В 1950 году французское правительство внимательно следило за организацией PCE, легализованной или терпимой во Франции после освобождения (право, завоеванное в борьбе испанских коммунистов в первых группах сопротивления нацизму). Несколько членов партии были высланы из метрополии на Корсику, а другие – за границу. Мы, партизаны, были осведомлены об этой ситуации, поэтому мы не заявляли о своем статусе коммунистов французской полиции, когда она нас допрашивала. Вместе с нашими товарищами и друзьями-анархистами Амадео Рамоном Валладором и Хосе Эстер Боррасом мы представляем себя простыми антифранкистами, с социалистической или CNT чувствительностью, определенным требованием к службе беженцев и ничем иным. Я еще раз заявляю, что основным сторонником нашей легализации в качестве политических изгнанников был Хосе Эстер Боррас, его спутница Одетта и мадам Гемблинг.
Как только наша ситуация нормализовалась и мы поселились в отеле Tholoze в Париже (19-й округ), где также проживали Хосе Эстер Боррас и Одетт, нас посетили два члена PCE, посланные руководством с целью убедиться в нашей политической принадлежности. После того, как мы указали на наш статус коммунистов во 2-й группе партизанской армии Галиции и Леона, мы попросили их провести собеседование с кем-нибудь из PCE, участвовавшим в контактах с партизанским руководством, чтобы рассказать им об аномалиях в отношении людей и изучить методы, применяемые от имени руководства PCE. Мы хотели прояснить неясные для нас обстоятельства гибели некоторых товарищей и довести до сведения партии причины нашего решения отказаться от партизанской борьбы. Руководство PCE никогда не хотело вступать с нами в конфронтацию, но наша воинственность действительно находилась в карантине в течение трех лет, хотя это позволило нам быть одними из лидеров антифранкистских групп единства в Париже в 1952-54 годах: где коммунисты, социалисты, анархисты и другие мы проводили работу солидарности с политическими заключенными в Париже. Испания. Для нас было необходимо разъяснение ЦК партии, ответственного за отправку товарищей в Испанию в различные партизанские формирования. Мы хотели получить ответ. Причина прихода некоторых людей в партизаны и гибели при неясных обстоятельствах партизан, верных своему делу. Были такие примеры, как Виктор Гарсия Эстанильо «Эль Бразилейро» и другие в то время. Это были не простые цифры, которые побуждали нас просить разъяснений: кем был и кем был Мануэль Сото, он же «полковник Бенито», в обязательном порядке, поскольку он был одним из посланников ЦК из Парижа?
Приспешники «полковника Бенито» (Сауль, Эмилио и Анхель) убили в спину партизан Карденьяс и Танцарен, членов партизанского отряда М. Хирона, и других молодых людей из Оренсе, которых я не узнал, но которых постигла та же участь теми же методами. В Чаваге (Луго) были убиты четыре товарища, составлявшие руководство 2-й группировки: Росес, Гильермо, Гуардинья и Грегорио, и два связных из дома: Рамон и Мария Лопес Казанова. После того же боя Саул появился, как будто чудом, без единой царапины. Когда мы прибыли в Париж, мы узнали, что Мончо (который делил с Бенито руководство 4a, из которого произошли Сауль и Эмилио) уехал в изгнание благодаря помощи партии. 4-я группа отфильтровывала контакты других группировок с руководством PCE, изолируя остальных. Читая экземпляры журнала «Мир рабочих» тех лет или просматривая исторический архив PCE, создается впечатление, что в Галиции в 1949–1950 годах существовала только 4-я группировка во главе с Мончо и Бенито. А тридцать членов 2-й группировки в составе пяти партизан, которые входили в состав партизанской армии с октября 1947 года, как было решено на пленуме, состоявшемся в Чаваге? Разве у нас не было партизанской и коммунистической легитимности, чтобы наше присутствие и наша деятельность были признаны? Нужно ли использовать полицейские архивы, чтобы узнать о действиях в географических регионах Леон, Луго и Оренсе, где мы сражались со 2-й группировкой до 1952 года?
В то время, когда я пишу эти строки, уже появились статьи и работы, в которых задаются те же вопросы. Например, почему Мончо в своих показаниях, воспроизведенных в «Партизанах в Галисии» Сантьяго Альвареса, избегает говорить, что он разделял с Бенито руководство 4-й группировкой?; Были ли в то время короли или властные круги, как указывает Виктор Сантиадриан в «Истории PCE в Галисии»? были ли эти явления ограничены Галисией и Львом, не затронув другие регионы присутствия партизан?
Причин поражения партизанского движения несколько, но наиболее драматичными являются самоуничтожение внутренними противоречиями, инспирированными дирижистскими и бюрократическими методами, которые игнорируют и презирают опытные способности тех, кто вел организованную партизанскую борьбу с первого дня государственного переворота в июле 1936 года.
