Из записей инспектора Лестрейда

Доктор Сэйбр, сухой осанистый старик, представляющий в своем лице судебную медицину департамента, принадлежит к тем солидным и благообразным натурам, чья внешность, словно выдержанное вино, с возрастом только больше набирается породистости. Однако следует признать: старение никак не отражается на его характере. Сварливости, которую принято считать непременным атрибутом почтенного возраста, в данном случае просто некуда развиваться, потому что все мыслимые пределы своенравия этот несносный человек достиг и миновал, как я подозреваю, еще в юные лета. Желчный и невоздержанный, он вдобавок вовсю пользуется беспроигрышным положением так называемых «специалистов в своей области». Сфера его деятельности так узка, что вмещает в себя единственно его персону, тогда как остальным остается только принимать на веру любой его вердикт. Случается, ему этого оказывается недостаточно и из укрытия своего сакрального знания он безнаказанно мечет язвительные стрелы во все стороны, не стесняясь вгонять в замешательство любого, кто позволит себе глупость усомниться или даже просто чуть углубиться в пространство, которое доктор полагает своей личной вотчиной. В качестве пояснения специфического термина, вызвавшего чье-нибудь осторожное любопытство, Сэйбр вместо ожидаемого перехода на человеческий язык издевательски выдает совсем уже тарабарщину, предлагая удовлетвориться вместо одного непонятного слова сразу несколькими. Его пытливый живой ум не терпит ограничений любого рода и потому с трудом мирится с дисциплинарными рамками. Прямолинейный и по-своему наивный, он считается лишь с теми, кто обладает собственным взглядом и смелостью к принятию каких угодно рискованных решений и связанной с ними ответственности. И не скрывает своего презрения к послушным исполнителям, ненавидит рвение выслуживающихся и откровенно иронично сочувствует терпеливым карьеристам.

Могу только представить себе, как робел Джонс, обладающий практически полным набором оснований для неприязни Сэйбра, когда отправлял доктора в Норвуд с поручением произвести вскрытие тела Бартоломью Шолто. Случилось это двенадцатого октября, то есть на следующий же день после провала с преследованием «Авроры», притом, что шипы дикаря, предположительно отравленные соком растения, содержащего стрихнин, были исследованы еще девятого числа тем же Сэйбром и стрихнин действительно был в них обнаружен. Зачем в ситуации, когда версия о способе убийства подтвердилась едва ли не в первый же день следствия, понадобилось потрошить труп – думаю, не сумел бы объяснить даже Джонс. Естественно, если подразумевать под доводами нечто разумное, а не боязнь выказать растерянность и отсутствие идей после феерического конфуза.

Отправляясь в Норвуд утром двенадцатого, Сэйбр, которого, в отличие от Джонса, положение не принуждало к демонстрации активности, имел откровенно кислый вид. Он мог думать что угодно и даже по обыкновению не скрывать своего мнения о том, кто выдумал ему занятие на ровном месте, но отказаться не имел права. Чтобы такая поездка не оказалась совсем уж бесполезной, я попросил его заодно забрать из полицейского отделения в Норвуде заявление Барта Шолто с описанием внешности Смолла, поданное им за десять дней до убийства, что доктор и сделал, поинтересовавшись, правда, в своем стиле, какое отношение я имею к делу, которым, «на свою пустую голову», занимается «жирная свинья».

Время шло. За суетой последних дней мы как-то упустили из виду, что новостей от Сэйбра так и нет. Правда, вчера суперинтендант мимоходом заметил, что судебный врач тянет с заключением, так как хочет что-то перепроверить, но и тогда я не придал этому должного внимания. Также стараниями Симмондса, посещавшего в то время Норвуд, до моих ушей дошел слух, что у Сэйбра случилась перепалка с Тадеушем, но с учетом вышесказанного о докторе ничего удивительного в такой истории не было. Всё удивительное, как выяснилось, было припасено на сегодняшний день, который странным образом не собирался заканчиваться. Я уже успел покинуть Ярд, когда меня настиг запыхавшийся Симмондс. После короткого разговора с Сэйбром суперинтендант послал сержанта перехватить нас, но тот поспел только за мной, так как преследование обуреваемого мечтами об ужине Джонса оказалось ему не по силам. Больше всех этой новости обрадовался Сэйбр, не постеснявшийся в присутствии Бартнелла бросить:

– Тем лучше. Пусть эта голова жрет в себя. Вашим же головам, джентльмены, предоставляется занятие поинтереснее.

