Из дневника доктора Уотсона

Наконец я пересек пустырь и вышел на дорогу. Теперь от загадочного объекта меня отделяло меньше десятка ярдов утрамбованной полосы из гравия. Странно, что за весь свой путь я, не отрывая глаз от дома, не подумал изучать его в практическом смысле. Меня захватило особенное мистическое чувство. Пытаясь еще на расстоянии проникнуть в тайну зловещего чертога, я стремился ощутить сам дух этого места. Мой взгляд искал какого-то общего впечатления, подсказки интуиции, и я не всматривался в не интересующие меня детали. Ощущение чего-то недоброго и настороженного во многом исходило из расположения дома. То, что он стоит в таком отдалении от дружной толпы разномастных построек Лоуэр-Камберуэлла, таило неясную молчаливую угрозу, словно это был замок злого колдуна, жилище вызывающего неприятие и страх отшельника, изгнанного или гордо удалившегося от чуждой ему незатейливой обывательской среды для своих тайных дел.

Подойдя ближе, я заставил себя очнуться от дурацкого наваждения. Как нелепо заниматься подобной чепухой, вместо того чтобы обрести собранность! Для начала постучу в дверь. Возможно, она откроется. Я пытался припомнить, задержалась ли Мэри у выхода, чтобы запереть дверь. Или ее запер кто-то другой? Или она не заперта вовсе? Я осторожно потянул за ручку, затем толкнул, но дверь не поддалась. Что дальше? Если я позвоню и мне отворят, состоится, вероятно, непростой разговор. Или наоборот, чересчур простой и короткий, если мне велят убираться и не морочить голову всякими глупостями. Это если я спрошу глупость, а если нет? С четверть часа я топтался перед крыльцом, мучительно сочиняя какую-нибудь подходящую не ерунду, но ничего не выходило. А ведь в голове у меня вполне достаточно дельных и интересных мыслей, но все они как-то не очень соответствовали случаю, и я не мог быть уверен, что тот, кто появится, захочет и сумеет их оценить. А главное, как после пространного вступления перейти к насущному? Как от соображений насчет погоды или рассуждений о преимуществах консерватизма во внешней политике, пусть даже и охотно разделенных, перебросить мостик к Мэри Морстен? Не лучше ли уж тогда его перебросить сразу же? Сказать, что отсюда около часа назад вышла молодая женщина. Уверенно утвердительно, чтобы видели, что я знаю, и не юлили. И что? Вполне себе не юля, на меня посмотрят с удивлением или выжидающе, к чему это я веду. Но в любом случае будут молчать. Если я тоже замолкну, воцарится молчание, и в таком случае чересчур простого и короткого разговора точно не избежать. Ладно, тогда я скажу, что хотел бы знать… На каком основании, спросят меня. На том, что это моя невеста. Что будет неправдой, и возможно, об этом здесь осведомлены. Значит, так рисковать нельзя. Ладно. Эта женщина – моя знакомая, и у меня создалось ощущение, что ей здесь нанесли обиду или, по крайней мере, испортили настроение, потому что она вернулась отсюда сильно не в духе. Однако мне тут же пришлось признать, что настроение у Мэри испортилось, когда она увидела меня, а до этого она была очень даже в духе, то есть выглядела весьма спокойной и умиротворенной. Я бы даже сказал, что ее лицо было непривычно лучезарным. Точно-точно! Теперь я припомнил. Такого простого безмятежного счастья я никогда в ней не видел. Конечно, она радовалась моим приходам, нередко смотрела на меня с интересом и всегда приветливо. Мною были зафиксированы и занесены в бюллетень всевозможные выражения ее живого, как оказалось, лица. Но то сияние, которое она вынесла в себе из этого чертова дома, не выпало на мою долю ни разу. И это выражение стоило всего вместе взятого положительного из моей копилки. Потому что оно означало неподдельную нежность. Так и выглядит любовь. Настоящий глас сердца, вырвавшийся наружу. Молчаливый, но такой пронзительный, словно солнечный луч, пробившийся сквозь завесу туч. Меня осенила ужасная догадка. Неужели тут проживает ее возлюбленный? Тогда понятно, что мое появление могло вызвать только досаду. Мне стало горько. Зачем же она тогда скрывала это от меня? Это же нечестно – так распалять мои чувства и надежды! И тут я вспомнил, что вообще-то никто не знает о моих чувствах, чтобы их распалять, что в глазах мисс Морстен я – соратник Холмса, что мы занимаемся ее делом за соответствующее вознаграждение и я по собственной инициативе взялся отчитываться перед нею, как прекрасно мы