Из дневника доктора Уотсона

Прошло некоторое время. Всё оно было посвящено одному: нашим встречам. И заканчивалось одинаково. Затопленный до макушки счастьем, я доплывал по воздуху Лондона до нашей квартиры и запирался у себя, чтобы никто не видел, с каким упоением я схожу с ума. Первое время Холмс и не видел, потому что сутками пропадал неизвестно где. Но понятно, с какой целью. И поэтому мне было ужасно неловко. Я предаюсь наслаждению, расцветшему надеждой на обретение всей жизни – того, что составит ее смысл до конца отпущенного мне срока, – тогда как мой друг отчаянно рыщет повсюду, может даже в тех местах, что упоминались в моем героическом рассказе. Пока все мои жертвы умещаются в желудке, тоскливо дожидающемся положенные ему яйца, Холмс действительно не знает покоя и сна. Он измучен физически и нервно до той степени, какую не отобразить самым искусным притворством. И всё это не для себя, а ради мисс Морстен, ее благополучия, а значит, и моего тоже. Он пытается добыть мне приданое, проклятые сокровища Агры, словно это я – бедная невеста, не догадываясь, что мои сокровища уже найдены. Я богат так сказочно, что только начинаю осознавать, как безгранично мое богатство. Каждый новый день означает путешествие по нему, продвижение во все стороны, но его пределов я так и не нащупал. Не дошел до точки, чтобы сказать себе: вот досюда оно простирается, а дальше – не мое, дальше – мир, другой, остальной. Нет, мое чувство безмерно, оно простерлось повсюду, и этот мир тоже оказался внутри него, поэтому весь он отныне не чужой мне. Он мой, и это самое ошеломительное открытие. Я уже не знаю, что больше всего так пьянит и окрыляет: Мэри или эта новая такая странная география, в которой представления о масштабе не имеют смысла, потому что грандиозное поглощается чем-то куда более скромным. Один-единственный человек – невысокая хрупкая женщина – вместил в себя материки и омывающую их воду, небо и горные гряды, тропических птиц и ночные звезды, туман родного Лондона и жемчужные луга Мидлэнда. Оказалось, что любить Мэри значило любить всё что ни есть. Тогда как обратная зависимость не выглядела такой уж очевидной.

Холмс всё же начал замечать неладное, потому как тоже был вынужден, пусть и ненадолго, возвращаться на Бейкер-стрит, чтобы восстановить силы. Его порядком удивило, что я не бросаюсь к нему с расспросами по поводу его успехов. Действительно, такое равнодушие еще недавно показалось бы и мне чем-то невероятным, однако мечтательная задумчивость о своем, по-настоящему личном, вызвала естественную рассеянность ко всему прочему, и эта же рассеянность, помешав мне осознать всю оскорбительность такого поведения, привела к тому, что я даже не попытался хотя бы изобразить интерес. И всё же поначалу Холмс не в полной мере осознавал мое перерождение и потому охотно и незлобно надо мною подтрунивал.

– Признайтесь, Ватсон, вы тоже начинаете вовлекаться в «это». Надо подумать, как будет лучше: сберечь вашу голову в прохладе рассудка или позволить вам вспыхнуть. Возможно, второе наполнит вас искренностью в глазах нашей компаньонки. Кстати, заметьте, она тоже Мэри. Может, в этом имени для вас есть какой-то особый смысл?

Его слова вернули меня в те времена, когда всё только начиналось. Действительно, роковое имя. Хотя в день знакомства с Мэри Морстен, вспомнив о Мэри Сазерлэнд почти тут же – едва мы принялись своеобразно делить меж собой приз, спихивая друг другу лакомый кусок, – я всё же был бесконечно далек от такого вывода. Тем не менее указание на «особый смысл» выглядело издевательски. Он не возник бы в принципе, если бы Холмс еще тогда не взялся выкручивать мне руки. Да, я угодил в сети, но расставлены они точно не Мэри, вот уж кто почти вызывающе далек от кокетства. Принуждение к связи пробудило еще не желание этой связи, но опасливое любопытство, а затем подоспела эта странная цепь поступков, фраз-ловушек, а главное – последствий, что заменило в некотором роде опьянение чувством в положении, когда чувства еще не было, но чуялось – или чудилось – его предвосхищение. Не исключено, что Холмс просчитал всё заранее и взялся подтрунивать надо мною, чтобы завести мою целомудренную натуру. Если это был осознанный ход с целью раздразнить, то он добился своего. И теперь я не знаю и сам, благодарить его или упрекать, в любом случае я уже скован несвободой. Плохо, однако, что я больше поглощен фантазиями о том, как всё будет, чем рачительностью, желанием предусмотреть и подстраховаться, чтобы путь к этому «будет» сложился благополучно. Мне легче, хоть и не факт что приятнее, предполагать волю рока – и себя, а может нас с Мэри, в его власти. Любой итог, лишь бы он выглядел предопределенным, начертанным судьбой. Любой вкус вина, пусть только оно кружит голову, а я буду мечтать и вздыхать о фатальной замкнутости, из которой не выбраться. Она мне ближе рационального плана, которому вполне по силам обеспечить счастливый финал. Когда я успел отравиться этими пустыми пышными грезами, увидеть привлекательность такой игры? Мечтатель, мечтающий в числе прочего быть помощником рационалисту… Не потому ли всё выходит так нелепо, что я, как никто другой, далек от Холмса? Не пришло ли время признать, что мы – противоположности того типа, что не складываются, не дополняют, а сталкиваются и сбивают друг друга и себя с толку? И что в таком случае нас сблизило?