– Новости и вправду неожиданные, – подтвердил суперинтендант. – Даже не знаю, что сказать.

– В таком случае, прежде чем мы начнем, – прервал я вступительный жест доктора, – я хочу спросить вас, доктор, о той истории с Тадеушем, что имела место в норвудском участке. Я слышал, вскрытие могло и не состояться?

– Чему бы лично я не удивился, – ответил Сэйбр. – Тогда это, знаете ли, казалось самым разумным исходом.

– И все-таки, по чьей инициативе?

– Вспомните, Лестрейд, как всё начиналось. Не я один посчитал распоряжение Джонса блажью. Собственно, и сейчас так считаю, с той точки зрения, что сделано оно было без всякой мысли. Просто этому индюку нужно было оттянуть время, чтобы никто не догадался, что он, в сущности, зашел в тупик. В доказательство своих слов скажу вам, что он до сих пор не поинтересовался у меня результатами вскрытия.

– Признаться, мы все упустили это из виду, – примирительным тоном вставил шеф, смущенный тем, что вынужден терпеть сквернословие в адрес одного из своих подчиненных. Не успевший еще утвердиться в качестве руководителя прежде всего в собственных глазах, Бартнелл не меньше остальных побаивался связываться с Сэйбром.

– Как скажете. Приехал я в день похорон. Нужно было утрясти формальности, чтобы успеть вмешаться. Возле участка я встретил Тадеуша Шолто. Я узнал его, так как мне случалось видеть его здесь у Джонса. В настроении я был прескверном, ну и выложил ему всё как есть. Мол, такая глупость, придется отменять погребение.

– И что он?

– Естественно, пришел в ярость. Обозвал нас сборищем варваров, с чем я тут же согласился. Бессмысленное осквернение тела и тому подобное. Больше из желания насолить нашему борову я посоветовал Тадеушу зайти со мной в участок и оставить там свои категорические возражения в письменной форме с изложением своих вполне убедительных доводов. Он согласился, а дальше случилось странное. Ему уже выдали бумагу и перо, но он как-то вдруг изменился. Замешкался и потерял свой боевой вид.

– Отговорили, что ли? – удивился я.

– Не знаю, – усмехнулся Сэйбр, и его лицо смягчилось, как всегда, когда ему приходилось признавать свое неведение. – Он был ужасно взвинчен, может, перегорел или отвлекся на что-то.

– Ну мы-то не будем отвлекаться, – заключил Бартнелл. – На наше счастье, вскрытие состоялось, и мы имеем кое-что любопытное.

– Знаете, на меня этот эпизод, видимо, как-то повлиял, – задумчиво произнес доктор, игнорируя намек обратиться уже к результатам. – Мне выделили помещение в местной лечебнице. Я отправился туда и прождал решения еще час, но Шолто так больше и не появился. Привезли тело, всё необходимое было под рукой, и мне пришлось приступить к тому, зачем я приехал. Но теперь уже я решил произвести исследование тщательно и углубленно. И, как выяснилось, не зря.

– Но ведь вы нашли уже стрихнин в шипах, разве не так? – удивился я.

– Напомните присутствующим, Лестрейд, куда вонзился шип, – хитро прищурившись, попросил Сэйбр.

– В правый висок за ухом.

– Прекрасно. Конечно, мои ожидания могут оказаться завышенными, но всё же вдруг кто-нибудь из вас, джентльмены, хоть краем уха слышал о методе Жана Серве Стаса?

Ответное нестройное мычание о том, что нечто такое было когда-то и впрямь пропущено мимо ушей, привело Сэйбра в его любимое состояние.

– Я исследовал этим способом ткани желудка жертвы и его содержимое. Так вот, концентрация стрихнина в них колоссальна. Яд, попав в кровь за ухом, почти мгновенно убил бы мозг. И я не нашел бы его в желудке, да еще такую лошадиную дозу. Он отравлен вполне традиционным образом, то есть яд попал в его организм через рот.

Несколько секунд нам с Симмондсом понадобилось на осмысление сказанного. Шеф, угощенный этой новостью десятью минутами раньше, не настаивал на нашем скорейшем обретении формы.

– Тогда что же получается? – пришел я в себя. – Отравленный шип был всажен в уже мертвое тело?

