Мой недавний связной, отрезанный от всех подозрений полиции и обычных партизанских зон, вызвался помочь нам. Он проходил военную службу в качестве секретаря генерал-капитанства Вальядолида. В Наварре он нашел контакт, который согласился перевезти нас во Францию. Цена услуги была установлена на уровне 2000 песет за человека. Он был контрабандистом, который ничего не хотел знать о своих клиентах; его интересовали только деньги, и он с таким же успехом согласился бы передать любой другой товар.
14 сентября в 10 часов вечера мы поймали такси в Риоскуро, недалеко от Виллаблино. Мы позвонили Леону по телефону. Планировалось пять пассажиров: Эль Траверсадо, Маноло, Эль Халиско, я и наше звено. Мы поехали в направлении Вальядолида через Леон, где нас должно было высадить звено, и сели на поезд до пункта назначения.
Но как только они добрались до Леона, таксист не захотел продолжать путь. Недостаток доверия? Во всяком случае, это была наша гипотеза. Мы искали другое такси, которое могло бы отвезти нас в Вальядолид. Наконец мы нашли его и снова отправились в путь. Но на полпути под предлогом того, что его машина вот-вот выйдет из строя, таксист останавливает нас в деревне между этими двумя городами. Было шесть утра; мы узнали, что автобус отправляется в Вальядолид в восемь. У нас не было выбора, поэтому мы взяли его. И мы столкнулись нос к носу с двумя гражданскими охранниками! Мы решили разойтись по вагону и сделать вид, что не знакомы. В случае возникновения проблем мы планировали ликвидировать двух охранников и взять под контроль автобус с его пассажирами, пока мы не сможем сбежать с минимальными гарантиями. Но все прошло без происшествий.
Прибыв наконец в Вальядолид, мы направились в отель, где наш сотрудник забронировал два номера. Там мы встретились с ним, и он вручил нам военную форму и документы, которые мы должны были заполнить фотографиями, используя бланк, который я сам подготовил еще до того, как мы покинули Леон.
Именно тогда с нами случилось приключение, в котором я нес главную ответственность и которое могло стоить нам жизни. Чтобы подготовить необходимые документы, мы должны были сфотографироваться в военной форме. Но нашему звену не удалось раздобыть ничего, кроме двух мундиров на четверых, поэтому нам приходилось носить их по очереди. Мы решили, что Халиско и Маноло в сопровождении Эль Траверсадо отправятся первыми, а я останусь в отеле в ожидании их возвращения, чтобы я мог надеть форму. Из предосторожности я задвинул засов в своей комнате. Я лег в кровать, чтобы расслабиться, но после двух ночей, проведенных без сна, погрузился в глубокий сон. Когда мои товарищи вернулись в отель, они много раз стучали в дверь, но ответа не получали. Они спустились к стойке регистрации, чтобы позвонить в номер по телефону и спросить, случайно ли я вышел. Телефон не отвечал, и ничто не указывало на то, что со мной случилось. Мои товарищи подумали о худшем: что меня обнаружила полиция. Они начали всерьез тревожиться и подумывать о бегстве. Итак, они предприняли последнюю попытку: Халиско перебрался через балкон соседней комнаты и попытался открыть окно моей спальни. В этот момент я проснулся от испуга и с пистолетом в руке бросился навстречу той тени, которая пробивалась в окно снаружи. В последний момент я обнаружил, что нападавшим был не кто иной, как Халиско. Исход мог быть трагическим…
Когда все успокоились, я надел форму и вышел на улицу, чтобы по очереди сфотографироваться. В отеле мы изготовили документы: каждая фотография должна была быть наклеена на военный билет с гербом Вальядолида, а на фотографии должна была быть изображена соответствующая часть герба. Тогда у нас были охранные грамоты, по которым мы представлялись солдатами и нам разрешалось навещать наши семьи. Но эти бумаги не позволяли нам выехать за пределы Памплоны, все еще далеко от границы. А товарищ, который был старше нас, не мог сойти за молодого солдата: срок действия одного из его удостоверений личности истек.
