разве вам это ничего не напоминает?

– Это – это что? – отчеканил я, давая понять инспектору, что в настоящий момент лично для меня имеет место как раз самый противный случай.

– То, что у вас в тазу.

– Не знаю, о чем вы, но, коль вы настаиваете, извольте. Да. Даже Холмс. По крайней мере, до этой минуты я не видел смысла ставить кого-либо в известность на сей счет.

– Скажите, пожалуйста… – неожиданно смутился он, – я сейчас задам несколько странный вопрос, прошу меня заранее извинить, если что…

– Не скромничайте, инспектор, – подбодрил его я без должной теплоты. – От души прошу вас, будьте раскованны в своем любопытстве. Не изменяйте только что сложившейся традиции.

– Надеюсь, вы меня правильно поймете. Так вот. Я прошу вас вспомнить то время, которое вы провели в кабинете Бартоломью Шолто.

– Я помню это ужасное время очень хорошо, – ответил я, содрогнувшись от малоприятных воспоминаний. – Оно до сих пор леденит мне душу…

– Только ли душу?

– Что вы имеете в виду? – удивился я столь странной попытке уточнения.

– Не испытывала ли ваша правая нога подобную же прохладу?

– Что за нелепый вопрос! – На всякий случай я отодвинулся вместе с тазом подальше, потому что прогрессирующее на глазах сумасшествие инспектора превращало общение с ним в небезопасное занятие.

– Вспомните, вам, случаем… я понимаю, что задаю нелепый вопрос… – снова замялся он.

– Так что же, инспектор? – выкрикнул я из своего угла чуть громче и эмоциональнее, чем следовало бы, потому что в это же время поспешно вытирал ноги о первую попавшуюся тряпку (кажется, это была портьера) и судорожно пытался нащупать туфли.

– Вам не приходилось там разуваться? – выпалил он решившись.

– То есть как разуваться? – переспросил я, как раз обуваясь в этот момент.

– То есть снять ботинок с одной ноги, – пояснил он и быстренько добавил: – Я предупредил, что мой вопрос может…

– Как вы себе это представляете? – вернув себе обутый вид, я обрел и потерянную уверенность. Инспектор явно напрашивался, чтобы его поставили на место, чем я и занялся, покинув собственное. Встав и запахнувшись в халат, чтобы не были видны кальсоны, я подошел к Лестрейду и заговорил, строго глядя на него сверху: – И вообще, потрудитесь, инспектор, объяснить цель этих нелепых вопросов? Я что, по-вашему, похож на изобретателя посмертных ритуалов с обувью? Тут же рядом лежит, значит, труп…

– Сидит, – осторожно поправил он.

– Пусть так… еще, как говорится, не остывший…

– Нет, он уже остыл, – снова очень аккуратно возразил инспектор. – И окоченел. Прошли почти сутки…

– Какая разница! – вскипел я. – Вы в своем уме?! Представьте себе эту картину. Все в ужасе от такой сцены. Мистер Тадеуш истерически причитает, покойник – душераздирающе молчит, то есть тоже по-своему действует на нервы, Холмс – оживился как профессионал, естественно, а я, значит, решил всех превзойти…

– Там еще рядом была эта лужа. Вы должны были в нее вступить. Вспоминайте, доктор!

И я вспомнил. Действительно, мои падения в канавы той кромешной ночью привели к тому, что один ботинок наполнился грязью. Пока мы шли или находились в обществе мисс Морстен, я не мог улучить момента, чтобы его прочистить. В кабинете покойного мне впервые представилась такая возможность. Странно, что я совершенно упустил из памяти тот факт, что не упустил эту возможность.

– Было темно. Вы могли наступить в креозот?

– Зачем? – пожал я плечами. – Впрочем, всё возможно. Действительно, освещено было только пространство возле стола.

– И собака, я слышал, пришла за вами сюда.

– Не напоминайте мне об этом звереныше, – поморщился я. – Натерпелись мы с ним, скажу я вам. Долго еще буду вздрагивать от малейшего лая.

– Я тоже, – посмотрел на меня инспектор несколько странно. – Я тоже еще долго буду вспоминать вашего Тоби.