Для нас, партизан, было первоочередной задачей прояснить эти противоречия между выжившими и Центральным комитетом и узнать, как будут выполняться политические указания провозглашенных вождей Галицко-Львовской партизанской армии. Вожди, посланные из Франции для ВОЕННОГО КОНТРОЛЯ над партизанами на местах.
В 1952 году мы имели право знать правду и при необходимости коллективно брать на себя соответствующую политическую ответственность.
Мутизм руководства вызвал у нас дополнительные подозрения в том, что кто-то заинтересован в сокрытии реальности, уклонении от ответственности. Есть много данных, предупреждающих нас об аномалиях, которые стоили жизни неоправданным партизанам. Версия, подобная той, что дает Фернанда Ромеу Альфаро в книге «За гранью утопии». Партизанская группировка Леванте-Арагон должна была доставлять неудобства вовлеченным лицам и имела политическую задачу прояснить такие явления.
Хосе Санчес Сервелло в «Маки: кулак, которым я бью франкизм», приводит ряд фактов о том, что происходит в AGLA, и это заставляет нас ассоциировать это с методами, с которыми мы сталкивались в Галиции и которые мы не должны скрывать в честь наших собратьев, ставших жертвами тех результатов чистки, в которых участвовало руководство AGLA в те годы.
Эти печальные события постигли 2-ю Леон-Галисийскую группировку параллельно с ее связями с партизанской армией, возглавляемой в основном PCE. Мы присоединились к армии по убеждению, приняв стратегию вооруженной борьбы, когда в 1946-47 годах Федерация партизан Леон-Галисия распалась, а наши товарищи социалисты и анархисты отстаивали идею отказа от вооруженной борьбы, полагая, что западные державы решат проблему перемен с меньшими страданиями, чем столкнувшись с повседневными репрессиями со стороны франкизма.
Вступая в партизанскую армию, мы имели опыт работы в 1936-39 годах, когда в Леон-Галисии были сформированы группы сопротивления. С этим пришла культура унитарной и множественной борьбы, укоренившаяся в Федерации, созданной в 1942 году, а также укоренившаяся в организации параллельного партизанского движения: люди были организованы в тысячах мест с Республиканской информационной службой (RIS), связями или пассивными ополченцами; в 1947 году большинство из нас были коммунистами, а те, кто считал себя социалистами или анархистами, соглашались с вооруженной стратегией, официально поддерживаемой PCE.
Со стороны 2-й группировки было противодействие лозунгам, выдвигаемым кем-то, кто игнорировал традиции, уже укоренившиеся в ветеранах; мы не разделяли их методов, потому что они казались нам методами наемной армии, а не народного движения без иерархии. Наш опыт идеологического плюрализма сделал страстное обсуждение идей совместимым с военно-политическим единством, и партизаны предстали перед народом как один, мужчина или женщина. Ни у кого не было ограничений в проведении идеологической работы по убеждению, если она не противоречила единому образу партизанского движения. Ветераны, такие как Мануэль Хирон, Эваристо Гонсалес, Гильермо Моран, Альфонсо Родригес и другие коммунисты, помогли мне утвердить свой статус коммуниста-унитария, критерий, который у меня уже был до того, как я присоединился к партизанам, и который проявился в совместном проживании на моей работе в MSP (Сталелитейный завод Понферрады) с товарищами-социалистами и коммунистами. Я был временно освобожден; также мне приходилось общаться в рамках моей миссии по связям и поддержке партизанского движения с социалистами и анархистами, которые часто бывали в доме моих родителей: Сезар Риос, Иларио Альварес, Бьенвенидо Гарсия, Марселино Вильянуэва «Очкарик» (PSOE) или Амадео Рамон Валладор, Абелардо Масиас (анархисты) и другие. В то время я никогда не слышал термина «провокация» по отношению к товарищу-партизану. Этот словарь был передан нам «полковником Бенито» и его помощниками Саулем Майо, Эмилио и Антонио де Верином. Квалификация «провокатор» использовалась для вынесения приговора товарищу по команде, лишая его права высказывать свое мнение по-другому. Этот термин и его последствия не были известны партизанам до 1947 года, когда в партизанскую армию Галиции были включены группы, образовавшиеся из Федерации партизан Леон-Галисия.
Имело ли это какое-то отношение к лозунгу ЦК? Было ли это формой чистки партизанского движения изнутри, и с какими целями? Эти методы возмутили нас, выживших, после того, как мы увидели, насколько ужасными были результаты; вот почему мы хотели проанализировать и прояснить ситуацию, чтобы помочь преодолеть такие отклонения. Но недостаток анализа и самокритики сохранялись как внутренняя культура, и те же методы воспроизводились в другом контексте, без явного насилия, но также политически ошибочными. Налоговые методы способствовали фальсификации исторической правды о партизанской борьбе. Утверждалось, что те, у кого были оговорки, и не более того, нарушали дисциплину; это также является частью исторической лжи: сокрытия и клеветы.