С этими недостаточными документами мы выехали из Вальядолида на такси в направлении Наварры. Одним махом мы добрались до Памплоны, где сняли первую попавшуюся комнату. Наше звено сопровождает нас до деревни недалеко от границы, где через несколько дней за нами придут за «булавкой». Документы в левой руке, пистолет в правой руке – вот как мы проделали этот путь. Трижды нам приходилось предъявлять документы на контрольно-пропускных пунктах, но в итоге мы добрались до пункта назначения.
В течение четырех дней, которые мы провели в ожидании, мы прятали свое оружие с величайшей осторожностью, чтобы не вызвать подозрений. Наше звено отправилось в Вальядолид, чтобы восстановить свои казармы. Учитывая имеющиеся у нас документы, мы решили представиться нашему «прохожему» как солдаты, которые хотели дезертировать, потому что у них были семьи во Франции. Эль Траверсадо придумал еще одну версию: он покинул Испанию, чтобы отправиться на поиски своего отца во Франции.
Наконец наступила ночь, когда мы должны были пересечь границу, нас ждали четыре часа марша. Мы должны были внимательно следить за прохожим, чтобы не потерять его следы в случае столкновения с полицией, и моя миссия заключалась в том, чтобы держаться за его лодыжки. Он ничего не заметил. В три часа ночи мы пересекли небольшую проволочную изгородь, отделявшую Францию от Испании. Еще три четверти часа пути, спускаясь по Пиренеям, и мы входим в дом крестьянина, знакомого с перевалом и, несомненно, соучастника его путешествий. Там нам подали кофе, хлеб и сыр. Затем мы возобновили марш еще на час, пока не достигли Альдудеса, французской деревни в Атлантических Пиренеях, недалеко от Байонны. По прибытии мы остановились в баре отеля, который часто посещала французская полиция. Миссия булавки была закончена. Мы заплатили ему вторую часть того, что были должны за проезд из Эль-Пасо, – в общей сложности 8000 песет.
Мы предложили владелице бара, что кто-то должен прийти за нами и что наше присутствие должно оставаться в секрете до их прибытия. По нашему поручению она согласилась отправить от нас телеграмму в Безансон. Она была адресована Амадео Валладору, одному из наших товарищей по партизанам, члену CNT, который перебрался во Францию в 1948 году: мы рассчитывали, что он будет сопровождать нас, когда мы явимся во французскую полицию. На следующий день мы получили ответ от Амадео: он заявил о своей готовности помочь нам, но у него не хватило денег, чтобы оплатить билет на поезд до Байонны. К счастью, у нас было с собой 30000 песет, которые были бы нам очень полезны, чтобы справиться с ожидающими нас перипетиями. Мы отправляем деньги через покровительницу бара-отеля. А через пять дней прибыл Амадео. После недели мучительного ожидания мы считали его нашим спасителем!
Что тогда делать? У нас были некоторые опасения по поводу упорядочения нашего статуса политических беженцев, но мы чувствовали себя свободными: мы были очень далеки от того, чтобы оценить политическую ситуацию во Франции и представить, что находимся в двух шагах от того, чтобы быть переданными франкистской полиции в наручниках французской полицией, отбывать наказание в виде мерзкой дубинки в тюрьме Леона, которую отбывал наш товарищ Марселино де ла Парра в 1948 году…
Амадео показался нам компетентным, и поэтому мы последовали его совету. Полагаясь на свои связи с социалистами и анархистами Байонны, он предложил нам поехать в этот город, где, по его словам, его друг Ригаль из CNT и комиссар социалистической полиции облегчат нам въезд во Францию в качестве политических беженцев. Зная, что социалисты думают о коммунистах, мы решили, также следуя совету Амадео, представиться республиканцами или анархистами CNT и, прежде всего, избегать раскрытия нашей личности как коммунистов, опасаясь, что из-за фанатизма мы будем переданы в руки франкистской полиции или депортированы на Корсику, как и в то время многие коммунисты, которые уже обосновались во Франции. По сути, это было время холодной войны, которая для нас могла стать «горячей», если бы нас заставили вернуться в Испанию. Когда мы уже решили уходить, Амадео посоветовал нам не брать с собой оружие, сказав, что он возьмет его в чемодане и передаст полиции. Поэтому мы положили наши пистолеты, боеприпасы и гранаты на стол, чтобы он мог их забрать. Но в этот момент в гостиную вошла хозяйка и, увидев этот арсенал, чуть не упала в обморок, так как не могла представить, что четверо мирных испанцев, которые неделю находились в ее доме, были вооружены до зубов. Мы успокоили ее и объяснили, кто мы такие.