– Именно так. Дьявольски хитро, скажу я вам.

– При том, что яд тот же? Зачем понадобилось простой и реальный способ отравления прикрыть вымышленным экзотическим?

– Думаю, экзотика здесь ключевое слово. Рассчитано здорово. При всем вашем скептицизме к таким редкостным способам убийства вы всё же падки на необычное и, если только с этим не перегнуть палку, с удовольствием проглотите наживку. Тем более что вам заранее подсунули необходимую подсказку про Андаманские острова. Допустим, некто прознал про такой способ, используемый туземцами. Но для его осуществления нужно умение, которым этот некто не обладает. Это только кажется, что всё просто. Попробуйте-ка сами поупражняйтесь. Как и куда у вас полетит эта колючка, одному черту известно. Вы не сможете поручиться, что поразите цель, а лишних попыток жертва вам не даст. Поэтому ваш убийца задействовал этот способ лишь для отвода глаз, а на деле применил банальное отравление.

– Подождите, мы так запутаемся, – перебил доктора суперинтендант. – Убийца – это вы сейчас про кого? У нас есть следы Смолла и его сообщника-туземца. Мешочек с шипами – его оружие, это уже подтверждено. Что еще за бутафория? Какой в ней смысл?

– Вообще-то история про Смолла и его дикаря от начала и до конца известна нам со слов одного-единственного человека, – заметил я. – Кроме Тадеуша Шолто больше никто и словом не обмолвился о ней. И именно она создала то доверие к версии, за которую с готовностью ухватился сначала Холмс, а затем и Джонс.

– Но есть еще показания мисс Морстен, – возразил шеф.

– Там всё очень туманно, их при всем желании нельзя рассматривать как подтверждение рассказа Тадеуша Шолто.

– Но она предоставила главное – бумагу со «знаком четырех» и именами, в числе которых упомянут Джонатан Смолл. От этого не отвертеться. Он есть, где-то должен быть!

– Еще есть заявление покойного в Норвуде, – осторожно напомнил Симмондс. – В нем дано подробное описание Смолла, в том числе про его протез.

– Верно, – воодушевился суперинтендант поддержкой с неожиданной для него стороны. – Кстати, вы же привезли его, доктор?

– Привез. И отдал Джонсу.

– Рассудите сами, что мы имеем, – продолжил шеф, успокоившись, но и помрачнев одновременно. – Установлено, что Смолл с этим чертовым карликом был на месте убийства. У него не было шансов подобраться к помешанному на осторожности Шолто и уж тем более предложить тому отметить успех с сокровищами бокалом отравленного вина. Как вы себе это представляете? Выстрел с чердака – единственное решение, которое всё увязывает. Что молчите, Лестрейд?

– Молчу, потому что мне нечего сказать.

– Так уж и нечего? Почему бы не допустить, что напарник Смолла стрелял в уже мертвого Шолто? Покойник сидел в кресле затылком к нему, и тот не мог знать, что Шолто уже отравлен.

– Теоретически, конечно, такое возможно, – скептически поморщился Сэйбр, – но не слишком ли неудобоваримое блюдо мы в итоге получаем? По-вашему, получается, что Шолто убили дважды. Первый убийца предвосхитил появление второго и забрал приз. А несчастное тело жертвы таким образом дважды подверглось нападению не связанных между собой субъектов, применивших разные способы введения одного и того же яда. Это какое-то, простите, вульгарное излишество. Нет уж, потому и одинаков яд в теле и на орудии, что применен одним и тем же человеком. А значит, этот мешочек с шипами не забыт в спешке, как подумали все. Его подбросили. Думайте что хотите, но я продолжаю считать, что кто-то хорошо поработал над отвлекающей версией про дикаря. Поймите, ведь и стрихнин выбран не случайно. На сегодняшний день это единственный яд, который можно получить из растения, распространенного в местах, откуда предположительно прибыла вся эта ваша веселая компания. Это чилибуха, или, как ее еще называют, рвотный орех. Семена ее и содержат стрихнин. Напротив, дигиталин или кониин никак не сгодились бы для этой версии, потому что их выделяют из болиголова и красной наперстянки, которые растут в Европе. Говорю вам, кому-то очень захотелось направить следствие по следу диковинного туземца. Я не оспариваю сам факт существования этой парочки, но поймите же, здесь явно чувствуется еще чье-то присутствие.