Пытаясь в последний раз убедить себя, что голова моя всё еще сохраняет ту самую спасительную прохладу рассудка, на которую напирал Холмс, я вновь засвистел тем самым мотивчиком, что уже пришел мне на ум, когда я разглядывал через окно вывеску булочной. На что Холмс не преминул с ехидством указать мне на осечку сознания, угадав мелодию листовского ноктюрна, служащего многие годы гимном надежды бедным влюбленным, терзаемым неопределенностью ранней стадии (в отличие от счастливчиков, добравшихся-таки до финальной церемонии, чьи заботы уже берет на себя Мендельсон). Более комичного и слащавого развенчания аскетического одиночки, коим я, наставляемый примером друга, себя мнил, было трудно себе представить, и с того момента Холмс стал внимательнее приглядываться ко мне.

Наконец, когда у него на сей счет накопилось достаточно информации, то есть через полтора часа после того как отзвучали и стыдливо примолкли мои «Грезы любви», у нас состоялся серьезный разговор.

– Итак, Ватсон, значит, вас можно поздравить? – Тон его не слишком подходил для церемонии награждения. – И это человек, который приложил беспримерные усилия к тому, чтобы стать врачом!

– Не пойму, о чем вы, – сдержанно отозвался я. – И при чем здесь мечта моей молодости?

– К тому, что вы движетесь в обратном направлении, Ватсон, ваша нынешняя мечта сделала из вас совсем юнца. Рассудите сами, доктора призваны лечить, правда в вашем случае пациентку следовало сначала заразить, но вместо этого вы заразились сами. Надеюсь, на мисс Морстен попала хоть капля из брызг, что вы подняли, окунувшись с головой в этот омут?

– Не знаю, – честно ответил я. – Но я очень старался. Только, видите ли, героический рассказ – не совсем ее жанр.

– Плохо дело. Влюбленный мужчина не в состоянии влюбить в себя женщину. Он становится ослом, и это слишком очевидное зрелище для трезвого взгляда. Видя такое оглупление, никакая особа не захочет составить компанию, какими бы стихами ее ни уговаривали, что это непередаваемое ощущение стоит хоть капельку попробовать. Эх, Ватсон, Ватсон! Пока еще не поздно, возьмите себя в руки.

Чтобы не расстраивать его окончательно, я не стал говорить, что уже поздно. Расценив мое молчание как шанс, пусть и призрачный, Холмс продолжил уже более деловито:

– Переключите внимание с себя на нее, это самый верный способ быстро поправить голову.

– Вы шутите! – воскликнул я так звонко и высоко, что стеклянный инвентарь Холмса-химика отозвался на мой зов нежным подрагивающим пением. – Я и так думаю о ней бесконечно. Даже когда ужинаю вашими драгоценными яйцами.

– Заблуждаетесь, мой друг. Вы не думаете о ней и вообще не думаете в истинном значении этого слова. Вы только пестуете в себе ее образ, то есть увлечены ее проекцией в своем воображении. Вместо этого я вам предлагаю заняться подлинной работой ума. Изучением мисс Морстен…

– Поверьте, Холмс, я изучил ее вдоль и поперек! Она бесконечна, как Вселенная, недосягаема, как облака, бездонна, как… как бездонное море. Она восхитительна!

– Если вы об ее характере, то мне это совершенно безразлично. И в свете того, для чего всё изначально затевалось, смею полагать, что это должно быть безразлично и вам. Надеюсь, вы еще помните, какую цель мы преследуем?

– Еще бы! – взорвался я, потому что успел проникнуться презрением к такой цели. – Отвратительно меркантильную! Самую циничную из всех возможных!