Как только эти договоренности были достигнуты, мы отправились на такси из Алудеса в Байонну и вошли со своим арсеналом в полицейский участок. Полицейские ошеломленно смотрели на этих четырех персонажей, безоружных и уверенных в себе, в то время как Амадео объяснял комиссару по-французски наши качества партизан, одновременно кладя одно за другим наше оружие на его стол.
В то мгновение мы переживали ужасные моменты неопределенности и безнадежности: предоставят ли они нам политическое убежище или собираются вернуть нас в Испанию безоружными и без средств защиты? У нас был даже соблазн спровоцировать инцидент и уйти оттуда, но мы были без оружия и в тот момент горько пожалели, что сдали его. Затем два жандарма надели на нас наручники и заставили сопроводить их на вокзал, чтобы сесть на поезд, идущий в Андайю. Ни вопросы, которые мы им задавали, ни объяснения, данные Амадео, не могли этому помешать: мы оказались в этом вынужденном путешествии, не зная, какова будет наша судьба. В полицейском участке Андайи нас ждал эскорт из шести вооруженных до зубов жандармов в угрожающей позе: несомненно, они знали через франкистскую полицию, с кем имеют дело и на что мы были бы способны, если бы у нас были средства защиты. По правде говоря, было жалко видеть такое отношение перед четырьмя безоружными людьми в наручниках.
Они уже передали комиссару заявление, которое мы сделали в Байонне, в котором были указаны наши настоящие имена и наш статус антифранкистских партизан, но без дальнейших подробностей. Комиссар Андайи, который больше походил на фалангиста в «старой рубашке», чем на французского полицейского, начал допрос, назвав нас нашими партизанскими именами: Эль Траверсадо, Эль Халиско, Эль Астуриано, Эль Кико. Он знал, что мы были членами PCE, и объявил нам, что коммунистические бандиты были обычными преступниками и что поэтому мы не имели права на политическое убежище. Несмотря ни на что, он пытался разделить нас, приписывая нам разные степени вины. В этой игре мы с Маноло оказались в худшем положении, потому что, как он сказал нам, мы были «самыми непокорными». И в конце этого первого собеседования комиссар спросил нас, готовы ли мы записаться добровольцами в Иностранный легион.
Вы должны помнить исторический контекст: в 1951 году французская колониальная армия в Индокитае, находящаяся на грани поражения, пыталась сдержать наступление вьетнамцев, массово вербуя «добровольцев», в первую очередь в Иностранный легион. Многие испанцы, бежавшие из Испании из-за голода или диктатуры, когда их поймала полиция, оказались перед единственной альтернативой: Испания или Легион. Поскольку сотрудничество между французской полицией и франкистской полицией шло хорошо, многие испанцы были вынуждены выбрать Легион, где они оказались бок о бок с немецкими нацистами, которые пытались забыть о своих преступлениях, записавшись в этот Корпус.
Тот комиссар-деспот, который любой ценой хотел зачислить нас в Легион, должен был выслушивать наши оскорбления, мы называли его фашистом и коллаборационистом Франко. Мы также сказали ему, что собираемся подать на него жалобу за то, что он не удовлетворил наше ходатайство о предоставлении убежища в качестве политического беженца, но ничто не заставило его отступить. После пяти часов диалога мы не достигли никаких результатов. Время от времени Амадео приносил нам новости о том, что происходило снаружи. В ста метрах от нас начальник испанской полиции находился в постоянном контакте с комиссаром и настойчиво просил его доставить нас в Испанию или отпустить на улицу, где он, несомненно, позаботится о том, чтобы нас ликвидировали. У нас не было никаких сомнений в намерениях этого фашистского комиссара, но он также осознавал деликатность ситуации и защищал себя от рисков, которым он мог подвергнуться, если бы пошел на слишком радикальные меры по отношению к нам. Его интересовало то, чтобы мы отправились в Легион и сняли с него «пакет». Как вы увидите, это было разумно с его стороны.
