Из записей инспектора Лестрейда

– Миссис Смит, пожалуйста, повторите для всех присутствующих то, что вы рассказали инспектору Лестрейду.

Миссис Смит тоже осознает очевидное. Одно лишь ее появление раздавило Тадеуша Шолто. Он опустил голову и не смотрит на нее. Гордыня ей неведома, но она счастлива и благодарна судьбе за свою по-хорошему двусмысленную миссию: спасение близких так же неминуемо, как и кара на голову истинного преступника. Кроме того, что вещает она тоном обретшей торжество справедливости, в остальном ничего примечательного. Миссис Смит повторила всё то же, что я от нее узнал.

– Мистер Шолто, вам есть что сказать об этом?

Шолто поднял голову. Он еще бледен, но в глазах появилось нечто новое – решимость. И это жалкий Тадеуш? Плохо же его знали те, кто так небрежно отзывался о его характере!

– Я не знаю эту женщину. Как и ее мужа.

– То есть ее утверждение о том, что вы встречались с ее мужем в указанное время…

– Ее утверждение – ложь. Она заинтересованное лицо и пытается его выгородить.

Миссис Смит мгновенно загорелась смесью волнения и возмущения, причем первое сильно мешало выразиться второму как у всякого, кому за свою жизнь нечасто доводилось выслушивать обвинения в нечестности.

– Это неправда! То есть я хочу сказать, что говорю чистую правду, а он – нет! Могу поклясться хоть на Библии!

– Кого сейчас удивишь фамильярным отношением к Евангелию! – Бросив ей в лицо насмешку, Тадеуш откровенно наслаждался ее смятением.

У миссис Смит задрожали губы, да и всё лицо как-то запрыгало. Сумевшая собраться с духом при угрозе, метившей в ее семью, она оказалась беззащитной перед цинизмом лжи, прячущейся за недоказанностью и глумящейся единственным доступным ей способом – ответным огульным вымарыванием в грязи. Теперь-то можно не сомневаться, еще чуть-чуть – и несчастная женщина расплачется на наших глазах. Видя, как она теряет самообладание и как на этом фоне наполняется уверенностью поникший было Тадеуш, Бартнелл поспешил с поддержкой.

– Прошу вас, не волнуйтесь, миссис Смит. Вы такой же свидетель, как и всякий другой человек, и имеете полное право выступать в суде. А вам, мистер Шолто, я скажу следующее. Миссис Смит действительно заинтересованное лицо в этом деле, как, кстати, и вы, но ее показания относятся лишь к вам, а именно к тому, о чем вы предпочли умолчать. Для ее мужа они ничем не выгодны, то есть я не вижу, каким образом факт вашей встречи с ним улучшил бы его положение.

На лице миссис Смит, начавшей было приходить в себя, последствия нового удара проявились едва ли не пронзительнее прежних бед: как это невыгодны? Неужели всё зря? Тадеуш тем временем взял себя в руки и обрел способность соображать. Он попытался сбить накал и заговорил примирительно:

– Хорошо, хорошо, пусть так. Но, джентльмены! Вы забываете, что в то время еще был жив мой брат. Может, она видела Бартоломью? Ручаюсь, она не отличила бы его от меня. Во всяком случае, видя впервые – уж точно.

– В то время, о котором вы говорите, ваш брат если и был еще жив, то находился в своем кабинете. Все слуги совершенно определенно утверждают это. Вы же, покинув Норвуд, по вашему собственному признанию, которое вы дали на допросе инспектору Джонсу, отправились в заведение…

– Обойдемся без подробностей, с вашего согласия. Я помню, о каком заведении идет речь, и не отрицаю этого. Но, коль уж среди нас нашлись желающие размахивать писанием, не будем шокировать их чувствительность рассказами о том, как наполнить живым смыслом блеклую жизнь пуританина. – Тадеуш бросил ироничный взгляд на миссис Смит и продолжил: – Но никто из вас не докажет однозначно, что Бартоломью не сумел бы выскользнуть незаметно из усадьбы и затем вернуться. Гипотетически такое вполне возможно.

– Послушайте, мистер Шолто, – начал терять терпение шеф, – границы гипотетического… м-м-м… безграничны. Если мы последуем вашему примеру, гипотетически возможным окажется факт, что дверь за вами запирал уже покойник.