– Вот, значит, как вы заговорили! – прищурился Холмс, нервно прикусив мундштук трубки. – Очень некстати, замечу вам. Довольно некрасиво с вашей стороны объявлять об этом сейчас, когда я приложил уже столько сил для осуществления, подчеркну, пока еще нашего плана.

– Не станете же вы отрицать, что я с самого начала не горел желанием участвовать в нем. Это вы убеждали меня в необходимости брака.

– И вы не возражали. А теперь вы в ней не убеждены?

– Я этого не говорил.

– Значит, по крайней мере вы не против сближения с нашей клиенткой?

– Я мечтаю об этом!

– Прекрасно, – заключил он. – Значит, нам всё еще по пути. Так вот, послушайте. Что бы вы ни испытывали, капля разума вам в любом случае не повредит. Я вам предложил заняться анализом не самой мисс Морстен как совокупности черт, качеств, склонностей, слабостей, факторов наследственности, скрытых комплексов и рефлексов…

– Боже, как ужасно это звучит! – вырвалось у меня даже не возмущение, а содрогание от такого святотатства.

– Оценка ее душевного состояния, вот о чем речь. И не в общем смысле, а в очень узком контексте. Да, да, я снова имею в виду вас, Ватсон. В конце концов, должно же вас интересовать, что она испытывает к вам!

– Еще как должно, но я боюсь!

– Чего? – не понял Холмс.

– Боюсь, она даже не думает обо мне!

– Послушайте, что я вам предлагаю. Я где-то слышал, доктора, чтобы не ошибиться в своих впечатлениях о том, как протекает болезнь, ведут этакий дневник здоровья больного, куда ежедневно заносят показатели, характеризующие его состояние.

– Это называется бюллетень, – пояснил я с некоторым чувством превосходства, которое испытывают если не врачи, то первокурсники медицинских колледжей.

– Так вот. Заведите себе бюллетень здоровья мисс Морстен. Что вы так на меня смотрите?

– Потому что здорово сомневаюсь.

– В чем?

– Видите ли, Холмс, с вашей стороны, конечно, простительно, что вы об этом плохо осведомлены, но всё дело в том, что пациент отдается врачу полностью…

– Что вы говорите?!

– Он вынужден позволить делать с собой всё, что врач сочтет нужным, например измерить давление.

– Градусник, опять же, – вставил Холмс, задетый упоминанием о его неведении.

– Некоторые больные даже показывают своему врачу язык. Мне не хотелось бы принуждать мисс Морстен к столь интимным сценам. Может быть, позже, а пока еще мы не настолько близки.

– Причем здесь язык! – не выдержал Холмс, и на призыв хозяина стройный хор колбочек и пробирок отозвался куда громче и увереннее. – Тем более что вы всё равно не знаете, что с ним делать. Речь о душевном здоровье! Вспомните о своей мечте. Представьте, что вы врач, только нервный.

– А что, по мне заметно? – встревожился я. – Ох, Холмс, в последнее время я сам не свой…

– Я имею в виду врача по нервным расстройствам. Наконец-то у вас появился настоящий пациент. Вам придется заняться его душевным здоровьем. Не только воздействовать на него, но и тщательно оценивать реакцию. Вот для чего вам понадобится этот… журнал. Во-первых, вы узнаете много полезного об интересующем вас предмете, а во-вторых, переключите внимание с собственной болячки.

– Хотелось бы, Холмс, чтобы вы проявляли больше такта к моему состоянию, – укоризненно заметил я. – Мне и так нелегко.

– Я знаю это и говорю как есть, – смягчился хотя бы в тоне Холмс. – Любовь и есть болезнь. И нечего ее романтизировать. Ее надо лечить. Вашу, по крайней мере, как можно скорее. А вот в отношении мисс Морстен требуется применить те средства, которые вместо лечения приведут к усугублению состояния больной. И здесь мы, как выяснилось, всё еще совпадаем во мнении.

– Какие же в него вносить показатели? – спросил я, начиная понемногу проникаться интересом к первому в своей практике психическому бюллетеню.

– Особенности во внешности, прежде всего в лице, и в поведении, которые могли бы служить признаками ее отношения к вам. Согласитесь, понять это для нас сейчас является крайне важным. А чтобы понять, нужно определить размеры интересующих нас величин и отследить их изменения.

– Как же определить размер ее отношения ко мне? – спросил я недоверчиво.

– Запросто. Любой размер устанавливается посредством измерения. Других способов нет.

– Измерить чувства?! – ахнул я. – И вы это называете способом! Да возможно ли такое?

