В начале 1952 года в Париже я должен был сказать: «Новый год, новая жизнь!». Прошла неделя с тех пор, как я завершил трехмесячное похищение в Иностранном легионе в качестве компенсации за то, что не доставили в Испанию, и оказался в тюрьме Виль Гаррота. Второго января я устроился на первую работу, предложенную Социальной службой помощи политическим беженцам (при Организации Объединенных Наций). Мои новые коллеги были из других культур, нам было трудно понять друг друга, но их социальные особенности были мне знакомы, и очень скоро я был утешен их хорошим приемом и дружбой.

На своей работе я держал в секрете свою недавнюю партизанскую историю. Моя профессиональная категория слесаря была несколько шаткой в мастерской производителя детских машинок «Tout-Pour-Bebe». Эту работу мне предоставила мадам Гемблинг, с которой я уже был знаком по телефону и письмам во время нашего пребывания в Иностранном легионе. Мадам Гемблинг была связующим звеном, которой Амадео Рамон Валладор поручил помочь нам легализоваться в качестве политических изгнанников во Франции. Ее дом служил нам убежищем в течение восьми дней после побега из казарм Легиона в Париже в конце декабря, опасаясь, что наше вынужденное возвращение в Марсель, как нам было объявлено, чтобы забрать там наши документы об изгнании, не было уловкой, чтобы увековечить наше пребывание в Легионе и отправиться в Индокитай. Мы бы не были первыми! Мадам Гемблинг была журналисткой, дружившей с антифранкистами и стойкой противницей нацизма; она была переполнена инициативами и солидарностью с изгнанниками, которые оказались в трудном положении, как в нашем случае.

Когда я устроился на работу, мой начальник и коллега мистер Бернард сразу понял, что я что-то скрываю, поскольку предложил мне профессию, о которой, как он понимал, я ничего не знал. Мистер Бернард очень хорошо ко мне относился. Он взял меня на свое попечение и стал учить меня самому основному, чтобы владелец фабрики никогда не узнал о моей первоначальной неподготовленности, и с его помощью я выучил все необходимое. У него я выучил не только ремесло, но и самые элементарные знания французского языка, которые я получил на курсах во Французском альянсе. Вскоре мы стали большими друзьями, дружба распространилась на обе семьи. Попытки мистера Бернара заставить меня понять малейшие нюансы языка доставляли нашей покровительнице моральный дискомфорт, когда она ловила нас на том, что мы произносим грубые слова как часть популярной французской лексики. Этот первый опыт дал мне возможность избавиться от своих комплексов в других случаях, как в занятиях другими профессиями, так и в социальной интеграции во французскую жизнь. И все это без ущерба для моей политической деятельности, что является фундаментальным вопросом для сохранения моей идентичности и приверженности делу на протяжении всего моего изгнания.

Я был вынужден держаться подальше от Испании, где остались тысячи антифранкистских связей и друзей, но они оставались моим политическим и человеческим ориентиром. Они и все те, кто был убит, составляли мой боевой долг при любых обстоятельствах, пока признание и справедливость не реабилитируют их после физических и психологических репрессий, наложенных на них диктатурой.

Все это время меня преследовали догадки о многих предательствах и многих неясных смертях моих товарищей в период с 1948 по 1951 год, после того как странные люди появились во 2-й группировке Галицко-Львовской партизанской армии. Явления, которые еще предстоит выяснить. Хотя определенные причины повлияли на некоторые предательства, например, отход от альтернативы, учитывая международный контекст холодной войны и западную поддержку франкизма, наиболее разрушительными были проникновения через каналы, которые пришло время выяснить. Мы хотели знать, согласилось ли руководство PCE обсудить с нами, бывшими партизанами, происхождение и задачи, возложенные на таких людей, как Мануэль Сото и других, которые прибыли в партизаны через PCE.

Заговоры, разработанные непосредственно франкистской полицией, с применением пыток и взяток любому, кто становился предателем, мы признавали обычной практикой тоталитарных режимов. Эль Мундо (декабрь 1999 г.) иллюстрирует это на примере чилийки Мари Анхелес, исторической демократки, которая после пыток согласилась стать информационным агентом пиночетовской полиции. Подобные случаи часто происходили в последний период существования партизан. Я предполагаю, что те люди, у которых режим вымогал деньги с помощью пыток, будут жить в постоянном кошмаре. Мы не смогли поговорить с ними и дать оценку их обязанностям. Время стирает эти и другие преступления, но что не стирает, так это боль того, кто ее перенес, если память не изменяет чувствам и достоинству. Этот садизм франкистских репрессий был настолько банализирован в переходный период, что с дистанцированием и молчанием правдивость фактов ставится под сомнение в определенных кругах неосведомленного общества.