Г-н Бальбис Ф. по прозвищу «Мончо» прибыл годом ранее во Францию и нес полную ответственность за 4-ю группировку Галисийской партизанской армии и знал о Бенито больше, чем мы (четыре члена 2-й группы). Разве Партия не была заинтересована в сопоставлении информации? я подозреваю, что кто-то вмешался, чтобы у нас не было проблем. Разве скоплений людей, которые были в Галиции с 1947 по 1950 год, недостаточно, чтобы мы задались вопросом о тех соучастиях, дате, когда мы, 2-я группировка, заняли промежуточные позиции, чтобы не быть полностью уничтоженными? Верны ли были наши подозрения, обоснованы ли меры предосторожности? Никто не помог нам разгадать загадку, и теперь в XXI веке появляются очерняющие произведения некоторых писателей. Нам не хватает достоверных данных, чтобы защитить достоинство наших убитых товарищей.

«Мончо» делал с Кубы противоречивые заявления, в том числе критические в отношении Бенито, умалчивая, что он разделял с ним руководство 4-й группировкой и методы, которые я осуждаю в этом письме; в 1968 году он позиционировал себя как просоветский, возможно, из-за ностальгии по своим близким связям с Бенито и другими, кто придерживался сталинских методов до последних своих дней. последствия партизанского движения внутри Галиции. То же самое не произошло в Леоне, потому что этого не разрешили наши партизаны во главе с Мануэлем Хироном; поскольку, по их мнению, мы слишком сильно контролировали этот район, в чем они враждебно обвиняли нас, завидуя отношениям равенства и товарищества со всеми звеньями и точками опоры, обычаям, чуждым этому методу. которые они хотели навязать нам.

В 1949 году мы категорически отвергли аргументы Сауля и Эмилио, представителей полковника Бенито. Они предлагали нам принять форму регулярной армии, принять униформу, создать иерархическую структуру с военным командованием и отказаться от нашего сосуществования и братства с нашим миром поддержки, связей и организаций равнин. Этот приказ был отдан от имени руководства КПИ, что нас дезориентировало, поскольку мы субъективно принимали политику и стратегию партии, членами которой мы себя чувствовали. По крайней мере большинство товарищей.

В наши расчеты не входило, что эти эмиссары партийного руководства выполняли приказы, но те же процедуры применялись и в других партизанских районах, например, в Леванте, о котором в то время у нас не было никаких известий или подозрений.

Я был свидетелем того, как Энрике убил Карденьяса выстрелом в затылок по наущению Сауля и Эмилио. Ничто не заставляло нас думать об этой удаче при выезде из Кабреры в Галисию. Нам не в чем было упрекнуть его как партнера. Саул, мстительно жестикулируя, сказал то, что не укладывалось в голове, когда нам с Баларином показали труп Карденьяса. Его аргумент: провокация, термин для употребления, и что он удивил меня, обнаружив, что это партийная лексика для других политических процессов, свидетелями которых я был в других случаях. Мигель Карденьяс был ветераном времен Федерации, давним товарищем Мануэля Хирона и очень ценим всеми нами.

Вернувшись в Кабреру с Энрике и Чапой из Рикосенде (Оренсе), по дороге я не хотел делать никаких комментариев, пока не увидел Хирона, но я уже видел, что Энрике был встревожен и опечален.

В тот же вечер, когда я прибыл в Кабреру, я сообщил М. Хирону и Алиде о том, что они сделали с Карденьясом. На следующий день мы должны были встретиться на окраине города Кастрохинохо с Энрике и Чапой, чтобы попросить их объяснить произошедшее. Энрике скривился от чувства вины, а Чапа не привел никаких аргументов. И те, и другие соглашаются считать Саула и Эмилия врагами. Независимо от того, были они посланцами партии или нет, если мы их найдем, мы примем их как предателей и отправим с ними правосудие. Мы с Хироном сделали письменный отчет PCE о нашем решении и причинах, по которым мы не принимали неизвестных людей, пока не выяснили, кто были эти фальшивые партизаны и кто ими руководил. Отчет должен был быть передан по каналу Понферрада, первая попытка установить связь была сорвана из-за случайной встречи с патрулем. Этот отчет хранился в доме, и мы так и не смогли его восстановить.