Поскольку после пятичасового обсуждения ситуация оставалась безвыходной, мы решили притвориться, что согласны пойти в Легион. Поскольку окончательный набор был в Марселе, мы думали, что у нас будет время сбежать или возможность отказаться в последний момент.
Легковая машина, которая ждала нас с самого начала, доставила нас в военные казармы Байонны. С момента нашего прибытия дисциплина была усилена, несомненно, в результате приказа полиции, отданного сверху: выезд в город некоторых зачисленных или будущих зачисленных был отменен. Там мы встретили многих испанцев, которых постигла та же участь, что и нас, хотя их дела были менее безоблачными: все, у кого не было документов, оказались в том же отделении Испании или Легионе. Мы поговорили с некоторыми соотечественниками об этой принудительной вербовке: мы объяснили им, почему не нужно ехать в Индокитай: что они умрут за французский колониализм; что они будут отвергнуты французским народом, который был против этой войны; что это недостойно испанца, спасающегося бегством от голода и диктатуры они были готовы подчинить себе индокитайцев, которые хотели быть свободными. Эти дебаты не прошли даром, и некоторые из наших «безбумажников» начали бунтовать и просить отправить их в Испанию, где им грозили лишь незначительные наказания.
Что касается нас, мы хотели как можно скорее дезертировать. Но мы не находили повода.
В Париже уже знали о нашем положении благодаря информации, предоставленной Амадео. Он связался с испанской службой по делам политических беженцев и с друзьями, которые были бы нашей самой ценной поддержкой: журналисткой Гемблинг, о которой я расскажу позже; Хосе Эстер Боррас, который работал в Лиге прав человека (и который позже будет делегатом по вопросу об испанцах в Конгрессе). служба по делам беженцев, находившаяся в ведении Министерства иностранных дел); его жена Одетта, работавшая редактором газеты Franc-Tireur. Эти ценные друзья организовали солидарность с нами. Franc-Tireur и другие газеты, такие как газета социалистической молодежи Luttes, публиковали информацию о нашей ситуации с похищением людей французской полицией.
Через три дня нас повели в направлении Марселя под охраной бывших легионеров. По прибытии в Тулузу мы должны были сойти с поезда, чтобы сесть в армейские автобусы, которые должны были доставить нас в городской штаб. В этот момент мы услышали группу испанцев, которые болтали возле нашего автобуса. Мы помахали им, и когда они подошли, я бросил им бумажку со следующим сообщением, сопровождаемым адресом: «Нас везут в Марсель. Мы не будем подписывать. Мы надеемся, что вы с нами свяжетесь».
Это сообщение дошло до Хосе Эстер и наших друзей без дальнейших комментариев: те молодые испанцы, которые нас совсем не знали, отправили телеграмму по указанному адресу. На следующий день кто-то пришел в военную часть навестить нас, но его не пустили.
Нас доставили в Марсель. Во время поездки мы проводили время в беседах с испанцами, которые тайно пересекли границу и согласились пойти в Легион, как если бы это было неизбежно: мы пытались отговорить их. В Марселе нас отвезли в форт Сен-Николя, откуда было нелегко сбежать. Некоторые заключенные в отчаянии бросались в море с высоты крепостной стены; за время нашего пребывания нам стало известно о трех случаях самоубийств в таких условиях.
Через два дня после нашего приезда мы получили – в результате телеграммы, отправленной Жозефу Эстер из Тулузы, – визит пары испанцев, которые сообщили нам, что наше дело стало общеизвестным и что с Министерством внутренних дел предпринимаются попытки освободить нас из тюрьмы.