Я было подумал, что он пошутил, как вдруг следующей же фразой инспектор подтвердил свою ненормальную привязанность к невзрачной дворняжке. Заявил, ни много ни мало, что желает пройтись точно по тому пути, что протоптали неказистые ножки Тоби. Я переспросил несколько раз, меняя порядок слов, действительно ли я понял как надо его безумную идею, но ответ был всё тот же. Хорошо хотя бы не от Пондишери-Лодж, а только начиная с Найтс-плейс. Как бы я ни изумлялся, деваться некуда. Возможно, когда-нибудь у меня хватит духу отказать Лестрейду. Но тот момент точно принадлежит будущему, потому что настоящее, прошмыгнув мигом в прошлое, унесло с собой в историю факт моего молчаливого пожатия плечами. Ухватившись за возможность трактовать мою невнятность как согласие, с той же проворностью прошмыгнул мимо меня и Лестрейд – дожидаться на улице, пока я не придумал, как передумать.

Я же, сбросив халат, взялся одеваться к выходу, ощущая себя в каком-то полусне от такого странного поворота. Вообще-то, как всякий законопослушный член общества, я обязан оказывать посильную помощь полиции. Потому что полиция, в свою очередь, создана для того, чтобы оказывать посильную помощь обществу, членом которого я являюсь, то есть я помогаю полиции помочь мне. Но эта помощь может обернуться против Холмса, который тоже помогает обществу, в чем я ему всячески помогаю. Холмс и Скотленд-Ярд, охваченные одним благородным побуждением, тем не менее заняты его реализацией каждый со своей стороны, так что помощь обрушивается на голову общества в виде обломков, вызванных столкновением двух встречных добрых сил. Что же мне выбрать в этой непростой ситуации? Этот вопрос заставил меня надолго застыть в положении, стоя на одной ноге с натянутой на другую штаниной. Ладно – решил я в полете, так как за миг до этого потерял равновесие, – черт с ним, посмотрим, что ему нужно. В конце концов, даже любопытно понаблюдать за его ужимками. Не сомневаюсь, что в своих жалких попытках сравняться с Холмсом этот суетливый деятель еще как позабавит меня неумелым и бездумным подражанием великому сыщику и его методу. Или моему методу? Я уже стал путаться, кто же его изобрел, настолько Холмс и миссис Хадсон успели повлиять на мою самооценку.

В дороге Лестрейд продолжил вести себя странно, но уже по-другому. Отвечал вяло, думая о своем, и даже не пытался вставить дежурную шпильку в наш адрес. Но мне удалось выяснить главное: Холмс получил достоверную информацию. Сокровища, точнее их часть, действительно содержатся на набережной Виктории. Вдаваться в подробности инспектор отказался, да и поездка наша к тому моменту подошла к завершению.

Весь путь от Найтс-плейс до самой реки Лестрейд непрестанно что-то высматривал. Вытягивал шею, крутил ею, пытался что-то рассмотреть на земле, ковырял ногой мусорные залежи и в ответ на мои расспросы только мычал нечто неопределенное. В итоге, когда мне это успело надоесть настолько, что я собирался уже вежливо поинтересоваться, нужен ли я ему, он неожиданно решил вернуться к прерванному по дороге разговору.

– В ваших словах, доктор, произнесенных под стук колес, мне послышалось, уж извините, некоторое пренебрежение к нашим заслугам.

– Что вы! – смутился я.

– И тем не менее, признайтесь, вы убеждены в том, что сокровища попали к нам исключительно благодаря удаче. Так вот уверяю вас: и вторую половину добудем мы, а не ваш Холмс. Это и будет доказательством превосходства профессионалов над самоучками из подворотни.

– Время покажет, – хмыкнул я не без иронии, посчитав ниже собственного достоинства реагировать на привычное из уст этого человека хамство.

– Хотите пари? – вдруг предложил он. – Что вы готовы поставить на свой успех?

– Не знаю, – растерялся я от такого предложения. – Как-то не думал об этом. Но только не деньги, у нас сейчас с ними не очень.

– Об этом можете не переживать. Я не потребую с вас денег.

– Что же вам нужно? – спросил я, куда более заинтересованный, потому что предложения, не грозящие расходами, всегда вызывали во мне живейший отклик.