Энрике хотел отомстить, если мы обнаружим Сауля или Эмилио, но у него никогда не было такой возможности. Судьба Энрике сложилась иначе, он покончил жизнь самоубийством и оставил письмо, в котором благодарил нас за то, что мы признали его своим товарищем, несмотря на его слабость к де Карденьяс; но он больше не мог мириться со своим распространенным туберкулезом и не хотел усложнять жизнь товарищам. Он покончил жизнь самоубийством в доме престарелых (Кабрера Альта) через несколько дней после расстрела капралов. Позже полиция узнала об этом по каким-то связям, и владельцам дома это стоило нескольких лет тюрьмы и множества пыток.

* * *

Как можно не заметить нашего желания прояснить ситуацию по прибытии во Францию? Сомнения вынашивались годами, даже если это было в далекой ретроспективе, и это снова вызывает у вас потребность прояснить эти вопросы, особенно когда некоторые высокопоставленные партийные деятели того времени позже проявили сомнительное поведение и стали соучастниками сокрытия и забвения.

Возвращаясь к тому же вопросу, я продолжаю думать, что осуждение «культа личности», ограниченного исключительно Сталиным, которого я не приношу извинений, было пародией со стороны некоторых, чтобы избежать ответственности за внедрение авторитарных методов управления, которые имели серьезные последствия и подорвали авторитет многих революционеров. Во время кризиса XI Съезда, помимо драматического из-за самоуничтожения партийного наследия, приобретенного в результате подпольной борьбы, и из-за разрушения демократических ценностей, выкованных в наихудших обстоятельствах, я не мог не вспомнить, что произошло в партизанских отрядах с 4748 года, с тактикой выжженной земли против непокорных, там и там. Приказы или лозунги того, кому он был «начальником», даже если он был неумелым в военном или политическом вопросе, становились законом.

Разве не было некоторого сходства между определенным поведением главных действующих лиц конфликта на XI Съезде и всем тем, что он упорно стремился прояснить: причинами и последствиями партизанской катастрофы и, прежде всего, желаемым молчанием некоторых СМИ или лиц, вовлеченных в эту борьбу. с руководящими должностями КПЭ?

Недопустимо, чтобы при демократическом режиме руководитель оставался правым как норма и вопреки воле большинства. Истины необходимо излагать и защищать с этической, революционной благородностью, а не навязыванием или манипуляциями. Этот процесс раскрывает определенную культуру в отношении функций власть имущих, даже если он носит только иерархический характер и в коллективе с ограниченными возможностями стать представителями общества, как в случае с PCE в настоящее время.

Версии некоторых историков совпадают с нашими анализами того, что случилось с партизанской армией. Мадридский коллоквиум (24, 25, 26 ноября 1988 г.) стал иллюстрацией некоторых из этих гипотез; мы не могли пойти дальше, потому что у нас по-прежнему не хватает подтверждающих документов, а архивы находятся в руках не тех, кому мы желаем прозрачности и достоверности, то есть в руках полиции.

Читая Никанора Розаду, очень хорошо задокументированного астурийского автора, в некоторых отрывках он разделяет это мнение о проникновении со стороны инстанций PCE в изгнании, как это было в случае с команданте Феликсом, который проник в партизанские отряды Астурии и сумел за одну ночь убить 16 товарищей из трех разных групп, по его словам «для сбора оружия»; ловушка, устроенная для такой операции, по его версии, исходила из Тулузы и доходила до партизанского штаба через связь с партийным руководством. Команданте Феликс был тем же, кто убил Гасту и Элиаса и предполагаемого Бенито в Хранилище (Луго), но также имел при себе лозунг (установленный с указанием ссылок и адреса PCE), известный Бенито (связующим звеном был Сенен Гарридо, позже убитый полицией).

Что случилось потом? Неужели мы обречены умереть, ничего не выяснив и оставаясь неизвестными? Чему подчиняется это информационное искажение, которое навязывает сокрытие, которое делает нас, выживших в трагедии, соучастниками? Стремясь и дальше открывать правду о прошлом, я хочу дополнить все это хронологическим повторением моей боевой жизни и политической деятельности, вытекающих из моего неотъемлемого статуса коммуниста. Я принимаю прошлое без комплексов, с его успехами и ошибками, но с верностью и демократической прозрачностью перед испанским обществом, чтобы память жертв диктатуры была достойна уважения.