Чьи-то тёплые ладони схватили меня за плечи и подтолкнули к беседке. Я не сопротивлялась.
– Не дождался тебя в корпусе и пошёл навстречу, – Лего снял дождевик. – Тася! Тася, ты слышишь?
Меня трясло. Слёзы по-прежнему текли из глаз, но ком в горле не становился меньше.
– Тася, что случилось? Ты говорила с папой? Что он сказал? Тася, ты вся мокрая. Пойдём в корпус.
Я, стуча зубами, помотала головой. Лего стянул толстовку и надел на меня. Холод отступил. Тот, что снаружи. Но не тот, что внутри.
– Это не мой отец, – прошептала я.
– Подожди. Успокойся. Что бы он ни сделал и ни сказал, нельзя отказываться от родных людей. А этот человек – твой папа.
Теперь меня душили не только слёзы, но и смех. Я захлёбывалась и тем и другим, практически полностью перестав себя контролировать. Лего снова взял меня за плечи и легонько тряхнул.
– Тася, если ты сейчас же не объяснишь…
Конец фразы оборвал новый раскат грома.
– Этот Мельников не мой отец, – прошептала я.
Слова лились с той же стремительностью, что и дождь вокруг. Лего не перебивал. Я всё ждала, когда же он назовёт меня… Не знаю как. Казалось, нет слова, которое соответствовало бы тому, что я сделала. Но мальчишка с угольными глазами молчал.
– Если бы я знала. Если бы я только знала, понимаешь. А теперь он здесь. А она там. И оба думают, что… – я не смогла договорить.
Ветер с озера уже пронизывал холодом даже через толстовку.
– История не любит слова «если», – тихо сказал Лего и погладил меня по голове.
Мои ледяные ладони заскользили по горячей коже его рук. Впервые не защищённых рукавами.
– Что это? – я напряглась и снова провела пальцами по странным буграм, которые то тут, то там покрывали пространство между запястьем и плечом левой руки Лего.
Он дёрнулся и сделал шаг назад.
– Шрамы. От ожогов.
Молния распорола небо, а её отражение резануло по поверхности озера. На мгновение стало светло, и я увидела то, что Лего прятал под длинными рукавами, – бледные выпуклые рубцы, которые странным образом складывались в картинку. А потом всё снова накрыла темнота.
– Дракон, – прошептала я.
– Странно, да? В день совершеннолетия я пойду в тату-салон. И никто больше не увидит шрамов. Все будут видеть только дракона. Объёмного дракона. Раньше без разрешения родителей татуировки делать нельзя.
– А они против?
– Да. Они хорошие, добрые, жалеют. Но не понимают.
– Когда это случилось? Как? – я снова стала водить пальцами по «дракону», Лего больше не отстранялся.
– Год назад. Мы с Анюткой были в деревне.
– Анютка?
– Сестрёнка. Ей тогда четыре года было. Бабушка с дедушкой на дальний огород ушли. На несколько часов. Я обрадовался. У дедушки день рождения через два дня должен был быть. Я хотел его старый мотоцикл успеть починить. Только тайно. Сюрприз хотел сделать. Дурак. А Анюта за мной хвостом – только мешала. Ну я и предложил ей в прятки сыграть. Сначала сам спрятался в прихожей под столом, чтобы нашла побыстрее. Как она радовалась, – Лего сжал мои пальцы.
– А потом?
– Потом ей сказал прятаться. Только хорошенько. Она в шкаф залезла и дверцу за собой закрыла. Я слышал. Походил по дому, позвал для вида. А потом на улицу пошёл. Якобы дальше искать, а сам в гараж, к мотоциклу. В доме проводка старая была. Так пожарные потом сказали. Я, когда запах почувствовал, рванул обратно, а внутри уже огонь. И дыма столько, – он дёрнул плечом. – Зову-зову, а она не отзывается. Кричу, что сдаюсь, – тишина. К шкафу подбежал, а дверцу заклинило. Слегка приоткрыл, а она там лежит, как кукла. Не дышит. Схватил – и к выходу. А там огонь везде, доска с потолка оторвалась и… Я Анюту закрыл, знаешь, у неё ни одного ожога не было. Только волосы и ресницы немного обгорели. Так врач скорой говорила, когда Анютку уже другая машина увезла. И всё время меня героем называла. Не только она, все. А я не герой, понимаешь, я совсем наоборот.
Лего замолчал и прислонился к решётчатой стенке беседки.
– А что с ней? С Анюткой.