Я не верил собственным ушам. Бартнелл суров, но к издевкам не склонен, и такого рода шуток за ним не замечалось. По всему выходило, что Тадеуш своей изворотливостью порядком разозлил суперинтенданта, томящегося чрезмерной участливостью и разозленного такой ответной благодарностью. Всё то время, пока идет следствие, помимо настойчивого интереса начальства, сильнейшее раздражение у нас вызывает еще и осознание своей беспомощности. Мы не идем по следу, а лихорадочно вслепую шарим вокруг себя. Даже когда к нам попадает информация, проливающая свет на что-нибудь, это самое «что-нибудь» оказывается столь причудливого вида, что мы не столько готовы объяснить себе его непостижимую форму обманчивой игрой света, сколько опасаемся верить самому источнику освещения. Ощущение, что мы избрали для себя неправильный ракурс, продолжает действовать на нервы, и похоже, у шефа только что лопнул один из них, отозвавшись неприятным для слуха щелчком – оскорбительной бестактностью. Кто бы мог подумать, что ее позволит себе человек, чья безупречность в выстраивании карьеры вызывало у меня такую неприязнь!

Я бросил взгляд на суперинтенданта и понял, что выскочивший из него воробей перепугал его самого. Мысль, что он сам соорудил Тадеушу, ухитряющемуся находить лазейки в куда менее очевидных ситуациях, трибуну для обличительной речи, заставила Бартнелла прикусить губу так, что это было видно даже через его пышные усы. Замаячила перспектива очередных «глубочайших и самых искренних извинений», и в подтверждение этому Тадеуш не преминул изобразить всем видом, как он задет за живое. Понимая, что сейчас будет, я вмешался.

– Безусловно, у вас есть полное право ограничиться этим объяснением, мистер Шолто. Если оно вам кажется убедительным, лично у меня нет возражений. Можно распрощаться хоть сию же минуту, и всё же позвольте дать вам совет. Не оставляйте непроясненными моменты, которые привлекут любопытство присяжных. Лучше покончить с ними здесь, чем доводить дело до суда.

– Что вы имеете в виду? – буркнул Тадеуш, сбитый с выгодной тональности еще до того, как успел открыть рот.

– Вы сами неоднократно подчеркивали, что ваш брат ни на минуту не оставил бы сокровища без присмотра. И вдруг он невесть отчего по-воровски, прячась от слуг, прокрадывается вон из Норвуда и отправляется в Лондон. Зачем?

Надо отдать ему должное: вместо того чтобы изображать оскорбленного в лучших чувствах родственника погибшего, он внял моему совету. Эмоции сошли на нет, и он всерьез задумался, как ему быть дальше. Мы установили его связь с человеком, подозреваемым в сговоре с убийцей и оказавшим ему непосредственное содействие в бегстве, а также имеющим собственные мотивы для убийства. С присоединением Тадеуша к этой компании выстроилась довольно четкая схема преступного сообщества, в котором ему отводилась не последняя роль. Три человека образовали ловушку, задушившую Бартоломью Шолто. И одним из звеньев этой цепи оказался родной брат жертвы. Преследуя цель загладить дурное впечатление от грубой промашки шефа, я мог обещать Тадеушу что угодно, решающее же слово было за Бартнеллом. В способность суперинтенданта пойти на риск верилось с трудом, и всё же хотя бы «гипотетически» выказавшему свою привязанность к этому слову Тадеушу следовало ради его же пользы учесть, что лучше объяснить свой визит к Смиту, иначе в Норвуд можно и не вернуться. Прошла еще пара минут, и он прервал молчание.

– Ладно, каюсь. Я действительно утаил от вас кое-какие сведения, но только лишь оттого, что сам понимал, как подозрительно всё выглядит со стороны для глаз несведущего человека. Бартоломью вызвал меня в Норвуд вечером седьмого числа не только для того, чтобы осчастливить новостью о сокровищах. Он был слишком прагматичен, мой брат, и если к кому-то обращался, то в первую очередь потому, что ему что-нибудь было нужно. Вот и мне он поручил съездить в то самое место, дом на пристани. Я никогда не слышал про этого Смита и сильно удивился, но мог ли я возражать? Бартоломью только что осчастливил меня новостью, что мы сказочно богаты. Причем благодаря ему. При этом он согласился с моим требованием учесть интересы мисс Морстен при дележе. Да после этого я бы сделал для него всё что угодно, не задавая вопросов. К тому же это было недалеко от того места, куда я собирался. Бартоломью действительно боялся оставить ларец без присмотра, иначе отправился бы к Смиту сам и я бы в итоге ничего не узнал. А так ему пришлось ввести меня в курс дела.