справляемся. Что у нее, вежливой доброжелательной женщины, просто нет выбора, кроме как выслушивать эти отчеты, и вся ее радость, возможно, не имеет ко мне никакого отношения, а вызвана лишь тем, что из этих отчетов становится ясно: раз мы так прекрасно справляемся с ее делом, то однажды мы с ним окончательно справимся и она станет богатой женщиной, у которой этот выбор наконец появится. Выбор, принимать ли болтливых визитеров, да и вообще тесниться ли ей и дальше в скромной квартирке вместе с миссис Форрестер или для разнообразия приобрести себе замок с парком и садом, территорию которых составят несколько близлежащих графств. Как назло, для пущего мучения из памяти подоспело и смущение миссис Форрестер. Господи, как стыдно! Значит, она тоже всё знает. Быть неуместным даже в глазах чужих решительных женщин. Путаться под ногами, не ведая, что тебя терпят из вежливости. Возможно, я так невыносимо им надоел, что меня в тот раз специально уложили спать, лишь бы не видеть и не слышать, только, кажется, я немного храпел. Или для того, чтобы Мэри смогла наконец глотнуть воздуха, вырваться из моих осточертевших… даже не объятий… от моих вечно немых рук. Робких, как лапки паучка, но тянущихся к ней. Ужас, как должно быть омерзительно ощущать на себе эту безмолвную трусливую настойчивость. Очевидную, но сторонящуюся прямоты, избегающую правды. Да, никаких объятий не было, но было это бесконечное желание их, на лбу моем написанное, но прячущееся за всем, что я делал там. Поделом тебе, мелкая душа! На что ты рассчитывал? Молчать или трещать без умолку, да всё о пустяках, а главное, не уходить, торчать часами, заглядывая в глаза, выпрашивая непонятно чего. Так кому угодно опротивеешь до тошноты. Какое, должно быть, это было облегчение для нее – единственная передышка за столько дней! А я спал и не ведал, как она летит сюда, не чувствуя ног. Летит к своей любви, чтобы предаться, или отдаться, как правильно… Лучше не думать чему! И хоть бы раз кто-нибудь намекнул мне, что свои отчеты я могу предоставлять хотя бы через день, а не ежедневно! Тогда бы у меня высвободилось столько времени и я бы целиком посвятил его делу. Настоящему, а не пустой болтовне со скучающими девицами, зевающими украдкой, и тогда бы, вероятно, Холмс с моей помощью и вправду нашел бы уже эти чертовы сокровища! И мы бы уже развязались с этим делом, и попрощались бы уже, наконец, с этой мисс Морстен, и занялись бы чем-то путным и куда как более интересным. Прочь отсюда! Холмсу я скажу, что сердце мисс Морстен занято. Он, конечно, будет недоволен. Однако мы выполним свои обязательства перед клиенткой. И докажем, что она серьезно заблуждалась насчет того, кого отвергла, даже не поняв этого. Кого не удосужилась разглядеть, хотя он исправно показывался сам и показывал лицом всё, что требуется. Чьи чувства отвергла, даже не выслушав о них, даже не намекнув, что готова выслушать. Не попытавшись догадаться о них, даже не спросив меня напрямик, испытываю ли я их. Ладно же! Раздобудем сокровища, и я с безукоризненной почтительностью, но всё же с едва заметной сухостью в тоне и некоторым холодом во взгляде вручу ей ларец. Это ваше по праву, мисс Морстен. Можете распоряжаться им по своему усмотрению. Можете отнести его, наконец, в этот чертов дом. А я ни на что не претендую… и с самого начала не претендовал, потому что главное для меня – это работа сыщика и еще возможность помогать таким вот несчастным, как вы, когда у вас не было сокровищ. Может, я бы и претендовал, но с самого начала у меня не было сомнений, что скромные честные доктора с детективным уклоном вам не интересны. Вам непременно подавай таких вот, как этот… Кстати, каков он? Тот, что тут все-таки живет? Посмотреть бы хоть глазком на того, кого она предпочла мне, о чем, конечно же, будет сожалеть всю свою жизнь. Это, конечно, не мое дело, но всё равно хочется. Тем более, что оно не совсем не мое, коль ее ждут такие страдания. В конце концов, имею же я право узнать, как выглядит счастливец, которого она невольно будет изводить до самой старости из-за того, что мечты обо мне не оставят ее в покое! Постучусь, спрошу первое, что придет в голову, посмотрю на него со скрытой иронией и пойду себе, дав понять, что произошло нечто неслучайное и даже многозначительное, что необходимые выводы сделаны и, как говорится, все точки над «и» расставлены, а он пусть ломает себе голову…

