В ту ночь 24 февраля 1951 года снег покрыл вершины и затруднил движение по дорогам. Мы остановились в километре от Корпуса. Я хотел пройти еще немного дальше, но Хирон отказался сделать еще один шаг: нужно было собраться с силами, высушить промокшую одежду. Мы сильно рисковали, потому не решались устроить костер. После этого, не откладывая в долгий ящик, мы продолжили наш марш вверх по горе, а затем спустились по долине Кастрильо в убежище, которое предлагало нам всевозможные гарантии – «дом гроба» Сильвана. Дом, о котором мы уже говорили, принадлежал местному вождю Фаланги.
В марте мы продолжили путь к Пиву. А пятнадцать дней спустя мы вернулись в Ла Кабрера, чтобы забрать наших товарищей Маноло, Алиду и Энрике; прибыв в Кьюнас, мы узнали о самоубийстве Энрике. С Маноло и Алидой мы вернулись в Санта-Эулалию. Именно там жил Хосе Кануэто: предатель.
Мы не виделись с Джозефом более шести месяцев, и к нашему приезду он отсутствовал. Через Велисария, который, однако, так много помогал нам, когда был в Мадриде, и своего зятя Рафаэля, школьного учителя Санта-Эулалии, Хосе начал сотрудничать с команданте Аррисивита, не вызывая у нас ни малейшего подозрения. Через наши связи Хосе постоянно присылал нам сообщения, в которых утверждал, что ему угрожает опасность и что полиция преследует его. Мы не знали правды: чтобы заставить нас поверить в то, что он в опасности, он хладнокровно убил двух жителей своей деревни, которых обвинил в сотрудничестве с гражданской гвардией, инсценировал столкновение с полицией и скрылся. Он умолял нас взять его с собой в партизаны. В то время, когда нам приходилось дорого продавать свою шкуру, не будучи уверенными, что мы сможем избежать смерти, нас не особенно привлекала идея привлечения новых партизан; но мы не могли морально отказать в нашей помощи союзникам партизан, которые хотели присоединиться к нам, чтобы обеспечить их безопасность. Поэтому мы принимаем Хосе. Со своей стороны, наши друзья из Ла Кабреры пытались помешать нам. Но мы не смогли вовремя установить с ними контакт; и, в частности, наш друг Галлипас провел остаток своей жизни, терзаемый угрызениями совести за то, что не смог предотвратить наших несчастий.
В конце апреля 1951 года Хосе присоединился к нам в Пуэбло-де-Лос-Барриос. Предатель достиг своей цели – проникнуть в партизанский отряд.
Маноло, Эль Халиско, Эль Траверсадо и я должны были отправиться в Эль-Бьерсо. Сославшись на плохое самочувствие, Хосе притворился, что не может сопровождать нас. Таким образом, он рассчитывал получить возможность остаться наедине с привилегированными белыми команданте Аррисивиты: Хироном и Алидой. Вот как во второй половине мая 1951 года в Молинасеке, к югу от Бьерсо, Хосе Кануэто смог трусливо убить Хирона и похитить Алиду, доставив ее под дулом пистолета в личный дом команданте Аррисивиты в Понферраде.
Затем эль Предатель и Аррисивита организовали одну из самых преступных операций по борьбе насмерть с партизанами. Чтобы завершить свое преступление, они отправились на поиски Элиаса, уроженца Кастрохинохо в Кабрере, на его рабочее место в шахтах Касайо. Они убили и изуродовали его, засунув в рот динамитный патрон, чтобы выдать себя за Хосе. Таким образом, они подготовили то, что должно было стать официальной версией: «Убитые – это Хирон и Хосе; команданте Аррисивита убил их, а Алида и ее сын осудили их». Однако убийцы все еще скрывали свое преступление в течение двадцати дней, ожидая нашего возвращения. Они были готовы уничтожить нас. Не встретившись с нами в течение этих двадцати дней ожидания, они предали огласке смерть Мануэля Хирона на всеобщее обозрение в Понферраде; они обнажили его тело вместе с другим обезображенным трупом, заставив поверить, что это был его товарищ. Хосе знал, что мы планировали встретиться через три дня недалеко от того места, где он убил Хирона и похитил Алиду, в Лос-Пуэнт-дель-Мал-Пасо. Но без ведома Джозефа мы отложили встречу.
В отчете Командования гражданской гвардии от 25 мая 1951 года смерть Мануэля Хирона описывается следующим образом:
«Из различных мероприятий, которые проводились, стало известно на 2-й день корриентеса, о присутствии посторонних элементов в горах, расположенных в треугольнике, образованном городами Молинасека, Риего-де-Амброс и Эспиносо-де-Комплудо, о демаркации межпровинциального сектора, установленного в Понферрада этого командования и предполагаемого, что в этом районе были обнаружены посторонние элементы. Это были разбойники, которые оказали необходимые услуги. В первые часы был замечен столб дыма из долины Рио-Гранде, и, приблизившись, были замечены два человека, которые двигались в направлении нескольких лопат и держали наготове длинное оружие, поэтому с полной безопасностью огонь и метание гранат прекратились, увидев, как они перепрыгнули через несколько скал, без каких-либо повреждений. На данный момент их местонахождение было известно, поэтому в последующие дни их избивали. На 4-й день была арестована Алида Гонсалес Авиас, которая заявила, что собиралась встретиться с Хироном, куда должны были прийти остальные члены партии, и 19-го числа были обнаружены тела двух злоумышленников. Будучи идентифицированными, они соответствуют подписанному Мануэлю Хирону и тому, кто оказался неизвестным и т. д. И т. д.»