– Самая малость. В случае проигрыша вы откроете мне вашего приятеля. Пора бы уже мне познакомиться с ним поближе. Идет?

– Что значит откроете поближе? – насторожился я. Желание инспектора узнать Холмса с какой-то особенной, вероятнее всего интимной стороны, может даже проникнуть в его душу, показалось мне непристойным и опасным и одновременно вызвало чувство брезгливого неприятия, какое создается при виде подбирающегося к руке насекомого вроде паука или гусеницы. – Вы знаете Холмса не хуже меня! А раскрывать подробности нашей с ним… В конце концов, мы проживаем в разных комнатах и находимся под постоянным наблюдением особы, чья благопристойность не вызывает сомнений и чья нравственная бдительность не позволит случиться не то что тому, на что вы сейчас намекнули, но и даже чему-нибудь куда менее очевидному, то есть хоть сколько-нибудь отдаленно позорному или пусть даже лишь косвенно развратному. При малейшем подозрении на что-нибудь вроде вашего намека миссис Хадсон немедленно подняла бы арендную плату вдвое, а то и втрое. Вместо этого она рада нашему пребыванию у нее настолько, что даже смотрит сквозь пальцы на своевременность расчетов за это самое пребывание, хотя, конечно, пользоваться этой ее слабостью мы находим для себя недопустимым.

– Дался мне ваш Холмс! – усмехнулся Лестрейд. – Я про Дойла! Его настоящее имя и адрес.

– Послушайте, инспектор, – начал я с досадой на свою недогадливость, потому что едва ли не все наши прошлые беседы по инициативе Лестрейда сводились к одному и тому же вопросу.

– Уже битый час только этим и занят.

– Уже битый год вы только тем и занимаетесь, что раз за разом подымаете эту тему.

– Видно, потому, что она мне небезразлична, – рассудил инспектор. – Ну так как?

– Это невозможно.

– Смелее, доктор! – взялся он уговаривать меня в своей развязной манере. – Ну в самом деле, не съем же я его! Чего вы испугались? Что Скотленд-Ярд опустится до сведения счетов?

– Надеюсь, что нет, – отозвался я, мучительно соображая, как выбраться из неприятной ситуации.

– Понимаю, вам не хочется создавать ему трудности. Дружеские чувства и тому подобное. – Вообразив себе, что способен прочесть во мне всё сокровенное как в открытой книге, он вместо этого бесцеремонно вписывал на поля нечто свое, выказав себя читателем не только поверхностным, но и неделикатным; из тех, что заламывают страницы, оставляют на них следы немытых пальцев, а по прочтении зашвыривают книжку в камин. Анализ моих чувств тем временем сменился увещеваниями: – Однако согласитесь, он зашел слишком далеко и потому нуждается в некотором вразумлении. Или вы считаете это правильным – насмехаться над полицией?

– Ни в коем случае.

– Обещаю вам, всё ограничится безобидной беседой. И потом, вы же рассчитываете победить! Так что риск с вашей точки зрения ничтожен. Или вы утратили веру в способности Холмса?

– Да поймите же! – воскликнул я, выведенный из себя его прилипчивостью. – Я уже устал вам повторять, что не знаю, что за человек скрывается за этим именем и почему он избрал такую линию поведения!

– Так я и не прошу вас это повторять, – удивился и даже немного обиделся он. – Что вы кипятитесь? Наоборот, я прошу вас назвать имя и отдыхать себе, коль устали.

– Могу только сказать, инспектор, что этот тип определенно хочет поссорить нас с вами.

– Думаю, у нас с вами это вполне успешно получается и без него, так что такое желание не представляется столь уж значимой целью, – скептически заметил Лестрейд. – Мы с вашим Холмсом не ладили еще задолго до появления этих мерзких пасквилей. Другое дело, что с Дойлом ваш друг набрал такие обороты, что угадать выгодоприобретателя этой затеи не составляет труда. Так что, уж извините, даже если вы лично и впрямь не знакомы с Дойлом, Холмс-то точно должен иметь с ним достаточно тесные отношения. Выходит, между вами есть тайны и он вам доверяет не до конца?

