Из записей инспектора Лестрейда

Симмондс не перестает удивлять. Или, наоборот, приучать, что в случае с ним удивляться не следует. Кэб Джонса с Тадеушем Шолто еще только подъезжал из Норвуда к окраинам Лондона, а мистер Паллистер уже сидел в кабинете Бартнелла и рассказывал любопытнейшую историю.

Шесть лет назад Мордекай Смит, который ранее оформлял с его помощью сделки со страхованием дома, баркасов и другого имущества, привел к нему Бартоломью Шолто. Молодого джентльмена Паллистер увидел тогда впервые. Смит выложил перед поверенным несколько долговых расписок майора Шолто и заявил, что по соглашению с наследником покойного должника и при его свидетельстве он желает аннулировать обязательства по этим бумагам и составить новый документ. В нем прописывалась сумма долга и срок его погашения. Срок истекал в декабре нынешнего года.

– Каковы были долги майора по этим распискам?

– Пять тысяч фунтов. Эта сумма и перекочевала в договор. Но интересно другое. Она не зависела от времени и не менялась вплоть до последнего дня срока.

– То есть вы хотите сказать, на нее не начислялись проценты? – уточнил Бартнелл.

– Совершенно верно. Все шесть лет.

– Иными словами, если бы Бартоломью Шолто пожелал исполнить обязательства по этому договору, допустим в нынешнем октябре, то есть за два месяца до истечения срока…

– Хоть за день или за час. Он всё равно заплатил бы пять тысяч. И ни шиллингом больше.

– И это предложение прозвучало от Смита? – продолжал недоумевать суперинтендант. – Но это же явная невыгода, зачем терять такие деньги? Вы не пытались вразумить вашего клиента, что он тем самым грабит самого себя?

– Подождите, вы не дослушали. Тут еще хорошо бы разобраться, кто кого грабил. Мистеру Смиту, поверьте мне, вовсе не свойственна благотворительность. В случае, если бы мистер Шолто не выполнил условие договора в срок, его имение в Норвуде переходило в собственность мистера Смита. Пять тысяч, конечно, деньги приличные, но за такие суммы не отбирают поместья.

– А какова, по вашим оценкам, стоимость Пондишери-Лодж? – спросил я.

– Она незначительно изменилась за это время и сейчас составляет что-то около пятидесяти тысяч.

– В десять раз! – ахнул помалкивающий до того Симмондс.

– Вот именно, – выразительно кивнул поверенный. – Долг мизерен по сравнению с таким кушем. И вот это уже действительно грабеж. Средь бела дня и у меня в конторе! Я был изумлен и даже разгневан, поскольку поведение Смита в финансовых делах очень уж напоминало замашки ростовщика.

Я не смог сдержать улыбки. Солиситор назвал стоимость Пондишери-Лодж, даже не догадываясь, что спрятано на его территории. Тадеуш Шолто при встрече с мисс Морстен и Холмсом оценил клад в пятьсот тысяч фунтов. Куш был не в десять, а в сто десять раз больше! Но Паллистер еще не закончил.

– Было еще одно условие. За весь этот срок мистер Шолто не имел права продать, передать в пользование или подарить Пондишери-Лодж никому, кроме Мордекая Смита.

– Ясно. Смит, не скрываясь, нацелился на усадьбу.

– Абсолютно так.

– Скажите, мистер Паллистер, каковы обычно проценты по таким долгам за такой срок?

– Шесть лет – время, конечно, немалое, но в любом случае обычно долги прирастают в полтора-два, максимум в три раза, но никак не в десять.

– Но зачем так сложно? – проворчал Бартнелл, недолюбливающий всё, в чем можно заподозрить хоть малейший намек на экстравагантность. – Зачем понадобилось составлять этот документ? Почему Смит не мог предъявить расписки майора для взыскания долга?