– Измерить можно абсолютно всё, – отрезал Холмс. – При наличии должного инструментария, разумеется. И единиц измерения.

Я спросил Холмса, отдает ли он себе отчет, как далеко можно зайти на этом неизведанном пути и что мы будем делать, если перегнем палку? До каких размеров и единиц ее разгибать? А главное, как мы поймем, что уже перегнули и пора остановиться?

– Всё тем же способом, – отшутился Холмс. – По всей вероятности, здесь нам поможет мера угла.

Так внутри моего дневника появился еще один дневник, из-за чего я вынужден принести извинения своему возможному читателю по поводу усложнившейся структуры моих записей. Холмс порекомендовал мне, чтобы не мучиться всякий раз с трактовкой и поиском нужных слов, завести готовую форму, где каждому признаку будет дано подробное перечисление всевозможных состояний. Перечень получился огромный, а вместе с ним и форма, поэтому покорпеть над ее созданием пришлось немало, но зато у меня появилась очень подробная подсказка, из которой я всякий раз буду выбирать самое подходящее.

– Я понимаю, Ватсон, какую личную ценность это для вас представляет. По сути, такая тщательная выписка сродни процессу постепенного раздевания. Поскольку мое участие в созерцании наготы души мисс Морстен вряд ли доставит вам радость, обещаю не заглядывать в ваши записи. Вносите всё сами, анализируйте и делайте выводы. Меня интересует только результат.

Однако в формировании перечня признаков мой друг всё же принял довольно деятельное участие, из-за чего не обошлось без шероховатостей. Холмс настоял на этом из убеждения, что я «не знаю, куда смотреть». Работали мы по следующей схеме. Выбирался какой-нибудь показатель, затем каждый записывал себе варианты, каковые полагал подходящими признаками состояния предмета изучения. Потом мы диктовали записанное друг другу и, обменявшись таким образом мнениями, сообща выбирали самое важное. Должен сказать, что варианты Холмса довольно часто шокировали меня, так что из-за горячих споров составление перечня затянулось до глубокой ночи.

Например, для определения блеска глаз Мэри он предложил как излишне фривольные варианты (светящийся лукавым огоньком, игривым огоньком), так и такие, что вызвали бы у меня оторопь, случись мне обнаружить их в самых прелестных глазах на свете (тусклый, влажный, нездоровый, вспыхивающий недобро). Когда перешли к губам, мне пришлось твердо встать на пути искусанных, потрескавшихся от частого облизывания и сжатых в капризно изломанную линию, для которой Холмс, чтобы протолкнуть этот вариант, подобрал специальное определение «Чего же ты топчешься на месте, Джон?!» Дивный нежный рот Мэри навязывался мне исключительно в распахнутых вариантах, и если против слегка приоткрытого я еще не возражал, то полуоткрытый (проявление интереса), открытый (нарастание интереса, озадаченность) и чересчур открытый (зевающий) вызвали у меня бурное негодование. Расхождение во взглядах проявилось и в отношении описания рук. Мне казалось, что для оценки этого показателя следует руководствоваться признаками, хоть сколько-нибудь навеянными поэзией, так как мой, пусть и недолгий, опыт убеждал, что в процессе наблюдения за Мэри всё равно придется выбирать между «изящными плавными движениями», «дивной жестикуляцией» и «танцующими пальчиками». Но Холмс представлял себе руки Мэри Морстен исключительно расчесанными до локтей в приступе нервозности, спрятанными за спину, хватающими мелкие предметы, чтобы занять себя, и крупные, чтобы зашвырнуть их подальше. Меня не переставала изумлять искренняя черствость Холмса в отношении женщин, а когда он захотел подвергнуть бездушной градации даже вздымаемость груди Мэри, я восстал, и этот интимный показатель, по счастью, вообще не попал в бюллетень. Нет уж, я могу сколь угодно часто размышлять о месте, где таится ее сердце, подмечать, как оно приоткрывает завесу ее скрытой чувственности, но строить на этом расчет, подсчитывать частоту и амплитуду этих волшебных сокращений – увольте!

Как только мы покончили, я бросился к себе, чтобы наедине предаться занятию, сравнимому с самым интимным наслаждением. Я уже делал это – вспоминал о ней всё до мельчайшей черточки, до последней искорки в глазах, несущественной, быть может, но для смакования годилось и случайное. Теперь же мне не придется стыдиться своей млеющей праздности. Я всё так же улыбаюсь, закрыв глаза, но отныне так выглядит кропотливая работа. Всё пойдет впрок. Бюллетень открыт и готов принять первые данные о том, что чувствует, чем живет и дышит та, без которой мне уже невозможно представить себе свое существование.