– Уверяю вас, Холмс доверяет мне настолько до конца, что полностью сбит с толку. Между нами нет никаких секретов, поэтому он пребывает в еще большем неведении, чем я.

– Это как? – озадаченно посмотрел на меня инспектор.

– Он считает, что Дойл – это я и есть, – признался я с жаром, решившись наконец хоть перед ним сбросить давний камень с души. – Что это я пишу… пописываю эти чертовы рассказы!

Все прежние случаи, когда Лестрейд, как мне казалось, выражал удивление вполне искренне, померкли перед его реакцией на мои последние слова.

– Простите, доктор, но в это еще труднее поверить, – сказал он, сменив ошарашенную физиономию на скорбную мину. – Вижу, вас не заинтересовало мое предложение.

– Почему вы так считаете?

– Как же он может не осознавать, что никакой вы не писатель?! Это же очевидно.

– Почему же это очевидно? – обиделся я. – По-вашему, я не в состоянии ничего написать? Даже совсем маленький рассказик?

– Хорошо. – Мина Лестрейда разгладилась под невидимым утюгом какой-то новой идеи, так что его мнение по поводу моих талантов так и осталось для меня загадкой. – Попробую убедить вас с другой стороны. Надеюсь, вы как настоящий англичанин не лишены до некоторой степени азарта? В разумных пределах, конечно.

– Несомненно.

– Рад это слышать, потому что наличие такой черты подтверждает сразу целый набор качеств, составляющий саму суть нашего духа, так выгодно отличающего нас от прочих европейцев. Это смелость, энергичность, способность прямо смотреть на вещи и, конечно же, ответственность.

– Конечно же, – с готовностью согласился я, всё еще ничего не понимая, но весьма польщенный тем, что этот не склонный к филантропии человек обнаружил во мне столько положительного, да еще с национальным уклоном.

– Естественно, вы спросите, при чем тут ответственность? – продолжил инспектор. – Уверен, будучи пропитанным этим нашим славным духом, вы не станете отрицать святость и незыблемость спортивного подхода к разрешению всевозможных споров. Подобный вздор даже не придет вам в голову, не так ли?

– Безусловно, – вновь согласился я, терзаемый самыми противоречивыми ощущениями. С одной стороны, я не мог не признать его правоту. По крайней мере, за время нашего разговора я действительно ни разу не подумал как-то не так обо всем, что он перечислил. Не то что какого-то осуждения, даже малейшего сомнения во мне совершенно точно не проскочило. С другой стороны, я нюхом чуял, что он уводит меня куда-то, где я, возможно, так и не зажгусь желанием составить ему компанию.

– Именно, – удовлетворенно кивнул он. – Потому что вы обладаете четким пониманием права других таких же пропитанных упомянутым духом соотечественников на выражение этих качеств каким-либо цивилизованным способом, самым совершенным из которых является пари. И потому вы не станете уклоняться от него, как какой-нибудь трусливый французик или тупой до бесчувствия пруссак.

– Поверьте, инспектор, у меня и в мыслях не было…

– Убежден, что так. – Лестрейд и в самом деле был уверен во мне настолько, что даже не считал нужным выслушать меня. – Как насчет того, чтобы пощекотать нервы?

– Вообще-то я… – уклончиво начал я, но мой собеседник уже настолько уверовал в наше полное совпадение взглядов, что мое признание о боязни щекотки, которое я собирался сделать не без стеснения, имело тот же успех, что и предыдущие высказывания.

– Я не буду предлагать вам смертельный поединок, поскольку вы смелый человек и не боитесь смерти. Поставить на кон жизнь для вас пустяк, не заслуживающий внимания.

– Ну… – скромно, хоть и не очень развернуто признал я правоту его слов.

– Так что этим вас не проймешь, – убежденно заключил он. – Думаю, не ошибусь, предположив, что единственным страхом, ведомым такому благородному человеку, может являться утрата чести.