Виктор Сантиадриан говорит: «Партизанская группа Монфорте действовала свободно». Я не думаю, что Виктор Сантиадриан это придумал. Эта группа была штабом 2-й группировки, вновь созданной в Чаваге (Луго) в 1947 году (я был на том собрании). Гайосо и Сеоан были участниками, и Сеоан сопровождала нас в то время. С этими товарищами и другими делегатами пяти партизан в сентябре 1948 года в Монтефурадо был проведен пленум, на котором присутствовал Бенито. Гайосо и Сеоан уже были арестованы. В марте и апреле 1949 года в Ла-Кувеле состоялся еще один пленум партизан, в котором приняли участие Бенито и трое его помощников, пленум, который был довольно сложным, учитывая маневры последних по смещению товарищей Росеса, Гильермо, Грегорио и Гуардиньи, тех самых, которые погибли в бою 20 апреля в Чаваге. Определенные выступления Бенито перед Роберто, Траверсадо и Маноло Сапико подтвердили нам сомнения в действиях Сауля, единственного выжившего в той битве; его аргументы не подходили, они нас не убедили.
Еще одной тревожной чертой была тенденция «галицизировать» дискурс из 4-й группы исключительным образом, как если бы товарищи из 2-й группы не имели легитимности. Их цель состояла в том, чтобы исключить из руководства Гильермо Гарсиа «Астуриано», Эваристо «Росеса» Леонеса или Гуардинью «Сантандерино» и Грегорио «Гальего», ликвидировать менее амбициозных ветеранов команды, поддерживаемых всеми, кто им доверял и кого мы их выбрали. В наших партизанских отрядах 2-й группы большинство составляли галичане, так что аргумент был неубедительным. Этот и другие вопросы мы хотели прояснить с руководством PCE, когда приехали в Париж и связались с ним. Но приказ был отклонен.
В своих более поздних размышлениях я прихожу к выводу, что мы уже находились в фазе сокрытия: замалчивали ту стадию борьбы, которая безвозвратно привела бы нас к бартеру 1977 года, к согласованному переходу, направленному на то, чтобы замалчивать прошлое борьбы, банализировать репрессии Франко и гарантировать себе минимум места в парламентаризме, тем самым искажая конституцию и подрывая идентичность тех, кто до смерти боролся за ценности, представленные левыми 1936 года. Он отказывается от «Наследия борьбы за демократию» как цели с учетом более поздних результатов, когда естественными наследниками франкизма являются те, кто без каких-либо комплексов заявляют о своей франкистской культуре, которую они называют «историческим наследием». Они сохраняют свои привилегии на основании отрицания прав угнетенных диктатурой; никто не поднял палец на пакты, в результате чего сами жертвы остались сиротами и загнанными в угол электоральным маразмом.
В годы диктатуры, пережившей столько превратностей, мы не могли себе представить, что постфранкизм принесет с собой эту историческую дымовую завесу и эту амнезию традиционных партий, называемых «левыми», левых, более виртуальных, чем реальных, в зависимости от поведения на виду.
Впечатление, которое произвела на нас встреча с посланниками ЦК, заключалось в том, что нас подвергали допросам, подобным тем, которые параллельно все еще проводил Интерпол (Международная полиция), чтобы заставить нас заявить, что мы коммунисты, и, таким образом, иметь возможность выслать нас из Франции, или согласиться на экстрадицию, запрошенную франкистским правительством. Это заставило нас несколько нервничать, потому что после того, как мы спасли свои жизни, мы были возмущены тем, что некоторые неплатежеспособные люди приходили к нам с упреками в морализаторстве по поводу антифранкистской борьбы. В тот раз не было ни встречи, ни ответа ЦК КПЭ. Наши опасения и интриги по поводу проблем в партизанских отрядах Леон-Галисия оставались нерешенными: нераскрытые смерти Гайосо и Сеоана, самоназвание Мануэля Сото «полковником Бенито» в качестве верховного вождя, а также неясное поражение при Чаваге; и остальные аномалии, перечисленные выше, и смерть Карденьяса, Танцора и т. д., у них не было ответа.
Мы задавались вопросом, почему они лишили нас информации, которая позволила бы нам установить критерии с максимальной детализацией? Даже если бы наша версия доставляла неудобства какому-либо руководителю, она всегда была бы полезна для проверки, для архивирования и т. д., И не было бы необходимости страдать из-за несвоевременных заявлений, если бы они были внутренними и были упорядочены иным образом, вместо того, чтобы производиться шестьдесят лет спустя тревожным образом. Отсутствие ответа на нашу просьбу и строгую воинственность мы заменили активностью в тех группах Единства с другими друзьями, которые страдали от такой же ситуации в различных партиях изгнания, PSOE, CNT и т. д. В этих группах участвовали члены PSUC и PCE, те, кто получил признание за то, что был сослан в 1939 году. Благодаря одному из них, который доверил нам быть членом ЦК КПСС, мы повторили письменную информацию, чтобы она была доведена до сведения руководства КПСС. Мы все еще ждем ответа.