– Рискну ответить за мистера Паллистера. Сумма долга от стоимости имения составляет незначительную часть, поэтому для его погашения можно было бы при удачном стечении обстоятельств обойтись без продажи усадьбы. Обременение было бы наложено лишь на часть имущества. Смит же жаждал получить Пондишери-Лодж целиком, и мы знаем почему. Даже если бы Бартоломью решился продать имение, Смит просто был не в состоянии его купить.

– Вы правы, – улыбнулся мне юрист. – Не подпиши мистер Шолто этот договор, Смит никогда бы не заполучил Пондишери-Лодж. В крайнем случае, если бы дошло до самого печального, усадьба пошла бы с молотка, а к Смиту лишь вернулись бы его деньги.

– Похоже, наш мистер Смит вовсе не прост.

– Далеко не прост! – с нажимом, в котором ощущалась нескрываемая неприязнь, подтвердил солиситор. – Для меня так и осталось загадкой, как и во что он втянул майора Шолто. Это их дела, но поверьте моему чутью, тут дело нечистое. Внешний вид его обманчив. Это весьма хитрый человек. С некоторых пор до меня стали доходить слухи, что он промышляет контрабандой. Ручаюсь, у него есть вторая, темная сторона жизни. Разумеется, меня он посвящает только в те дела, где всё законно. Так что тут вам я ничем не смогу помочь.

– Но откуда у него была уверенность, что Бартоломью Шолто не выкрутится из его сетей?

– Рискну предположить, что он был хорошо осведомлен о делах мистера Шолто и знал, что тому не раздобыть таких денег. Пять тысяч все-таки тоже деньги серьезные. Поэтому сочувствие у меня вызвал именно мистер Шолто. Мне хотелось отговорить его от такой явной ловушки, но он подтвердил свое согласие заключить договор тут же. Свой экземпляр он забрал с собой, а договор Смита хранился у меня.

– Хранился? – Слух мой не мог пропустить этой интонации. – А сейчас нет?

– Секундочку, – снова улыбнулся мистер Паллистер своей чуть снисходительной улыбкой. – Я наводил справки, чтобы узнать, как обстоят дела у мистера Шолто. И убедился, что Смит не прогадал. Средств у хозяина Пондишери-Лодж хватало, только чтобы поддерживать имение и содержать слуг. До последних дней не было видно, откуда бы для мистера Шолто повеяло надеждой. Но внезапно шестого числа, когда до конца срока оставалось чуть более двух месяцев, произошло кое-что странное.

– Шестого октября?

– Да. В этот день Смит явился ко мне и забрал свой экземпляр договора.

– Как он объяснил свое решение?

– Никак, – кратко пожал плечами поверенный. – Просто пожелал, чтобы тот хранился у него. Это, конечно, отговорка. Но и его право, так что с тех пор я ничего не знаю ни о Смите, ни о судьбе его соглашения с мистером Шолто.

– Мистер Паллистер, – обратился я к нему, – эта дата исключительно важна для нас. Вы как-то можете подтвердить сей факт?

– Конечно, – солиситор бойко хлопнул по столу толстенным томом, который до того держал на коленях. Там уже имелась соответствующая закладка. – Забирая договор, Смит расписался в моей книге, где я регистрирую весь свой оборот документов. Прочтите вот здесь.

Прекрасно! Некоторое время мы молча пялились на незамысловатую закорючку Смита. И хоть ее вид нам ни о чем не говорил, слова юриста служили надежным основанием для того удовлетворения, что мы сейчас испытывали. Шестого октября, за день до трагедии в Норвуде, Мордекаю Смиту зачем-то понадобился его экземпляр договора с Бартоломью Шолто. И тут я вспомнил о Тадеуше.

– Мистер Паллистер, а вам известно, что у Бартоломью Шолто есть брат-близнец?