– Дыма наглоталась. Неделю в коме была. Все во время пожара огня боятся. А самое опасное – дым. Так потом доктор говорил. Дым и на сердце влияет, и на лёгкие, много на что. Анютка весь остаток лета в больнице провела, а меня, как рука зажила и повязки сняли, сюда отправили. Так психолог в больнице посоветовала.
– Ты не хотел?
– Хотел. Хотел сбежать хоть куда-нибудь. Всё равно куда. Чтобы не слышать этого «мальчик – герой, спас сестру на пожаре». Я тогда постоянно думал: если бы я не увлёкся этим мотоциклом, если бы следил за ней нормально, а не обманывал. Она ведь маленькая ещё, всему верит.
– Ты кому-нибудь об этом рассказывал?
– Дедушке. Он мне тогда сказал, что история не любит слова «если». Что надо не в вине своей тонуть, а искать, как исправить. Я не понял. И уехал в лагерь. Это казалось самым лучшим, что я могу сделать. Чтобы родители всё внимание Анютке отдали. Здесь все бегали, продумывали проекты, рисовали, спектакли ставили, а я просто был. Потом в город вернулся. Сестрёнку уже выписали. Она мне в больнице браслет сделала. Именной. Правда, буквы немного перепутала, но я пообещал, что буду носить так, пока совсем не поправится. Ей болеть нельзя: любая простуда сразу к осложнениям приводит. Лёгкие. А не болеть не получается. Мама даже с работы ушла, чтобы с Анютой быть. Они в больницах за весь год больше времени провели, чем дома.
– И что, ничем помочь нельзя? – слёзы снова подступали к горлу.
– Можно. Операция нужна, только она сложная и дорогая. Нам пока не хватает. Поэтому я хочу выиграть конкурс и получить денежный сертификат. Чтобы всё исправить. Понимаешь?
Я кивнула.
– И ты можешь исправить, – продолжил Лего. – Ольгу Николаевну мы уже не дождёмся, смена закончится. Надо подойти к Мельникову и всё объяснить.
– Нет! – я замотала головой, тело снова начало трястись.
– Не сегодня. Можно завтра, после награждения. Если хочешь, я с тобой пойду.
– Нет! Я не пойду. И ты не ходи, пожалуйста, пообещай! – я трясла его за плечи, перед глазами плыли серые круги.
– Тихо, тихо, обещаю, успокойся. Никто никуда не пойдёт. А сейчас пора в корпус, уже отбой вот-вот, – он положил мне на лоб ладонь, теперь она почему-то была ледяной. – Ты горишь вся. Надо сказать дежурным вожатым.
– Не надо. Ничего. Никому. Говорить. Не надо, – прошептала я, сделала шаг вперёд и полетела в мягкую невесомость.
Я плыла по чёрным облакам, вокруг становилось всё жарче. Нет, это не облака, это клубы дыма заполнили всё вокруг. Они проникали в лёгкие и разрывали их кашлем, они мешали видеть, они несли меня в сторону красно-оранжевого пламени, в котором стояли люди. Папа, Ольга Николаевна, Мельников и маленькая незнакомая девочка с угольными глазами.
Маме позвонили утром, и в обед она уже была в медицинском корпусе. При любой попытке открыть глаза мою голову пронизывала боль. Я не могла посмотреть на маму, но чувствовала её руки, которые гладили меня по голове, слышала её голос. Такой, каким он был раньше, когда папа ещё жил с нами.
– Всё в порядке, малышка. Я здесь. Хорошо, что этот мальчик нашёл тебя и принёс сюда. Только я забыла, как он себя называет, кажется, Тетрис.
– Лего, – простонала я.
– Конечно. Лего, – она снова меня погладила, задержав ладонь на лбу. – Температура уже упала. Врачи говорят, никакой опасности, нужно просто отлежаться.
– Я хочу домой.
– Пока не стоит, ещё пару дней…
– Мама, – глаза медленно наполнялись слезами.
– Да, Тасенька…
– Забери меня домой, – моё тело снова начало трясти.
– Тихо, тихо, родная. Хорошо. Я поговорю с врачом. Если можно, то конечно. Мы сегодня же уедем. Только не волнуйся.
– И ещё, – губы пересохли, язык отказывался слушаться.
– Что, солнышко?
– Помнишь, ты спрашивала, не хочу ли я поменять фамилию, как ты после развода.
– Забудь, – глухо сказала мама, – я была не права.
– Права. Приедем и сразу пойдём, ну, туда, где фамилии меняют, ладно? Не хочу больше быть Мельниковой. Хочу стать как ты – Лазовской.
Мама молча кивнула.