– Выходит, вы нас обманывали, что не знали про долги отца? – заключил Бартнелл.

– Да, узнал в тот вечер. И про то, что брат заключил это странное соглашение. Он поручил мне выкупить у Смита его экземпляр договора и уничтожить его прямо там на месте.

– Чем расплачивались? – спросил я.

– Бартоломью выбрал из ларца крупный камень, кажется изумруд, я плохо в этом понимаю. И сказал, что его стоимости вполне хватит.

Предложенная нам картина, фантастическая и вдобавок чрезвычайно выгодная для Смита, вытянула наши физиономии в скептические мины. Навестивший речника в роковую ночь Тадеуш и теперь не забыл о нем.

– Зачем так сложно? – насмешливо посмотрел на Тадеуша Бартнелл. – Невозможно на глаз точно определить стоимость камня. Если ваш брат был уверен, что цена его никак не меньше пяти тысяч фунтов, наверняка он стоил еще дороже. Так не выгоднее ли было продать часть драгоценностей и рассчитаться со Смитом наличными? Опять же, почему именно в этот день, а по сути уже ночью Бартоломью поручил вам это опасное дело? Вас могли ограбить. Тем более в тех местах.

– Срочность, вот в чем дело. Некогда было заниматься продажей для получения денег.

– Что значит некогда? – удивился я, услышав одновременно ехидный смешок Бартнелла. – Времени до истечения срока договора у вас было предостаточно.

– Тут и выясняется самое интересное, джентльмены, – оживился Тадеуш, и глаза его лукаво заблестели. – Да, вы правы, два месяца. Но, представьте себе, я узнал об этом, только когда Смит показал мне договор. Бартоломью этого сделать не удосужился, более того, он сказал, что срок заканчивается в полночь и медлить нельзя. Поэтому я и поехал тут же. В бумагах Смита я прочел, что срок истекает в декабре. Я изумился и почувствовал себя по-дурацки. Зачем брату понадобилось меня обманывать? Но, несмотря на эту странность, суть дела не менялась. Следовало рассчитаться и закрыть вопрос. Что я и сделал.

– И Смит остался доволен таким вариантом расчета?

– Вполне. Мне кажется, Бартоломью уведомил его заранее.

– Но камень мог оказаться фальшивым. Откуда у владельца баркаса уверенность, что перед ним выложили настоящий изумруд?

– Повторяю, у меня сложилось ощущение, что между ними уже всё было обговорено, а я исполнил последнюю часть дела. Смит вел себя так, будто всё решено и известно.

– Почему же он утверждает, что никогда вас не видел?

– Потому что той ночью он принял меня за Бартоломью. Я назвался его именем.

– Зачем?

– Для убедительности. Я подумал, что мне могут быть неизвестны кое-какие детали и Смит попытается воспользоваться этим и надуть меня.

– То есть выдать себя за брата было вашей идеей, а не Бартоломью? – уточнил я.

– Да, мне пришло это в голову в самый последний момент, когда я уже добрался до места.

– И Смит ничего не заметил?

– Думаю, что нет.

– Но почему он отмалчивается о вашей встрече? – рыкнул Бартнелл со своего места. – Ему-то что скрывать? Ведь всё законно.

– Я не знаю, каков его расчет. Для меня неприятной новостью явилось то, что он, оказывается, помог бежать убийце моего брата. Это поразило меня. Вероятно, он ведет какую-то свою игру и признания не входят в его планы. С тех пор я думаю, всё ли тогда сделал правильно и не помог ли чем, сам того не зная, этому негодяю.

– Зачем ваш брат поручил вам уничтожить договор? Разве не спокойнее было бы убедиться, что вы привезли именно то, что нужно?

– Он все-таки мой брат и не мог совсем уж не доверять мне, раз послал туда. Прочитав бумаги и убедившись, что это и есть то самое, о чем говорил Бартоломью, я сжег их тут же при Смите. А зачем… не знаю, я исполнил его волю. Везти его ночью назад в Норвуд, согласитесь, тоже было рискованно.

– Ну, что ж, мистер Шолто, – сардонически ухмыльнулся суперинтендант, жаждущий всей душой мести за такой неуклюжий розыгрыш. – Дело остается за малым. Сейчас мы попросим привести сюда Смита, чтобы он подтвердил эту багдадскую историю.