– Тадеуш Шолто? – Поверенный захлопнул книгу и прибрал назад. – Да, меня уведомил об этом Бартоломью в тот же день, когда они со Смитом явились ко мне. Вас интересует, как он мог без ведома брата единолично распоряжаться судьбой имения? Я тоже задал такой вопрос, но мистер Шолто меня успокоил. Он сказал, что его брат передал ему свои права вести финансовые дела их семьи, доверяя ему в этом больше, чем себе. Мистер Шолто назвал мне имя юриста, который ведал этими вопросами еще у их отца, майора Шолто. Я связался с ним, и тот подтвердил, что действительно Тадеуш Шолто официально оформил право его брата вести дела от их общего имени с условием раздела всех прибылей и прочей выгоды в равных долях. Соответственно, и риски убытков, связанные с решениями и действиями Бартоломью Шолто, они несли поровну. Исключение составлял только дом Тадеуша Шолто в Лондоне и незначительная сумма его годового содержания. Их не включили в договор, так что этим имуществом Тадеуш Шолто не рискует. Это его собственность при любом раскладе.

– Получается, со смертью Бартоломью Шолто ничего принципиального, имеющего отношение к предмету договора, не произошло?

– Точно. Тадеуш Шолто наследует Пондишери-Лодж, но договор остается в силе. И если к десятому декабря, то есть через пятьдесят с лишним дней, долг не будет погашен, он потеряет имение.

– Но он хотя бы знает об этом договоре? – спросил я. – Право Бартоломью распоряжаться подразумевает и ответственность перед тем, кто его этим правом наделил, не так ли? Поставил ли он в известность брата о том, какую рискованную игру затеял? Тадеуш мог и воспротивиться, посчитав, что это уже чересчур.

– Интересный вопрос, но, к сожалению, помочь вам здесь я не смогу. Я никогда не видел мистера Тадеуша и ничего не знаю о его отношениях с братом. Пока был жив Бартоломью, меня это не интересовало. Ведь Тадеуш сам так решил, и там всё законно. Но когда разнеслась весть об этом ужасном убийстве, он почти сразу был арестован и у меня не было никакой возможности связаться с ним.

– У вас есть такая возможность. – Я мельком взглянул на шефа. – Мистер Шолто уже несколько дней как выпущен из-под стражи и скоро прибудет сюда для дачи показаний касательно новых обстоятельств, появившихся в деле. Вам хотелось бы его увидеть?

– Было бы любопытно, – с интересом заметил поверенный. – Но если выяснится, что его покойный брат не сообщил ему о своей сделке со Смитом, это будет в высшей степени непорядочно. И я не позавидую мистеру Тадеушу. Осталось совсем мало времени, чтобы еще что-то можно было изменить.

– А этот юрист семьи Шолто…

– Его адрес? Он держит офис в Сити неподалеку от моего, а проживает в Кенсингтоне. Сейчас напишу.

– Ну, что ж, мистер Паллистер, – подвел итог суперинтендант, вставая из-за стола, – благодарим вас за помощь и просим пока еще побыть у нас. Сейчас приведут Смита. Вам надо будет опознать его среди людей, которых вам предъявят.

– Сэр, – обратился я к Бартнеллу, – надо бы, чтобы мистер Паллистер предварительно глянул на Смита так, чтобы тот его не увидел. Позже уже при нем проведем опознание по всей форме.

– Устроите, Симмондс?

– Да, сэр.

Сержант с поверенным вышли.

– Уф! Голова кругом! – сердито воскликнул суперинтендант, явно без одобрения воспринявший поток очередных сюрпризов. – Что еще за дурацкое состязание затеяли эти двое? Если б эту историю рассказал нам не стряпчий, я бы никогда в жизни не поверил в такую нелепейшую фантазию.

Я хоть и был готов к новостям, но всё же поверенный Смита превзошел и мои ожидания. Требовалось хорошенько поразмыслить над услышанным, желательно в положении, когда никто не отвлекает. Но Бартнелл держался мнения, что не отвлекаться у меня лучше всего получится в его обществе. Несомненно, чтобы у инспектора включились мозги, необходима направляющая рука суперинтенданта. Инспектор, может, и не глуп, но никакой механизм не в состоянии запустить себя сам.