– Я уже и сам подумывал об этом, – сдался я. – Кстати, отпечаток маленькой ноги встретился всего однажды на краю этой пролитой лужи креозота. Сколько потом ни искали, так ничего подобного и не обнаружили, тогда как следов Смолла в Пондишери-Лодж осталось предостаточно.

– И всё же такой отпечаток есть, – с нажимом отозвался Бартнелл. – И мы не можем закрыть на это глаза. Как-то это придется объяснить.

– Странное дело. – Давно не дающее покоя ощущение требовало выхода, пусть и бессвязного, и я заговорил, не имея за душой ничего, кроме недоумения. – С прибавлением информации ничего не проясняется. Загадки только множатся. Но теперь хотя бы ясно, как его убили.

– Не спешите, – улыбнулся Сэйбр почти сочувственно, – тут тоже всё непросто. Все алкалоиды чрезвычайно горьки на вкус. И стрихнин не исключение. Сложно дать его жертве так, чтобы она ничего не заподозрила. Поэтому им чаще травятся самоубийцы. Плюс к тому, такая доза наверняка должна была вызвать рвоту, но, насколько мне известно, ничего подобного не нашли.

Не нашли… Внезапно меня осенило. Теперь я знал, кто и зачем расколотил эту чертову бутыль.

– Скажите, доктор, как я понимаю, в рвотных массах должно содержаться достаточное количество яда, то есть такое, что даже после их устранения оставалась бы вероятность обнаружить его в досках пола?

– Безусловно.

– Ну, а если бы пол залили креозотом?

– Ну и ну! – присвистнул Сэйбр и вдруг непривычно звонко по-мальчишески рассмеялся. – Теперь припоминаю: в отчете Джонса действительно сказано, что пол в кабинете был частично залит креозотом.

– Так что скажете?

– Теоретически шансы остаются. Хотя, конечно, задача серьезно усложняется. А что, мысль недурна. И она, кстати, подтверждает мою версию. Если несчастного вывернуло, такое категорически необходимо было спрятать, ведь, получи жертва яд через прокол в коже, ни о какой рвоте не могло быть и речи. Креозот в тех условиях сгодился идеально. Как вы догадались?

Подсказкой мне послужило промелькнувшее в памяти дело Бокармэ, гремевшее сорок лет назад на всю Европу, в котором, кстати, ключевую роль сыграл тот самый профессор Стас, о методе которого обмолвился Сэйбр. Граф Бокармэ с супругой сгубили младшего брата графини, получившего наследство от отца. Графская чета, промотав собственные деньги, находилась в отчаянном положении и не могла позволить наследству уплыть из их рук. Несчастного заманили на ужин, во время которого напали на него и, удерживая на полу, насильно влили яд, также, кстати, алкалоид, а именно никотин. Жертва отчаянно сопротивлялась, и не всё вышло чисто. Часть смертоносной жидкости была пролита. Всё это, естественно, происходило без свидетелей, но позже, когда слуги оказались в столовой, где часом ранее случился жуткий ужин, они обратили внимание, с каким остервенением графиня сначала поливала пол уксусом, затем мыла его мылом, и наконец сам граф еще и скоблил его ножом. Несмотря на все их усилия, как в досках пола, так и в теле жертвы профессором Стасом никотин был-таки обнаружен, и Бокармэ отправился на эшафот. Графиня чудом избежала той же участи лишь оттого, что присяжные то ли дрогнули сердцем и убоялись собственной жестокости, то ли не решились доверить женщину гильотине.

– Хорошо, что вы вспомнили это дело, – оживился доктор. – Удивительно, как оно не пришло мне в голову, ведь в нем так много аналогий с нашим. Взять хоть историю, как было получено необходимое количество яда. Вспомните, Бокармэ ухитрился без особых познаний в химии после нескольких консультаций у профессора Лопперса в Генте самостоятельно получить никотин из листьев табака. Нам тоже надо бы задуматься, а как наш ловкач ухитрился раздобыть стрихнин? Достать яд, не вызвав подозрений, непросто, если только вы не фармацевт или врач. Значит, требовалось его выделить. И здесь самое время вспомнить, что кабинет Шолто, как указано в отчете Джонса, представлял собой химическую лабораторию, оборудованную всем необходимым для соответствующих опытов.