– Ну…

– Так вот. Поскольку вы не желаете выдавать Дойла… Да, да! Как бы я ни убеждал вас, что, как и вы, являюсь ему вовсе не врагом, а другом… вы не ослышались, именно другом! – Он бесцеремонно ткнул меня пальцем в грудь. – Суровым и не склонным потакать его порочной слабости, а потому единственным, кто готов протянуть ему руку, чтобы удержать от окончательного падения. Вы же вообразили себе, что тем самым совершите чуть ли не акт предательства. Пусть так. Коль вас страшит только это, я вам предлагаю проверить крепость духа, сыграть на бесчестье. В случае проигрыша – акт измены. Самое гнусное деяние из всех возможных. Добровольное отступничество согласно условиям дуэли. Потом хоть утопитесь со стыда, стреляйтесь, травитесь, здесь я вас не ограничиваю, но сначала назовете мне имя этого… моего лучшего друга. А чтобы ваше не заклеймили проклятьем потомки, я подтвержу где угодно, да хоть на ваших похоронах, что у вас не было выбора и что вы спасли свою честь, выполнив условие поединка. Каково, а?! Такого еще не было никогда и нигде. Соглашайтесь!

Понимая, что в лучшем случае я смогу лишь повторить две предыдущие реплики, я счел более правильным промолчать. И тут меня осенило. В конце концов, чем я рискую? У него нет шансов обскакать Холмса, значит, и у меня нет шансов проиграть пари. И выдать Дойла. Вместо облегчения я почему-то испытал досаду. Неважно, что на кону, хоть даже и низость, а всё равно неприятно, когда тебя ограничивают. Я вдруг ощутил жгучее желание совершить тот самый, как выразился инспектор, акт предательства. Несомненно, это дух противоречия. Но не только. Я слишком устал быть обязанным Дойлу. Всё это время он прославлял Холмса, не требуя ничего взамен, своей анонимностью лишив нас возможности выразить благодарность. Повернутая спина в ответ на протянутую руку – что может быть оскорбительнее? Из-за его безразличия наш долг признательности превратился в непосильное бремя. И если Холмс со своим прагматизмом предпочел принять эту странную поддержку без лишних рассуждений, как удачные карты при раздаче, мне навязанная роль писателя только прибавляла унижения. И сейчас я, видите ли, должен заступаться за него. Только потому, что ничего не знаю о нем. Почему же не знаю? Даже если так, Лестрейд уверен в обратном. Имею ли я право обманывать его ожидания? В конце концов, это невежливо, ему и так досталось на орехи. И не только ему: в гораздо большей степени, пусть и завуалированно, Дойл всё это время издевался над нами. Каждый его рассказ я ожидал со страхом. В любой момент он мог разоблачить нас и, несомненно, оттягивал это удовольствие, понимая, какое мучение доставляет его отложенный выстрел, этот занесенный и замерший во времени меч. В одну секунду я ощутил всю полноту ненависти пребывающей под прицелом жертвы: ненависти, копившейся и дремавшей, а теперь затребовавшей выхода. Да, я по-прежнему не знаю его. Но я уверен, что это должен быть довольно-таки отвратительный человек. Глумливый, забравший без спроса нашу свободу, трусливо прячущийся от моих вопрошающих глаз. Способных на подобное не так уж и мало, будем честны, но я знаю только одного, кто подпадает под такое гнусное описание. Держась в тени, он украл у меня самое дорогое. Почему бы не поставить его на кон хотя бы в качестве версии? С моей помощью инспектор лишь аккуратно попробует связать воедино автора рассказов о Холмсе и жениха невесты лучшего друга Холмса. Это же никому не повредит. Даже если это два разных человека, такая проверка может принести немалую пользу. Например, если инспектор, не догадываясь об этом, но благодаря своей настойчивости, сумеет перебросить логический мостик от чересчур раскованного литературного стиля первого к ежедневным бдениям второго, угадав в его обращении с банкнотами и квитанциями похожие свойства, и тогда скромного банковского служащего хотя бы уличат в растрате. Тот, кто так подло и бесшумно крадет уже почти занятых женщин, в отношении чужих денег просто обязан держаться не менее бесцеремонно. А если он еще и балуется сочинительством в свободное от работы и шастанья к Мэри время… Это же будет только во благо общества! Принятие этого логически подвело меня к следующей мысли. Имею ли я право откладывать такой благородный поступок до момента, когда Лестрейд неизбежно проиграет пари и тем самым невольно заткнет мой праведный рот, лишит меня возможности помочь обществу? Честно ли будет пользоваться такой наивностью инспектора и помалкивать о том, что сообщить просто-таки обязан любой ответственный и сознательный человек? Уж лучше сдаться поскорее, пока я не выиграл.