Логика Бартнелла понятна. Нет смысла тратить время на развенчание этой чепухи. Смиту за всю оставшуюся жизнь не придумать такую сказку. Не то чтобы я сгорал от любопытства посмотреть, как он будет выпутываться из ситуации, которую создал Шолто в экспромте отчаяния. Ясное дело, никак. Во всяком случае, Тадеуш если и встревожился, то виду не подал. Понемногу я начал проникаться к нему чувством, близким к восхищению.

Послали за Смитом, но спектакль, как я и ожидал, не удался. Увидев, что его вновь сводят с Шолто, Смит сразу же подобрался. Всего раз он посмотрел в сторону Тадеуша и встретился с ним взглядом, а дальше только опускал глаза либо отводил их в сторону.

– Зачем меня привели сюда?

– Затем, Смит, что мистер Шолто занимает нас интересными историями, – злорадно осклабился суперинтендант. – Не желаете присоединиться?

– Ну что ж, послушаю.

– Не только послушаете. Вам надо бы и поделиться кое-чем.

– Это чем же? Я уже всё рассказал.

– Мистер Шолто тоже думал, что всё рассказал нам, пока ваша жена не вспомнила кое-что. Это освежило его воспоминания и наполнило их новыми интересными подробностями. Догадываетесь, о чем речь?

Смит догадывался. Он еще больше помрачнел, и я увидел, как он сжал кулаки.

– Коль вы молчите, помогу вашей памяти. Ваша жена показала, что ближе к полуночи седьмого октября вы встречались с Тадеушем Шолто у себя дома. Мистер Шолто только что это подтвердил. Можете ли вы что-нибудь сказать по этому поводу?

Я смотрел на Смита, удерживая в голове фразу Тадеуша о том, что речник при встрече принял его за брата. Почему же теперь, когда мы ему открыли глаза на то, кем был его гость на самом деле, он не выказал и тени удивления? И только откровенность собственной жены не оставила его равнодушным. В сердцах он посмотрел на нас с нескрываемой ненавистью и грязно выругался.

– Нашли с кем связываться! Глупая курица! Язык без костей.

Каков бы ни был его собственный язык, Мордекай Смит предпочел его прикусить, и больше мы от него не добились ни слова. Бартнелл допытывался до всего, о чем только можно было спросить. В ход шли вопросы о бумагах, их содержании и местонахождении. Я уже испугался, что он начнет расспрашивать и про изумруд, но, по счастью, до этого не дошло. Смит остался глух к расспросам. Расчет Бартнелла поймать обоих участников очной ставки на несоответствии их изложений не сработал. Похоже, Тадеуш и не сомневался, что Смит предпочтет замкнуться, только чтоб не выдать его. Каким бы отчаянным ни было положение Смита, признаваться в контактах с братом убитого для него, вероятно, было еще более недопустимо. Из-за того что Смит был схвачен, сообщники не успели обсудить неожиданный разворот расследования и решить, как себя вести. Он еще надеется оказаться на свободе, и там уж они с Шолто договорятся, как отвечать на неудобные вопросы. Если же он решится заговорить сейчас, вся их шаткая конструкция рассыплется, и, барахтаясь, они утопят друг друга. Оба это понимают. В итоге мы не смогли их одолеть, даже с таким преимуществом. Смита вновь увели.

– Джентльмены, может, не стоит водить меня туда-сюда? Вдруг кто-нибудь еще захочет сегодня со мной пообщаться? – позволил он себе издевку перед уходом, а мы были вынуждены проглотить и это.

Наши головы занимал единственный вопрос: как быть с Тадеушем? Он ухитрился дать такие сведения, что при всей их абсурдности не оставил нам шанса поймать его. Раздражение достигло точки, когда готово вылиться на первого подвернувшегося под руку, не ограничиваясь теми, кто его вызвал. Бартнелл поглядывает на меня всё еще вопрошающе, но одновременно уже не скрывая неприязни.

– Хорошенькое дело! Теперь и Шолто всё валит на покойника! Рискнули бы вы задержать этого субчика?

– Основания хлипковаты. Но и оставлять его без наблюдения нельзя. Он понял, что за него снова взялись, и может заняться устранением улик, если еще что-то осталось. Приставить к нему людей, и пусть следят за всеми передвижениями. Не прячась. Пусть почувствует. Надо, чтобы он занервничал.

– Каких таких мер вы ждете от него?