– Ясно одно. Смит любой ценой пытался заполучить Пондишери-Лодж, потому что прознал про розыски сокровищ, и дал понять это Шолто. Отсутствие процентов – тот крючок, на который, по его расчету, должен был клюнуть Бартоломью. Только на таких условиях, оставив ему надежду выплатить эти пять тысяч, можно было уговорить его подписать такой договор. По сути, Смит бросил ему вызов: или ты, или я. И Шолто принял его, потому что имел шанс найти клад. Получилась своеобразная дуэль с правом Шолто на первый выстрел. Целиться можно было долго, целых шесть лет! Так что Смит тоже рисковал.

– Получается, Шолто обыграл его, раз нашел клад? Будь он жив…

– Получается, нет, поскольку он мертв. Впрочем, победитель всё же имеется. Даже из того, что изъято у Смита, после того как половина будет отдана мисс Морстен, Тадеушу Шолто легко удастся возвратить кредитору эти несчастные пять тысяч фунтов.

Уничижительный эпитет к такой внушительной сумме придает его произнесению сочность, присущую не всякому сарказму. Подумать только! Пять тысяч фунтов – тьфу, ничто, если только у тебя есть даже только четверть того, что было в сундучке. Пыль, пустое место. А у Мордекая Смита помимо этих странных бумаг, наверняка полученных от майора в результате каких-то темных делишек, за душой так же немного, как и в ней самой. Но какая получилась у них игра!

– Ладно, здесь, кажется, всё ясно, – кисло усмехнулся суперинтендант, испытывающий всё более глубокое разочарование от забавы, в которую решили поиграть вполне взрослые люди. – А теперь самое интересное. Зачем Смиту за день до убийства понадобилось забрать договор у поверенного, который в любом случае лучше и грамотнее защищал бы его интересы, чем он сам? Тем более что права на усадьбу он может предъявить не со смертью Бартоломью, а только в декабре, после истечения срока договора.

– Я вижу только одно объяснение этому. Договор был изъят для того, чтобы его аннулировать. Вероятно, Барт Шолто, обнаружив ларец, пожелал погасить долг и известил об этом Смита. Паллистера почему-то решили обойти. Странно, но не противозаконно.

– Предположим следующее. Мордекай Смит, уверенный, что усадьба с сокровищами через каких-то пару месяцев станет его собственностью, узнает, что Шолто разыскал клад. Возможно, действительно случилось всё так, как вы говорите: Бартоломью сам известил его, что готов выкупить долговые обязательства. Допустим, Смит собирался расстаться по-честному и потому забрал у Паллистера договор, чтобы передать его Шолто в обмен на деньги. Конечно же, в ночь с шестого на седьмое он не сомкнул глаз. В конце концов у него не выдержали нервы. Он уже сроднился с мыслью, что клад и усадьба принадлежат ему, и не смог смириться с тем, что Шолто его обошел. У Смита созрел план убийства. Он слишком долго ждал своего часа. Шесть лет, представьте себе, Лестрейд, и осталось каких-то два месяца! Я не знаток в психологии, но тут и дураку понятно, что удачу Шолто он воспринял чуть ли не как обман, жульничество – пусть и не со стороны Шолто, но от судьбы принять такое еще обиднее, разве не так?

– Настолько, что проще назначить виновным конкретного человека.

– Вот именно. Кто мог ответить за это? Естественно, Шолто.

– Звучит убедительно, – признал я. – Но если Смит переиграл свои планы и при их встрече вместо расчета совершилось убийство, то у него должен остаться договор. Его экземпляр.

– Почему вы так в этом уверены? А что, если от греха подальше он предпочел его уничтожить?