В течение этого времени полиция проводила с нами различные индивидуальные допросы, в ходе которых нас одновременно обвиняли в том, что мы являемся обычными преступниками и коммунистическими боевиками. Как будто эти две вещи не противоречат друг другу… Это правда, что в ту эпоху «охоты на ведьм» против французских коммунистов, когда КПЕ была вне закона, быть коммунистом считалось преступлением. Вот почему в версии, которую мы приводили на допросах, мы были антифранкистами-республиканцами, не более того. Но полицейские хорошо знали, о чем идет речь.
Вскоре после этого нас посетил второй визит из-за границы: посланник, посланный Жозефом Эстер и мадам Гемблинг, сказал нам сопротивляться давлению и не подписываться, потому что была начата кампания за наше освобождение. Визиты для моральной поддержки следовали один за другим, пока военное руководство не запретило их. К тому времени мы уже были ветеранами форта Сен-Николя, поскольку ситуация была заблокирована в течение месяца. В Эль-Фуэрте мы стали привилегированными собеседниками испанцев, которые курсировали туда-сюда между Ла Фронтера и Марселем. Многие из них уезжали после отказа подписать контракт, а некоторые появлялись снова через неделю под другим именем, всегда воодушевленные тем же желанием переехать во Францию, но не поступая в Легион.
Наше заточение длилось так долго, что нас никто не звал ничего подписывать, в то время как обычно хватало нескольких дней, чтобы отправить в Африку тех, кто подписал контракт на вступление в Легион. Мы договорились всегда передвигаться группами, чтобы противостоять любым попыткам провокации. Мы всегда подстерегали испанцев, которые приезжали, чтобы продолжить нашу политическую работу: отговорить их от зачисления.
Как и в Байонне и на протяжении всего нашего путешествия, мы объясняли им, что такое Легион, колониальную войну в Индокитае, преступление, которое представляет собой борьба против народа, защищающего свою свободу. Мы говорили всем испанцам, что обещания французов, направленные на то, чтобы заставить их согласиться на вербовку, никогда не будут выполнены: во-первых, потому что это была приманка; во-вторых, потому что французы будут побеждены, а французские власти будут нечувствительны к смерти сотен людей, которых они действительно завербовали, но о тех, кто ничего не знал; и, наконец, о том, что французский народ не будет особенно взволнован смертью наемников, добровольно отправившихся на расправу с другим народом. Постепенно наша речь начала приносить плоды. Многие испанцы отказывались от призыва и просили вернуть их на границу, даже если это означало, что они снова попадут в руки испанской полиции: для тех, единственным преступлением которых было незаконное пересечение границы, наказание составляло максимум три месяца тюремного заключения. Но были и более деликатные случаи дезертирства, с которыми нужно было иметь дело, например, случай с военнослужащим, который пересек границу с винтовкой, из которой он убил своего капитана. Мы так и не узнали результатов его попыток получить политическое убежище…
В отсутствие посетителей именно через вновь прибывших мы узнали, что наша внешняя поддержка безуспешно пыталась встретиться с нами и что начальники форта Сен-Николя притворились, что мы уже отбыли в Сиди-Бель-Абес, в тренировочный лагерь Легиона. Поэтому мы обратились к нашим контактам в Марселе под другими именами испанцев, отличными от наших, чтобы установить контакт через них. Это способ творил чудеса: таким образом, мы почти ежедневно общались, чтобы получить информацию и поднять себе моральный дух.
Однажды появились три человека с группой предполагаемых кандидатов в Легион. Их внешность была подозрительной, они больше походили на франкистских полицейских, чем на бедных испанцев, спасающихся от голода и диктатуры. Мы сразу поняли, что те трое мужчин, которые не разлучались друг с другом, были не для того, чтобы идти в Легион. Чтобы узнать об их намерениях, мы предложили парню из Сантандера, симпатичному и веселому, подружиться с ними. Для этого он должен был рассказать о причинах, по которым он оказался там, и посетовать на свою ошибку, переехав во Францию, поскольку у него есть родственники в правительстве и франкистской полиции, и добавить, что ему было противно находиться рядом с людьми, которые не были красными, были рядом, как те четверо, которые говорили что они были партизанами во Льве, то есть разбойниками. В течение этого времени отношения с нами должны были быть сдержанными. И так оно и было, сантандеринец разговаривал и шутил с теми тремя господами, которые никогда не расставались. И, как мы и подозревали, они проявили к нам большой интерес и допросили нашего друга относительно наших людей. Затем, следуя нашим инструкциям, он сказал им, что случайно подслушал один из наших разговоров, в котором мы сказали, что знаем, что они полицейские, и планировали их убить, потому что думали, что попасть в тюрьму – лучший способ избежать Легиона и выиграть время для получения политического убежища. На следующий день после этих признаний нашего друга трое полицейских исчезли.