Я оглядел крыльцо, фасад и окна. Это был двухэтажный коттедж. Позади выглядывал самый настоящий лес, небольшой, но плотный и мрачный, так что со всем остальным Лоуэр-Камберуэллом, тесным и дружным, одинокий дом связывала только эта гравийная дорога.

И тут я увидел «это». Именно так мне приходится выразиться, потому что я не могу иначе назвать то, что я увидел. Некое существо пялилось на меня из окна второго этажа своими немигающими, лишенными век глазищами. Вытянутыми и черными на фоне желтого, словно отлитого из бронзы лица. Своим оттенком оно действительно напоминало металл или что-то подобное, неживое. Принадлежало ли оно человеку? Не берусь судить, скажу только, что ни один лик не вызывал еще у меня такого ужаса. Даже абсолютный злодей Хайд, чей жестокий фас терзал мое воображение еще целую неделю после прочтения новеллы мистера Стивенсона (из-за чего я, к неудовольствию миссис Хадсон, вынужден был спать при зажженных свечах), всё же принадлежал к человеческому племени. А это чудовище… Ему больше подошла бы роль Франкенштейна. Мертвенный тусклый блеск и общая неподвижность черт, а еще эти чудовищные черные дыры, вынимающие из тебя душу своим вакуумом. Их пустота превосходила всякое бездушие, доступное моему пониманию. Это не было равнодушием или презрением в общечеловеческом смысле. Это была именно пустота, какую ощущаешь от Вселенной, когда небо лишено звезд. Пустота, тишина и немота как приказ всему исчезнуть, что только есть. Сгинуть в никуда, даже неодушевленным предметам. Так могло взирать только нечто античеловеческое, антиземное, антиживое. Свирепый хищник вроде льва, в чьем сознании твой вид ассоциируется с неким рецептом, всё же не отвергает тебя столь категорично. Напротив, он по-своему тебя почитает и даже предпочитает, пусть и в качестве блюда. Это же пу́гало сеяло свою пустоту, дабы она, простираясь вокруг, уничтожила всё живое. Растеряв дыхание, я не мог оторвать от него глаз, пока не начал задыхаться, потому что оказалось, что сделать вдох под придавившей плитой его внимания невозможно. Я стоял и с виду не уступал ни в чем, но в нашем беззвучном противостоянии не было и намека на равенство. Его взгляд гигантского паука пожирал меня, словно букашечку. Ему я служил пищей, и потому-то он так вцепился в меня. Я же не столько изучал его, сколько, оцепенев с безволием жертвы, позволял чудовищу словно через невидимую иглу шприца высасывать из меня дух и жизненные силы. Чувствуя, что рассудок вот-вот покинет меня, я, будучи всё же волевым человеком, собрал всю свою волю в кулак, сумел оторвать от земли вросшие ноги, развернулся и побежал сломя голову через поле. Несколько раз я падал, но всякий раз стойко подымался и, не смахивая влажной грязи с лица, бежал дальше, пока не миновал пустырь, стоящий вдоль него ряд построек и еще три квартала, после чего Лоуэр-Камберуэлл закончился.

Шатаясь от усталости и пережитого потрясения, я добрел до облезлого скверика и в изнеможении опустился на первую попавшуюся скамейку. Что это было?! Как это назвать?! Уж не померещилось ли мне? Может, я помешался или был введен в заблуждение обманчивой игрой света и колеблемых ветром веток тиса? Нет, я не мог так ошибиться. Мы глядели друг на друга целую вечность. Эта померанцевая гадость стояла вплотную у окна, и я хорошо ее рассмотрел. Боже мой! Значит, она тоже прекрасно меня разглядела! Но почему она так алчно пялилась на меня? Что во мне такого? Или всё дело в том, что я посмел приблизиться к ее укрытию? Точно! Неспроста там ничего нет. И не только домов. Это место будто вымершее. Пустое поле, пустая дорога, лес и ни души вокруг. Люди сторонятся этого чумного края. И не только люди, всё живое. Я не увидел там ни собак, ни коз, ни свиней. Даже белок. Ясное дело, проклятое местечко! Заговоренное колдовскими чарами. Я еще только шел по полю, а уже чувствовал, как тяжелы ноги, как непослушны движения.