– Его зовут Уилкинс, – выпалил я как во сне, с трудом узнавая свой голос. – Он работает в банке у мистера Джейкобса. Это в получасе ходьбы от Лоуэр-Камберуэлла.

– Постойте-ка! – растерялся Лестрейд, не готовый, как оказалось, к такому повороту. – Мы же только собирались ударить по рукам…

– Так что нам мешает? Давайте ударим. Если я проиграю, вы знаете, как действовать.

– Вы уверены, что поняли меня правильно? – на всякий случай переспросил Лестрейд, поглядывая на меня всё еще с сомнением. – Мы говорим об одном и том же человеке?

– Надеюсь, да. Я помню ваши слова о сведении счетов, но, если в ходе беседы с ним вы всё же сочтете, что его неплохо бы четвертовать или повесить, мое уважение к вам естественным образом выразится в доверии к вашему мнению.

– Что вы! – изумленно хохотнул Лестрейд. – Кто бы мог подумать, что вы такой шутник! А Лоуэр-Камберуэлл – это…

– Это такой район в Лондоне, довольно милый…

– Я только хотел уточнить: там, кажется, проживает мисс Морстен?

– Возможно, – сдержанно ответил я и добавил, что подробнее, к сожалению, осветить этот вопрос не могу.

Мы расстались, и только по дороге обратно я понял, что забыл спросить его, чем сам он готов рискнуть, и тем самым упустил верный выигрыш.

Дома меня уже дожидался Холмс. С лицом, какого я у него не видел уже достаточно долгое время. Это было такое лицо, что мне захотелось немедленно разыскать Лестрейда и вытребовать его ставку.

– Неужели вы нашли сокровища?! – воскликнул я.

– Найду сегодня ночью. Читайте, – он бросил мне через стол сложенный вдвое листок бумаги. – Миссис Хадсон извлекла это из почтового ящика час назад.

Я развернул бумагу и прочел:

«Мистер Холмс! Я проникся к вам безграничным уважением еще с того дня, когда мы с вами провели тот славный бой. Это был самый трудный поединок за всю мою долгую карьеру, несмотря на то что он закончился на двенадцатой секунде. Так вот. Я счастлив, что мне представилась возможность доказать вам свое почтение. Тем более что я не хочу обращаться в полицию, мистер Холмс, это слишком деликатное дело. Мой новый хозяин, мистер Тадеуш, ведет себя очень странно. Вчерашней ночью, вернувшись из Лондона, он закопал в парке какой-то мешок. Если это то, о чем я думаю, и если оно послужит вам на пользу, надеюсь, вы не забудете меня. Скромное вознаграждение за помощь – вот всё, на что я рассчитываю. Мне будет трудно встретить вас лично, так как мистер Тадеуш сделался чрезвычайно подозрительным и не отпускает меня от себя. Но вы легко найдете это место по моему описанию. Это поляна в восточной части парка. Она там одна, так что не спутаете. В ее центре стоит кривой раздвоенный тис, а в пятнадцати футах от него проходит старая траншея…»

Не дочитав до конца, я поднял глаза на Холмса.

– Мак-Мурдо?

– Он самый. Решил вернуть мне долг признательности.

– Неужели сегодня всё решится?

– Надеюсь, Ватсон, вы не собираетесь уговорить меня подождать еще пару недель? Кажется, я уже доказал вам на примере вашей же истории, что действовать надо стремительно.

– Вы уверены, что это сокровища?

– Если вы собираетесь убедить меня, что Шолто под покровом темноты втайне от собственных слуг закопал в парке мешок яблок, я лучше сразу пойду спать. Приключение предстоит непростое, надо успеть восстановить силы.

– Но как они оказались у Тадеуша?

– Хороший вопрос, Ватсон. Действительно хороший. Особенно я хотел бы знать, вернулись ли они к нему или и вовсе не покидали Пондишери-Лодж. Но времени на это уже нет. В нашем распоряжении три часа. Предлагаю не терять времени даром и разойтись по комнатам.