Однажды утром меня вызвали по громкой связи («Франсиско Мартинес Лопес, представьтесь на командном пункте»). Когда я прибыл, офицер подал мне уже заполненные бланки на мое имя: мне ничего не оставалось, как подписать их, чтобы записаться в Легион. Я пристально посмотрел на него и сказал: «Вы говорите серьезно? Вы не знаете, что я нахожусь здесь под принуждением и что я ожидаю, что вам сообщат из Министерства внутренних дел о моем освобождении? Я отклонил его предложение!». Комендант покраснел от ярости и ответил мне на безупречном испанском: «Клянусь, Франко отрежет тебе задницу». И он сделал жест, чтобы схватить меня за шею. Я приложил все усилия, чтобы спокойно ответить ему: «Я могу быть откровенным, но вьетнамцы – точно нет. Те, которые они, возможно, отрежут, – их собственные. Я не пойду в Легион!». Сразу же двое часовых схватили меня и бросили на дно темницы форта Сен-Николя. Десять минут спустя трое моих товарищей оказались рядом со мной: военные даже не потрудились рискнуть получить больше негатива.
Оказавшись в глубине подземелья, мы должны были проверить свою изобретательность, чтобы установить контакт с внешним миром. Но уже на следующий день другим испанцам, находившимся в казармах, удалось передать нам сообщение. Однако, поскольку они оставались в казармах всего несколько дней (и если они отказывались подписывать контракт, их отправляли обратно в Испанию), мы должны были обеспечить регулярность этой смены. Так была сформирована настоящая организация. Таким образом, мы могли часто получать новости из-за границы и, со своей стороны, отправлять свои собственные сообщения: на пачках с табаком, с текстом, скрытым между сигаретами. Связь осуществлялась в обоих направлениях благодаря другим заключенным, которые по очереди каждое утро выходили на улицу, чтобы опорожнить ведра с экскрементами из каждой камеры в туалет, который находился во дворе барака. Когда приходила почта, всегда был испанец, который мог передать отправленное нами и забрать предназначенное для нас. К сожалению, мы не встретили многих из этих анонимных друзей…
Однажды в ноябре нас снова вызвали для дачи показаний, и Маноло подвергли странному медицинскому осмотру. Четыре дня спустя его снова вызвали и увезли в неизвестном направлении. Через восемь дней мы получили от него известие через человека, которому удалось вернуться в Марсель после того, как он был выслан в Испанию: таким образом, мы узнали, что Маноло был частью того же конвоя и что его высадили в Цербере с твердым намерением выслать и его. Позже мы узнали продолжение истории. К счастью, комиссар Цербера, человек доброй воли, вместо того, чтобы передать его непосредственно испанской полиции, согласился сопроводить его в горы двумя жандармами. Так Маноло с помощью товарища из CNT в Перпиньяне удалось сбежать и сесть на поезд, идущий в Париж, в сопровождении товарища, которому было поручено защищать его, пока он не сможет связаться с Хосе Эстер и тем самым положить конец его положению нелегального изгнанника.
Примерно в середине декабря они пришли за нами в тюрьму; они приказали нам подготовиться и выдали нам военную одежду взамен нашей собственной. Мы боялись, что они попытаются насильно доставить нас в Легион, поэтому мы отказались от этого обмена одеждой и потребовали поговорить с нашими друзьями за границей и с прессой. Затем прибыл команданте, более любезный, чем когда он предложил мне пойти к Франко. Он сообщил нам, что приказом Министерства внутренних дел мы переведены в Париж под надзор офицера и что для того, чтобы иметь право на бесплатную поездку, мы должны быть одеты в военную одежду. Нам сказали, что армия позаботится о том, чтобы наша гражданская одежда была предоставлена в наше распоряжение, чтобы мы могли ее надеть, если в Париже действительно будет признан наш статус беженцев.