И тут я вспомнил, что, хоть род людской в большинстве своем и избегал появляться вблизи пристанища Тьмы, некоторые его представители вели себя прямо наоборот. Мэри! Я похолодел. Как ни была ужасна сама тварь, гораздо чудовищнее и абсурднее представлялась мне ее связь с молодой красивой женщиной, у которой, как я уже знал, душа была наполнена тихим чистым светом и которая за всё время нашего знакомства никак не проявляла склонности к изучению рептилий. Что у этой мерзости может быть общего с моей драгоценной Мэри? С осчастливленной Мэри! Какие слова, какие комплименты эта нечеловеческая гадость подыскала для нее, что она, растроганная, вылетела как на крыльях из этого террариума? Почему я не нашел таких слов для нее? Неужели я глупее этого чудища?! Неужели Мэри дарила ему свои поцелуи, свои… в общем, всю себя?! Это немыслимо!

Стоит ли говорить, каким подавленным я вернулся на Бейкер-стрит? Миссис Хадсон, дожидающаяся известия о помолвке, подмигнула было мне, да так и застыла с сомкнутым глазом, как только рассмотрела мое почерневшее от грязи и горя лицо. Даже не приоткрыв рта, я с виноватым видом проследовал к себе. Объяснений не будет, хотя, поверьте, миссис Хадсон, я собирался поступить в полном соответствии с вашим советом. Ради вашего же блага лучше бы вам не знать всего и думать, что самое ужасное, что могло случиться, состоит в том, что мне отказали. Выживают и преспокойно живут дальше – так, кажется, вы сказали? Значит, и мне остается только смириться и забыть.

Всю ночь я промучился бессонницей. Сну препятствовали и фантастические мрачные мысли об увиденном, и страх, что эта гадость не только приснится мне, но и погонится за мной через поле. Я не знал наверняка, как быстро она передвигается и как быстро я бегаю во сне, потому гнал сонливость прочь. Может, Мэри вынуждена там появляться? А радость ее вызвана какой-нибудь причиной, не имеющей отношения к той твари? Если ее шантажируют и вчера она получила заверение, что всё закончилось и она свободна? Почему нет? И вообще, какого черта я решил, что она встречается непременно с этим существом? В конце концов, в доме два этажа и комнат предостаточно. Может, там полно обитателей, и Мэри ходит к… Я вспомнил, какой еще вариант с близким знакомством у нее остается, и был вынужден признать, что такое заключение немногим приятнее.

Всё это было невыносимо, но больше всего меня терзала неизвестность. Так что на следующее утро, исполненный решимости выяснить всё до конца, чем бы всё это ни обернулось, я вновь поехал в Лоуэр-Камберуэлл. Квартал, чьи неясные, кутающиеся в туман очертания я еще недавно рассматривал с любовью из окна кэба, теперь не удостоился и мимолетного взгляда. Неподалеку от одинокого дома возле дороги протянулась гряда высоких кустов, уже начавших платить дань осени листвою, но еще достаточно густых, чтобы укрыть меня. Проведу здесь столько времени, сколько понадобится (хоть до ночи), но выясню всё. Серьезность моих намерений была такова, что я даже прихватил с собой раскладной табурет.