– Зачем? Он не ждал, что на него выйдут. Кроме того, этот Смит, насколько мы его успели понять и как нам его преподнес поверенный, – тот еще тип. Ограбив братьев и заполучив сокровища, он не погнушался бы еще и отобрать Пондишери-Лодж, радуясь собственной ловкости. Так что договор ему нужен. Но обыск у него ничего не дал. Одно из двух – бумаги или деньги – мы должны были обнаружить. Есть и еще затруднение. Когда мог состояться этот расчет?

– То есть когда Шолто погасил долг?

– Именно. Слуги Шолто с уверенностью утверждают, что их хозяин не покидал пределов усадьбы как минимум две недели, то есть, я думаю, с тех пор как случилась его удача и он был вынужден лично охранять сокровища. Смит, конечно, мог сам приехать в Норвуд за своими деньгами, но только уже после того как забрал договор, то есть шестого или седьмого. А в эти дни, опять же со слов слуг, в усадьбе никто не появлялся. И потом, мы совершенно забыли о Джонатане Смолле, тогда как Шолто убит способом, абсолютно неведомым не только Смиту, но и вообще европейцу. Следы Смолла и его сообщника. Описание Смолла в заявлении Барта Шолто, имя Смолла в бумагах Морстена, а также на листке, найденном на месте убийства. Как быть с этим?

– Ладно, тогда так! – не сдается Бартнелл. – Перечисленное вами плюс отплытие «Авроры» через несколько часов после преступления и сокровища у Смита – всё это указывает, что он действовал со Смоллом сообща. И потому Смит темнит с приметами своего пассажира, а о втором вообще не говорит. Он бы умолчал и о первом, но еще до ареста прочел в газетах, что его жена проболталась Холмсу, что слышала голос ночного гостя.

– Тогда, сэр, я вам задам тот же вопрос, что и Джонсу. Что связывает Смолла со Смитом, что он так расщедрился с ним? В «Авроре» он не нуждался, это ясно. Такая дележка добычи означает союз на равных. Например, если Смит и был тем самым информатором Смолла, который в нужный момент вызвал его из Лондона. Это объяснило бы, почему Смолл так быстро оказался в Норвуде в самый удобный момент.

– У Джонса есть версия…

– Я слышал ее. Пусть она и остается версией Джонса, поскольку на большее не годится.

Мне не нравится, что с поступлением информации ничего толком не проясняется. Ее и так уже предостаточно, а всё только еще больше запуталось. Так бывает, когда изначально исходишь из неверных предпосылок. Боюсь, мы где-то очень серьезно заблуждаемся. Причем там, где совершенно уверены и откуда строятся все наши схемы. Результат – новостей гора, а прижать Смита по существу нечем.

Дверь открылась, и в кабинет просунулась голова Симмондса. Похоже, он уже привык к мысли, что совсем скоро станет инспектором, и понемногу начал примерять на себя некоторые вольности в поведении, допустимые для него в будущем, но никак не сейчас. Явить одну лишь свою голову, хоть и далеко не пустую, вместо того чтобы предстать перед суперинтендантом целиком, – это было слишком. Осознав свою ошибку слишком поздно, он растерялся и так и застрял перед нами в сокращенном варианте, умоляя глазами не судить слишком строго. Торчащая голова, отъятая от упитанного туловища, смотрелась на фоне стены одиноко и показалась мне до странного мелкой. Неужели у Симмондса такой незначительный объем головного мозга? Не преувеличиваю ли я его успехи и не поторопились ли в Ярде с его повышением?

– Мистер Бартнелл. Мистер Лестрейд, – изрекла голова почти жалобно. – Мистер Паллистер опознал Смита. Он подтвердил, что это его клиент.

– Что Смит?

– Как и требовалось, сэр, ничего не заметил.

– Хорошо.

Голова исчезла. Бартнелл вновь повернулся ко мне, но тон его изменился.