Той ночью мы сели на поезд в Марселе и в семь утра следующего дня прибыли в Париж. У меня в кармане лежал адрес мадам Гемблинг, который дал мне Амадео: Порт-де-Ванв. В половине девятого у нас была назначена встреча в службе по делам беженцев на улице Коперника. Всегда под присмотром офицера мы добирались туда на предоставленной в наше распоряжение военной машине. Там нам объявили, что Маноло после тысячи перипетий получил документы и что по прибытии в Париж он ускорил формальности, чтобы добиться нашего освобождения в отношении Хосе Эстер.
Я хочу здесь сказать, что Жозеф Эстер – один из самых благородных и самых гуманных людей, с которыми я когда-либо сталкивался в своей жизни в изгнании во Франции. Выживший в концентрационном лагере Маутхаузен, настоящий анархист и гордый собой, он был лишен всякого фанатизма и безразличен к партийным ярлыкам с того момента, как столкнулся с антифранкистом. Разница в наших политических взглядах нисколько не помешала нам стать хорошими друзьями.
На выходе из службы по делам беженцев, как только мы получили подтверждение нашего статуса беженца, офицер забрал переданные нам документы. На наши вопросы он ответил, что машина доставит нас в штаб Легиона в Венсенском замке. В течение этого времени он должен был выполнить другие формальности и встретиться там с нами; затем мы переоделись, он вернул нам наши документы и протянул нам удостоверение о прекращении наших военных обязательств.
Оказавшись в Венсенском замке, мы прождали целый день, так и не увидев нашего офицера. Мы пытались получить информацию, но безрезультатно. На следующий день было точно так же. Мы начали беспокоиться и попросили сообщить о себе в Марсель. Затем нам объявили… что офицер вернулся в Марсель со всей нашей одеждой и документами, которые нам передала Служба политических беженцев, хотя он обещал встретиться с нами в Венсенне.
В тот же день колонна немцев-добровольцев легиона должна была покинуть Париж в десять часов вечера. Нам было приказано подготовиться: после ужина грузовик отвезет нас на станцию… Нельзя было терять ни секунды. Мы немедленно организовали наш побег… решив пройти через дверь. Халиско и Эль Траверсадо должны были выйти первыми, а я остался в арьергарде, наблюдая. Если в течение следующих десяти минут меня не было на улице, им было приказано поймать такси – адрес Ванв – и встретиться с товарищем Гемблингом. Часовые, «завербованные» так же, как и мы, не проявляли чрезмерной бдительности: Халиско и Эль Траверсадо вышли без труда. Но когда через несколько минут я, в свою очередь, попытался выйти, другой часовой остановил меня и потребовал охранной грамоты. Я пошел попросить его в кабинет коменданта, на ломаном французском и испанском сославшись на то, что мне нужно оставить чемодан в баре за пределами замка. Они попросили меня уточнить местонахождение, но я был не в состоянии это сделать: я знал только, что здесь есть бар. Затем командующий вызвал легионера и приказал ему сопровождать меня. Это меня очень беспокоило, потому что, даже если бы я мог сбежать без труда, я бы предпочел, чтобы комендант был проинформирован как можно позже: мне нужно было выиграть время до последнего звонка для тех, кто должен был сесть в грузовик, который отвезет их на станцию. Когда мы подошли к бару, легионер, который ничего не знал о моем положении, выступил в роли переводчика: он спросил, могу ли я оставить свой чемодан на два дня, на время поездки туда и обратно в Марсель. Покровительница согласилась. Мы выпили кофе и вернулись в штаб, где колонна немцев готовилась к отъезду.
