1955 г. моя деятельность в организации PCE в Париже стала более активной после службы в JSU и выполнения ряда партийных заданий, которые другие боевики приписывали себе, потому что они были посредниками. В тот период я смог убедиться, что иерархии были частью органической структуры, их методы напомнили мне методы Бенедикта, Саула и компании в партизанских отрядах. Была ли культура присуща коммунистическому проекту? Конечно, нет, поэтому я неоднократно отвергал эти методы, что создавало мне проблемы в моих отношениях и вражде с некоторыми лидерами, но я по-прежнему считаю, что эти процедуры являются противоположностью коммунистических идеалов, символизируемых многими мучениками франкизма, чуждыми этим уловкам и обычаям. Цель – освобождение общества, и ее нельзя путать со средствами, которые используют выскочки, стремящиеся к власти; оппортунисты, даже если они имеют титулы и должности в органических левых кругах. Еще одна причина отвергнуть абсолютные истины и положиться на просветительское движение идей и критическую педагогику застойных сил, чтобы коллективизм восторжествовал над темным персонализмом.

Мой кошмар о том, что я пережил в партизанских отрядах, и пренебрежительное отношение, испытанное в первые годы по отношению к партии, побудили меня пересмотреть проблему в долгосрочной перспективе, сделав приоритетом восстановление демократии и полной свободы слова.

Экономическая эмиграция 1958 года стала толчком к возрождению PCE во Франции; некоторые боевики выбились из колеи и связались с этой массой вновь прибывших во Францию рабочих. Это было нелегко, потому что многие ссыльные в 1939 году отказывались от контактов с ними во имя «республиканской чистоты». они считали всех, кто остался в Испании после войны, франкистами. Они сохранили свою чистоту, и PCE выросла численно благодаря эмигрантам и улучшилась качественно, установив братские узы внутри организации без каких-либо исключительных взглядов.

Я не мог и помыслить о возвращении, учитывая ожидающий меня приговор. Тема партизан была оставлена без внимания, потому что необходимо было обрести свободу, необходимую для демократического признания, а также осудить трагедию репрессий и исправить ее.

Другие испанские силы в изгнании привыкли к некоторой интеграции, которая откладывала альтернативу перемен в Испании; определенные политические круги приспособились к создавшейся новой ситуации и не считали борьбу с диктатурой приоритетом. Справедливо или нет, но они ждали смерти диктатора. Очевидное изменение не изменило их судьбы, они выиграли от перехода, который привел их к парламентам только благодаря фасаду и оставил за ними широкие возможности для институциональной власти.

Моя воинственность была активной и постоянной, без усилий и удовлетворения, но, прежде всего, она заключалась в утверждении ценностей, которыми я жил в полной мере во времена партизан. Эта идентичность, на которую я претендую, принадлежит не только аббревиатуре политической партии, я хочу, чтобы она была моей культурой, присутствовала на разных этапах моей жизни, в каком бы контексте я ни действовал. Быть партизаном – это не то же самое, что находиться в изгнании с личной свободой, и, тем более, это не то же самое, что действовать законно в Испании. Но этика и честность в равной степени обязательны, если мы не хотим предавать принципы борьбы за свободу и верховенство закона. Воплощение на бумаге этих чувств, моих переживаний по поводу того, что я выбрал предстоящие социальные преобразования, послужит мне постоянным отражением в моей незаменимой деятельности по достижению прозрачности, лояльности, права знать правду и продвигать требование признания и возмещения ущерба всем жертвам франкизма. Так я думал, когда действовал параллельно с партией, которая держала меня в карантине, в период с 1952 по 1955 год. Я предполагал это, уже участвуя в боевых действиях в 1956 году, когда была предложена стратегия «национального примирения» (НП), которая вызвала радикальную реакцию со стороны тех товарищей из «республиканской чистоты», которые не хотели ничего знать об эмигрантах, недавно прибывших во Францию по экономическим причинам; как будто эта причина не была одной из основных следствий франкистской диктатуры. Политика примирения с самого начала показалась им предательством. Я понимал это как расширение борьбы против диктатуры, которая наносила ущерб интересам большинства испанцев, как тех, кто имел предыдущее политическое происхождение, так и тех, у кого его не было. Франкизм продвигался вперед в репрессиях, в дисквалификации противников, и логичным было признать новую ситуацию. Не нужно было теоретизировать концепцию «Примирения», она уже стала реальностью в партизанском движении. Многие организации и дома поддержки придерживались левых взглядов; некоторые придерживались нейтральных или правых взглядов в силу семейных традиций или дружеских отношений. Некоторые католики и священники были сторонниками или связующими сторонами партизанского движения, несмотря на то, что церковные иерархии, такие как епископ Асторги, неоднократно предупреждали тех, кто поддерживал и сочувствовал партизанскому движению в 1947 году.

Вновь прибывшие во Францию, эмигранты или изгнанники, были теми, кто лучше всего соответствовал политике RN. В то время я был членом районного комитета, который мы называли «Радио»; он состоял из нескольких ячеек, низовой организации, и у нас были большие дебаты по поводу RN. На севере Парижа большое количество боевиков, тосковавших по ситуации 39-го года, категорически отказались принять эту политику и отказались от военных действий; они рассматривали вуэльту в Испанию как реванш против франкистов, не допускали других форм и, таким образом, потерпели поражение в борьбе того периода.

Колониальные войны (сначала в Индокитае, а затем в Алжире) сделали ситуацию во Франции довольно сложной. Полиция жестко контролировала Париж и другие места; мы, коммунисты, должны были своей пропагандой преодолевать опасность. Многим приходилось несколько раз ночевать в лагере для интернированных в Венсенне, куда отправлялись спать все, кого ловили на улице после комендантского часа, и у нас был южный вид. Много раз полиция ловила меня на том, что я целился из автомата в спину в районе, где я жил (20-й округ), где проживало много арабов. Поскольку я вел пропаганду северо-западного региона Парижа и должен был распространять ее, я использовал своих дочерей, чтобы избежать обыска: прятал их среди своей одежды и разгуливал с ними по местам доставки. Товарищи знали меня как «девушку». Они, уже участвовавшие в подрывной работе, часто спрашивали меня, нужно ли сдавать Рабочий мир; им нравилась конспиративная работа, и таким образом подполье, пережитое в детстве, осталось в их памяти. Параллельно с партийной и профессиональной деятельностью я посещал вечерние курсы Нового университета ФКП; мы посещали занятия по философии, политической экономии, истории; это помогло мне улучшить свои теоретико-политические знания, и я усовершенствовал разговорный французский.