– Тут что-то не сходится, доктор, – нахмурил лоб суперинтендант. – По всему видно, что клоните вы в сторону Тадеуша, но необходимые для таких планов познания в химии, по всей видимости, имел убитый, а не убийца. И потом, Тадеуш покинул брата с пустыми руками, это отмечают все слуги. Особенно хорошо разглядел это привратник Мак-Мурдо, выпуская его через ворота. Сокровищ при нем не могло быть. Если он собирался забрать их позже, то зачем на следующий день сам же привел туда Холмса с компанией? Опять же, нельзя забывать, что Бартоломью после его ухода заперся изнутри. Ключ торчал в замке. Тадеуш никак не смог бы такое организовать. Это первое же препятствие, которое обрушило первоначальную версию Джонса.

– Что вы предлагаете? – понемногу начал заводиться Сэйбр. – Принять яд в одиночестве покойник не мог, даже если бы решил свести счеты с жизнью, рассудив, что из нее ушел смысл, после того как он наконец нашел этот чертов клад. Кто-то же унес сосуд, из которого он выпит. Чтобы Смолл принудил вашего Шолто испить из смертной чаши – вы поверите такому? Это невозможно! Что или, вернее, кто остается? Только брату покойный мог доверять настолько, что его не остановил странный вкус предложенного напитка, что бы это ни было – стакан воды или что-то другое.

– Даже если так, пока мы не установим алгоритм этого трюка, хватать Тадеуша бессмысленно. К тому же непонятно, почему убийцы, применив креозот, сами же потом залезли в него и оставили не только отпечатки, но и превосходный след до пристани Смита.

– Скажите лучше вот что, доктор, – вмешался я. – Какому растению принадлежат сами шипы? Это можно выяснить?

– Думаю, да. Хотя тут я вам не помощник. И мне кажется, эта ниточка вас никуда не приведет. Убийца должен был соблюсти осторожность. Не сомневайтесь, поездка в Кью-Гарденз обеспечила его требуемым образцом какого-нибудь южноазиатского куста с такими шипами. Другое дело сам яд. Тут есть некоторая надежда, и суть ее в следующем. Дело в том, что отравление непосредственно стрихнином и экстрактом семян рвотного ореха не есть одно и то же. В семенах чилибухи содержится не один лишь стрихнин, а целый ряд веществ, одно из которых также, кстати, сильный алкалоид. Это бруцин. Существует целый ряд реактивов, позволяющих однозначно установить наличие или, напротив, отсутствие веществ в исследуемой пробе. Вам, джентльмены, известны лишь некоторые из них, вроде реактивов Мекке и Манделена или пробы Витали. На самом деле их десятки, и поверьте, с их помощью я смогу достоверно установить, пропитаны ли шипы обычным раствором стрихнина или варевом из семян, потому что во втором случае я непременно обнаружу бруцин. Этот второй вариант ничего не докажет – ведь семена мог использовать с равной вероятностью и туземец, переняв древний опыт своего племени, и цивилизованный европеец с соответствующей базой знаний, сумей он раздобыть их. Но я очень надеюсь на первый вариант, благодаря которому однозначно можно будет утверждать, что кровожадный дикарь тут совершенно ни при чем. Есть шанс, что наш отравитель не счел нужным или не имел времени добыть семена чилибухи и попросту, растворив кристаллы стрихнина в воде или в спирте, пропитал этим раствором свои бесшумные пули. Это будет уже железным подтверждением моих подозрений, и тогда, милейший суперинтендант, вам и вашим коллегам придется забыть про злобного карлика с кольцом в носу и сосредоточиться на поисках европейца, скорее всего нашего соотечественника, вполне благопристойного с виду.

Доктор умолк, а остальным сказать было нечего. Чем дальше развивались события, тем более крепла во мне уверенность, что такое причудливое дело будет оставаться непонятым вплоть до самого его завершения. Бесполезно пытаться распознать его хитросплетения и таким образом вычислить убийцу. Скорее есть шанс изобличить его благодаря какой-то мелкой детали, несоответствию и уж тогда ухватить, так и не зная вплоть до его признаний, как всё было сделано. Остается искать эту мелочь.

– Кстати, доктор, – заговорил я, – то заявление Шолто, что вы привезли из Норвуда. Как я понял, вы запросили его в присутствии Тадеуша? Или уже после вскрытия?

– Нет, заявление я забрал сразу. Чтобы не забыть.