Я знал, что найду возможность сбежать, поэтому подготовился к отъезду со всей безмятежностью. Когда я вошел в штаб, сопровождавший меня легионер обменялся несколькими словами с часовым: тогда я воспользовался случаем и предложил ему сигару, которую он с радостью принял. Двумя минутами позже я вышел через ту же дверь, извиняющейся улыбкой поприветствовав часового, который даже не поинтересовался, почему я снова выхожу, если я только что вошел. Я пошел прямо в бар, взял свой чемодан и спустился в метро с адресом в руке. Менее чем через час я подъехал к воротам особняка мадам Гемблинг. В почтовом ящике рядом с именем была указана квартира. Я постучал в дверь и встретился с Эль Траверсадо, Эль Халиско и Маноло, которым я сразу же рассказал о своей одиссее.
Наше положение было критическим: дезертиры из Легиона. И снова пришлось выполнять формальности. Мы пробыли шесть дней у мадам Гемблинг, которая работает в ООН в сфере помощи беженцам. Русского происхождения, журналистка, участвовавшая в Сопротивлении, она проявлял близость не только к анархизму, но и к коммунизму. Мадам Гемблинг, вышедшая замуж за, казалось бы, холодного и отчужденного англичанина, которому из чувства гостеприимства пришлось пережить в своем доме вторжение испанцев, была гостеприимной женщиной и активисткой-интернационалисткой. Несомненно, мы доставили ему неприятности.
За это время наши друзья и служба по делам беженцев связались с полковником Легиона, чтобы объяснить ему наше решение. Последний – бывший стойкий антинацист – согласился не продолжать расследование, возбужденное против нас за «дезертирство». Но мы должны были, по его словам, явиться в Марсель, чтобы забрать наши вещи и вернуть военную одежду: поездка туда и обратно будет за наш счет. У нас не было выбора; мы должны были согласиться. Иосиф Эстер попросил друга-анархиста пойти с нами. В штаб-квартире Легиона в Марселе наш сопровождающий представился посланником Министерства внутренних дел, которому было поручено защищать нас, потому что мы боялись, что с нами снова будут плохо обращаться. Это произвело такое впечатление на нашего знаменитого командира, что последнему не хватило нескольких минут, чтобы упасть на колени и вымолить у нас прощение. Он пригласил нас пообедать с ним и его офицерами, но мы отказались из-за законной гордости, которой мы были обязаны нашим статусом испанских политических беженцев…
Так в конце декабря 1951 года началось изгнание, которое должно было продлиться до амнистии.
Амадео Валладор, Одетта и Хосе Эстер, мадам Гемблинг и их друзья были нашей единственной поддержкой в обеспечении нашего освобождения. Ни одна испанская партия в изгнании не вступилась за нас, ни PCE, которая тогда была вне закона, ни PSOE, существовавшая на совершенно законных основаниях.
В течение двадцати пяти лет своего изгнания в Париже я, как активист PCE, без оглядки продолжал борьбу против франкизма, которую я начал еще до того, как вступил в партизанский отряд, поскольку в то время это было первоочередной задачей. Об этих годах борьбы и их политическом балансе я здесь ничего не скажу. Я посвятил им текст, все еще написанный от руки, который я надеюсь когда-нибудь опубликовать.
Борьба с франкизмом мобилизовала всю мою энергию, поскольку я также мобилизовал энергию тех, кто во многих регионах Испании долгое время вел вооруженную борьбу и выжил. Каковы бы ни были наши политические убеждения, мы ожидали в качестве награды не столько страданий и смертей, сколько падения диктатуры. Мы не сомневались, что она должна означать признание законности нашей прошлой борьбы и реабилитацию всех тех и всех тех, кто с оружием в руках или без него познал тюрьму, пытки, изгнание, убийство, мерзкую дубинку. Но мы имели право только на амнезию как цену амнистии. Мы праздновали приход демократии до того, как были исключены из истории, которая сделала это возможным!
Мои показания, возможно, послужат работе историков: тем лучше, если это так. Для меня это свидетельство в первую очередь связано с борьбой, которую я веду вместе с другими, все более многочисленными и представляющими все поколения: партизанской борьбой за память.