– Не знаю, такой ловкач способен на что угодно. С изумрудом хитро задумано. Деньги не спрячешь. Счет Смита в банке можно легко проверить и убедиться, что никакие тысячи фунтов на него не поступали. И в доме их не нашли. А вот камень можно спрятать так, что никто не найдет. И поди тут проверь.

– Значит, сделки не было и договор не закрыт? – предположил суперинтендант. – В чем же тогда суть их встречи?

– Сделка была, но иная. Сделка с совестью. За договор заплачено не деньгами и не драгоценным камнем, а жизнью. Думаю, к Смиту той ночью явился Каин.

– То есть Тадеуш решился на предательство родного брата?

– Очень похоже. Только это объясняет молчание Смита. Скорее всего, Бартоломью и не догадывался, куда отправился его брат после того, как они расстались. Тадеуш принес Смиту кое-что подороже пяти тысяч. Новость, что клад обнаружен, и, вероятно, план устранения Барта. За такой подарок Смит должен был заплатить щедро – он вручил Тадеушу свои бумаги, и теперь последний живой Шолто может без лишних тревог жить себе в удовольствие в своем имении. Поэтому Смит не в состоянии ни предъявить нам свой экземпляр, ни поведать, куда он делся. У него не осталось лазеек, и он вынужден молчать.

– Но зачем Тадеушу вступать в сговор против брата, если, по вашей версии, его ставка – договор? Братья и так с легкостью рассчитались бы с долгами, клад-то был у них.

– Не забывайте, во-первых, он получил Пондишери-Лодж. Во-вторых, все подробности о взаимоотношениях с братом мы знаем только из его уст. Впервые он коснулся их в своем разговоре с мисс Морстен и ее компаньонами восьмого числа вечером, когда Барт уже был мертв и не мог ничего опровергнуть. Тадеуш тогда уже знал о его гибели и свободно распространялся о жадности брата и собственном благородстве в отношении мисс Морстен. Но кто знает, не было ли всё наоборот? Может, идея поделиться с нею исходила как раз от Бартоломью, а Тадеуш изо всех сил противился этому? Каковы были условия дележа, сейчас не определишь, но, несомненно, для Тадеуша они были выгоднее тех, что предъявил ему брат. Помните, сначала Паллистер, а затем и сам Тадеуш упомянули, что Барт по доверенности брата имел право распоряжаться делами их семьи? Как знать, может, на основании этой привилегии Бартоломью обладал правом единолично решить, какую долю определить для брата. Считая его бесполезным транжирой и повесой, Барт мог очень жестко обойтись с ним.

– Согласен, это возможно, – уступил Бартнелл. – Но ведь еще есть Смолл со своим зверенышем. Не слишком ли много участников? И чья доля в таком случае обнаружена на «Авроре»? Смита? Тадеуша?

– Ума не приложу, – признался я. – Для Смита это много, а для Шолто – мало.

– Кстати, а зачем Тадеуш для своего алиби упомянул это злачное место? Его близость с домом Смита привела вас к догадке.

– Тадеуш показал это на своем первом допросе у Джонса. Тогда еще никто, и он в том числе, не знал, что собака приведет Холмса к пристани. Ни у кого и мысли не было о каком-то Смите, поэтому Тадеушу в тот момент это признание ничем не угрожало.

– И что же дальше? Когда вы приволокли эту Смит и она так победно взирала, я уж было подумал: «Вот оно! Попался, голубчик!» Скажу вам по секрету, от Андерсона поступило обещание начать нам уже раздавать пинки. Начальство устало ждать, когда мы наконец объявим о своих успехах.

Какой уж тут секрет. Мы висим на волоске, но то же самое можно сказать и о том, кто только что от нас ускользнул. Учитывая, как близко от разоблачения прошел Тадеуш сегодня, можно считать, что мы освободили его после второго ареста. Я поражался его выдержке. Ведь он не может не понимать, что, несмотря на отсутствие прямых улик, число косвенных неуклонно растет. Его можно сравнить с воином, отразившим смертельные выпады, но истекающим кровью и слабеющим от обилия менее опасных ран. Если мы не предоставим обвинению иных кандидатов, то даже с тем, что у нас есть, положение Смита и Шолто на суде будет довольно шатким. Их спасает только то, что предъявить суду непосредственного убийцу пока не представляется возможным, как и объяснить, каким образом было совершено преступление.

Стоя у окна, я смотрел, как солнце клонится к закату. Четырнадцатое число, начавшись столь многообещающе и промелькнув перед глазами несколькими яркими вспышками надежды, сошло на нет.