– А теперь, Лестрейд, ответьте мне еще на один вопрос. Как продвигается подготовка Симмондса на должность инспектора?

Я насторожился. Вряд ли случившийся только что эпизод так привлек к себе внимание Бартнелла, что переключил его мысли с куда более важных вопросов.

– Детектив-сержант Симмондс проявляет незаурядные способности, – аккуратно сформулировал я и добавил мысленно: «Особенно для такой маленькой головы».

Следующий вопрос показал, куда клонит суперинтендант.

– Это и есть то, чего вы ждали с ночи?

– Сэр?

– Вы прекрасно меня поняли, инспектор. После вчерашнего допроса Смита вы сказали мне, что ждете Симмондса с новостями. Утром он привез стряпчего, и новостей появилось хоть отбавляй.

– Да, я отправил Симмондса в Сити разыскивать Паллистера.

– Ваш сержант везде поспел, но не в этом дело. Как вы успели так быстро выйти на этого солиситора?

Я чувствовал, что Бартнелл ко мне подбирается, но надеялся еще выскользнуть, поэтому попытался изобразить наивное непонимание.

– Но ведь показания миссис Смит…

– Я не хуже вашего знаю про ее показания, а также про вопросы, которые сержант ей задавал. Фамилия Паллистера прозвучала неслучайно. Симмондс ее к этому вел, я так понимаю, с вашей подачи.

Я понял, что, увлекшись, допустил просчет и выдал себя. Но было поздно. Деваться некуда. Пришлось признаться, что мой подопечный уже дважды побывал в Норвуде, и рассказать обо всем, что успел раздобыть Симмондс: про работы на крыше и увольнение слуг, про показания Мэла Эванса и Элизабет Уоллес. В общем, выложить всё, что знал.

По ходу моего рассказа лицо суперинтенданта заметно мрачнело. Предвидя, какая разразится буря, я не спешил остановиться, но вот мои запасы иссякли и мне пришлось умолкнуть. Бартнелл откашлялся, прочищая горло перед речью. Сухой кашель. Его треск показался мне дурным знаком. Так перезаряжают ружье.

– Уж не знаю, инспектор, радоваться ли тому, как вы работаете, или возмущаться. Что ж это получается? На тот момент, когда вы обещали мне ознакомиться с делом, Симмондс уже вовсю мотался в Норвуд и снабжал вас сведениями, а вы помалкивали? Хотели отшвырнуть Джонса?

Далее суперинтендант поинтересовался, по какому праву я считаю возможным самому определять, когда и при каких обстоятельствах доносить до руководства информацию, и напомнил мне, что я не частный сыщик, чтобы иметь свободу в таких вопросах, что мне платят жалованье из казны и что это накладывает на меня обязательство полностью отчитываться о проделанной работе, а не «делиться» ее результатами по своему усмотрению. Еще он добавил, что не видит пользы в том, чтобы отстранить меня от участия в деле сейчас же (в этом месте я посмотрел на него с искренней благодарностью), но после его завершения на мой счет им будет подан рапорт главному констеблю. И заключил, что не удивится, если с таким отношением к своим обязанностям мое положение будет поставлено под вопрос.

Мне пришлось срочно спасать это самое положение, заверяя Бартнелла, что такое мое поведение было вызвано опасением еще больше уязвить много раз задетое самолюбие Джонса и создать тем самым нездоровый дух соперничества и связанную с ним суету, которая лишь повредила бы нормальной работе. Естественно, мои слова не произвели на него никакого впечатления.

– Не думаю, что такое объяснение может хоть кого-нибудь удовлетворить, инспектор. Во всяком случае, не меня. И запомните, однажды это добром для вас не закончится.

Дверь снова отворилась, и на пороге, свистя одышкой, возник тот, заботы о чьем душевном равновесии вызвали такой скепсис в черством сердце суперинтенданта. Инспектор Джонс привез Тадеуша Шолто.