До ночи сидеть в кустах не пришлось. Мой наблюдательный пункт оказался чрезвычайно полезным для наблюдения местом. Из него я видел и дом, и пустырь, и разделяющую их дорогу, и даже первый ряд строений на противоположной стороне, в числе которых находилось и жилище миссис Форрестер. Уже через полчаса после того, как я обосновался на привезенном с собой раскладном табурете, по полю двинулась знакомая мне фигура. Ее нарастающее сходство с мисс Морстен уже не могло ввести меня в заблуждение: я твердо знал, что вовсе это не похожая на нее женщина. Нет, через пустырь навстречу желтолицему чудищу шла моя возлюбленная. Шла не так быстро и легко, как вчера, когда мне попалось на глаза ее возвращение. Иногда она останавливалась и оглядывалась назад, словно подумывая вернуться, но постояв, вновь шла по полю, с каждым шагом приближаясь к коттеджу. Подойдя к крыльцу, она встала так, что заслонила собой входную дверь, и мне не удалось толком рассмотреть, отперла ли она ее сама или ее впустили. В доме она пробыла около часа. Окна мне были видны под углом, и отражающийся солнечный свет не позволял заглянуть внутрь, но всё же однажды силуэт Мэри промелькнул в одном из них, расположенных на первом этаже. Я не решался приблизиться, чтобы не быть обнаруженным. Попасться на глаза Мэри, выдать свою слежку за ней мне казалось еще ужаснее, чем встретиться взглядом с Желтым Лицом, как я решил называть эту жуткую тварь. Осторожность пошла только на пользу, потому что около двенадцати дверь внезапно открылась и Мэри Морстен так же через поле заспешила назад. Почти бегом. Я сообразил, что, поскольку вчера мы расстались несколько неопределенно, она ничего не знала о моих сегодняшних планах и потому не исключала возможности моего визита. Явно торопилась вернуться, но при этом провела тут почти час! Кто-то (или что-то) не отпустил ее раньше. Я вышел из своего укрытия и замер, не зная, куда двинуться. Попробовать осмотреть дом ближе? Заглянуть в окна, обойти его и изучить тыльную сторону и лес? Или же… То, как Мэри почти бежала через поле, чтобы застать мое возможное прибытие, тронуло мое сердце. Меня ждут, а я… Плюнуть на всё, забыть, будто и не было ничего. В крайнем случае попробовать осторожно разговорить Мэри. Дать понять, что я друг ей, если не больше, а мне хотелось бы стать больше, так что ей если и имеет смысл открыть душу, так только мне и больше никому.

Я уже было поддался последнему побуждению, но из упрямого любопытства захотел напоследок еще раз получше взглянуть на дом и вышел на дорогу так, что теперь его окна располагались напротив меня. Взгляд краешком уловил какое-то движение. Что это там шелохнулось? На первом этаже… Кажется, это… Как?! Опять?!

И вновь я, задыхаясь от ужаса, бежал по полю. Вновь падал и снова бежал. По какому-то дьявольскому непостижимому закону всё повторилось до мелочей. Опять мы встретились глазами. Опять у меня намокла спина и задрожали ноги. Опять я, как во сне, не помня себя, развернулся и бросился прочь. Даже пришел в себя я на той же скамейке, что и день назад. Два раза примерно на одной и той же скорости я пересек не такой уж маленький Лоуэр-Камберуэлл, толком не осмотрев его достопримечательностей. Ужас мой был так безграничен, что о том, чтобы вернуться назад за табуретом, не могло быть и речи.

И всё же второе испытание шоком не прошло впустую. На этот раз я обратил внимание на нечто особенное. Цоколь у дома невысок, и окна первого этажа располагались немногим выше уровня глаз. Но чудище явило мне только свою голову. Значит, оно довольно низкорослое.

Я почувствовал, как по спине пробежала дрожь, ибо всё понял. Такие ошеломительные открытия всегда оказываются верными. Ложь приходит по частям, чтобы понемногу усыпить разум, приучить его к заблуждению, словно к малой дозе яда, и только истина, какова бы она ни была, обладает способностью открываться разом, как формула, потому что не бывает частичной правды. И сейчас она открылась мне, ужасающая, невыносимая истина. Желтое Лицо, действительно желтое, со специфическим отливом кожи, вытянутые глаза, низкий рост… неужели у меня хватит сил продолжать этот бессмысленный самообман?! Пора уже признаться себе, что я не только знаю, кто это, но и веду за ним неутомимую охоту. Оно смотрело в окно, а я не понимал, что его неподвижные глаза способны только целиться. Если б не разделяющее нас стекло, оно давно бы уже поднесло ко рту руку, а в ней… Не важно, как выглядит его оружие. Важно, что это лицо, такое незабываемое, да еще на такой высоте от пола, может принадлежать лишь одному человеку на свете. Аборигену с Андаманских островов!