– Значит, он мог это видеть?

– Не просто мог. Я сам дал ему прочесть его.

– Может, его отказ протестовать как-то связан…

– С напоминанием о брате? – передернул плечами Сэйбр. – Кто знает, поди пойми этого неврастеника.

– Возможно, этот текст действительно произвел на него слишком сильное впечатление, – предположил суперинтендант. – Все-таки он чрезмерно ранимый человек.

– Мне показалось, он или позабыл о своем намерении, или оно виделось ему несущественным. Скорее второе. Согласитесь, уже зная, какой страшной смертью умер твой брат, увидеть его прошение о защите, по сути мольбу о спасении. И знать, что она оказалась тщетной.

– А вы не знаете, случаем, Бартоломью не подавал таких заявлений раньше? – поинтересовался я.

– Откуда, по-вашему, я мог бы это знать? – проворчал Сэйбр.

За последний час его доводы встретили слишком много возражений, и это предсказуемо отразилось на его настроении. Он ушел первым, и я уже собирался последовать его примеру, но суперинтендант остановил меня.

– Постойте, есть еще кое-что. Не хотел вас отвлекать раньше времени, но появилась новая проблема. У нас заберут людей. Возле Дартфорда обнаружили утопленника.

– Что такое? – насторожился я.

– Да вы дослушайте, – невесело усмехнулся Бартнелл. – Тело выбросило на берег. Подробностей до сегодняшнего дня не было, так что поначалу им занялись темзенцы (Темзенский дивизион, или Речная полиция на Темзе, не занимается расследованием убийств. – Примеч. ред. газеты «Финчли-ньюс»). Но сегодня уже точно установлено: смерть насильственная. На берегу случилась заварушка с поножовщиной. Жертва свалилась в воду, а через день подарочек выплыл десятью милями ниже. Разбираться особо не в чем, всё и так, в общем-то, ясно, виновных задержали сразу. Но убийство есть убийство, так что наши мокрые друзья с удовольствием умыли руки.

– Ясно. Выходит, нам не отвертеться.

– Тело сейчас в приходском морге, придется кого-то туда отправить. Естественно, не лучшие силы.

– Это к тому, что на Норвуд у нас останется еще меньше?

– Иного выхода, кроме как разделиться, я не вижу. Оставить вам Симмондса?

– Если можно. И троих приглядывать за Шолто.

– Не много ли?

– Я имел в виду круглосуточное наблюдение.

Симмондсу не привыкать к поездкам в Норвуд. Но эта – ночная, и ему приданы люди, однако даже с учетом этого мой инструктаж превзошел все его ожидания.

– Поскольку суперинтендант отлучился, я вынужден лично довести до вас, сержант, что наблюдение за Пондишери-Лодж с наружной стороны ограды не имеет практического значения, а нам оно требуется категорически. Значит, ничего не остается, кроме как перенести его на территорию парка, чтобы иметь возможность контролировать дом и, что мне представляется еще важнее, сам парк.

– Позвольте вопрос, сэр, – проглотив комок шока, подал голос Симмондс.

– Давайте.

– Насчет охраны, сэр. – По счастью, вопреки моим опасениям, Симмондс не решился, по крайней мере вслух, связать столь странные инструкции с отлучкой Бартнелла. – Насколько известно, Мак-Мурдо после освобождения приступил к исполнению своих прежних обязанностей. Как быть с ним?

– Будет лучше, если ваше присутствие пройдет мимо его глаз. Если же он вас заметит, попытайтесь договориться. Втолкуйте ему, что хозяин не сегодня завтра будет арестован, а для этого вам необходимо немного поработать. Пусть не мешает, а лучше поможет. Лишняя пара глаз за Шолто, если тому вдруг придет в голову прогуляться ночью, совсем не повредит.

– Хозяин ему щедро платит.

– Знаю. Усвойте главное. Даже если он заупрямится и сообщит Шолто, не беда. Скандал уже ничего не изменит. Важно, чтобы Шолто ни на что более не решился. И ваше присутствие должно стать тому гарантией.

У сержанта округлились глаза, но он не посмел возразить. Да, он всё правильно понял: это незаконное проникновение на частную территорию. Как бы я ни пытался его приободрить, он понимает, как это может отразиться на карьере. Его, моей и Бартнелла. Как и факт неудачи, если Тадеуш Шолто вновь переиграет нас.