Так мы и сделали. А через три часа уже тряслись в кэбе, мчавшем нас в направлении Норвуда. Лопаты, фонарь, веревка – всё необходимое было при нас, и эта сваленная под ноги куча отзывалась стуком и звяканьем на каждую кочку деревенской дороги. Мы были облачены в удобную одежду землекопов, которых условия их работы вынуждают лазать по ночам через высокие каменные стены. Именно последнее обстоятельство заставило нас отпустить кэб несколько загодя и пройти заключительную милю пешком.

Роковое имение Шолто было погружено во мрак. Мы прошли вдоль стены и подобрали подходящее место. Взобраться наверх, спрыгнуть и вылезти из сваленной зачем-то под стеной кучи навоза было делом нескольких минут. Отряхнув друг друга и убедившись в почти полном устранении неприятного запаха, мы двинулись вглубь парка.

– Оставляю фонарь вам, – прошептал Холмс, ставя фонарь на землю подле меня. – Луна светит так, что без него вполне можно обойтись. Я пойду на поляну, а вы стойте здесь и поглядывайте в сторону дома. Неприятности могут прийти только оттуда, так что будьте готовы подать знать в случае чего.

– Хорошо, – прошептал я в ответ. – Я всё понял. В случае чего, чтобы не шуметь, кину в вас грушу.

Их тут было полно, и я успел запастись, подобрав аж шесть штук, чтобы с учетом возможных промахов уже наверняка дать Холмсу знать, как он просил. И еще добавил, что ему при получении моего сообщения в свою очередь лучше воздержаться от ответных сигналов, потому что при лунном свете я и сам смогу разобраться, как прошла доставка.

Холмс почему-то мешкал. Его явно что-то тревожило. Уже взяв лопату и сделав шаг в направлении поляны, он обернулся и зашептал так, что у меня пробежал холодок по спине.

– Вы хорошо запомнили содержание письма Мак-Мурдо?

– В восточной части парка в пятнадцати футах от кривого раздвоенного тиса проходит траншея…

– А дальше? – спросил он.

– А дальше я не дочитал, – признался я.

– Оставшаяся с тех времен, когда братья Шолто вели свои раскопки по всему парку, – докончил Холмс. – Я вам процитировал дословно.

– Возможно, – согласился я. – И что?

– Вас ничто не смущает? – настаивал он тоном, показавшимся мне особенно зловещим в такой неуютной обстановке.

– А что меня должно смущать? – спросил я, почувствовав, что дрожь тела передалась и голосу.

– Я уже вам говорил, что Бартоломью Шолто недавно сменил всех слуг. Мак-Мурдо, как и остальные, успел прослужить у покойника всего несколько дней. Откуда ему известно о происхождении этих траншей?

– Не знаю, – пожал я плечами. – Может быть, до него дошли слухи?

– Каким образом? Он не из Норвуда. Вот я и думаю, что это за странная история.

– Вы полагаете, идти туда опасно?

– Я полагаю, что отказаться от такой попытки на основании смутного страха было бы безумием. Я только хочу, чтобы вы оценили всю серьезность нашей затеи и глядели в оба.

С этими словами он покинул меня. Посеянное им подозрение не выходило у меня из головы. В чем же дело? С другой стороны, не всё ли равно, если через каких-то полчаса сокровища попадут в наши руки? А там недалеко и до поимки Смолла, если Мак-Мурдо и о нем нам что-нибудь напишет… Инспектору сказочно повезло, что мы так и не договорились, иначе он мог бы попрощаться… вот ведь хитрец, заговорил мне зубы! Я даже не узнаю, чего не лишится этот нахал, так, может быть, хотя бы помечтать, представить себе, как он с удрученной физиономией расстается с… черт, что бы это могло быть? Вряд ли револьвер или удостоверение инспектора. Вероятнее всего, деньги.

Я уже взялся прикидывать сумму, на которую обеднел бы Лестрейд, если бы имел хоть каплю порядочности, как вдруг из темноты совсем рядом выступила фигура. За ней еще одна, и еще… Я оцепенел.