Такое объединение официальных данных свидетельствует об отсутствии строгости даже среди самого «репрессивного аппарата». Операция была проведена в условиях строжайшей секретности между команданте Аррисивитой и Хосе Р. Кануэто, исключив сотрудников гражданской гвардии из этого жуткого сборища, опасаясь, что они могут стать нам известны, если информация будет расширена. Этот собственный полицейский отчет унижает корпус гражданской гвардии, с которым в данном случае не консультировались и не участвовали в смерти Мануэля Хирона.
Чтобы создать новые зоны сопротивления, мы решили продлить нашу экспедицию (которая привела нас в Какабелос, а затем в Кабаньяс) до регионов Оманья и Лакеана. Чтобы уберечь Хирона от этой неудачи, мы отправили ему письмо в письме, о котором знали только он и Алида. Это письмо, откладывавшее нашу встречу на несколько недель, так и не дошло до них, но и не попало в руки полиции, которая напрасно нас ждала.
В ту же ночь, когда был убит Хирон, мы поехали на север от Бьерсо на грузовике компании из Понферрады: друг-шофер рискнул сам отвезти нас в Оманью, проехав через несколько населенных пунктов – Торено-дель-Сил, Матарроса, Паласиос, Вильяблино, Муриас-де-Паредес – контролируемых постами полиции. полиция. Это было опасно, потому что гражданская гвардия обычно останавливала грузовики, чтобы проверить их или сесть в них, если они находились на расстоянии вытянутой руки от своих постов.
Из Оманы мы прибыли в Вильяблино, где вступили в контакт с группами антифранкистов. Недалеко от этого шахтерского городка работал мой брат Тоньо; ближе к концу мая мы установили с ним контакт. Затем он сообщил нам о смерти Хирона, которую полиция только что обнародовала. В то же время мы узнали, какова была полицейская версия событий. Смерть нашего товарища не подлежала сомнению. Но некоторые источники, более надежные, чем полицейские, быстро позволили нам узнать, что думать об официальной версии, и узнать истинную личность второго убитого. Что касается Хосе, он уехал прятаться в Севилью, где – случайно – его сбил грузовик и убил.
До сих пор нет слов, чтобы объяснить горе, которое мы испытываем в связи со смертью Хирона.
По словам команданте Аррисивиты, мы остались сиротами, и нас нетрудно будет захватить. Эти публичные заявления вызвали немедленную реакцию с нашей стороны. Это правда, что мы были сиротами, но мы также были полны решимости отомстить за смерть Мануэля и использовать все имеющиеся в нашем распоряжении средства для преследования полиции. И это то, что мы сделали.
В конце мая 1951 года, узнав о смерти Хирона, Эль Траверсадо, Халиско, Маноло и я отправились в путешествие в Эль-Бьерсо. С рассветом мы выехали из Вильяблино, чтобы провести день в горах Корбон. Ближе к вечеру, чтобы выиграть время, мы пошли по железной дороге в направлении Паласиос-дель-Сил, где решили сесть на хорошо знакомый мне угольный поезд: это был поезд, на котором я ездил каждый день, когда работал на шахте Торено-дель-Сил, чтобы добраться до Понферрады.
Мы ждем первого поезда в Эль-Паласиос-дель-Сил. Наша цель состояла в том, чтобы проникнуть в фургон, выдать себя за шахтеров, дать чаевые водителю и тайком спуститься на станции Понферрада. Мы разобрали длинноствольное оружие (винтовки и пистолеты-пулеметы), завернули их в плащи и сшили комбинезоны, похожие на те, что носят шахтеры, когда возвращаются с работы. Мы около получаса прятались у путей, готовые вскочить на подножку, как только поезд наберет скорость.
Поезд прибыл. С пистолетом за поясом и гранатами в карманах, в качестве эксперта, я поднялся первым. Когда поезд тронулся, Маноло продолжал толкать меня, потому что поезд набирал скорость. Двое других должны были подняться, и у них уже была одна нога в стремени. Но, едва войдя в вагон, я увидел внутри нескольких охранников, которые тихо разговаривали. У него уже был пистолет в руке, спрятанный за спиной. Ситуация была критической: охранники пристально смотрели на меня, а Маноло подталкивал меня, чтобы я вошел быстрее. Об этом не было и речи: нужно было предотвратить рост подозрений, которые, на мой взгляд, и без того были достаточно сильны. Наконец мне удалось шепнуть Маноло несколько слов, чтобы предупредить его о присутствии гражданской гвардии. Мы немедленно выпрыгнули из поезда, наполовину разгромив Халиско и Траверсадо, которые ничего не слышали.
Несколько дней спустя друзья из Бьерсо сказали нам: «Будьте осторожны, путешествуя на поезде: Кико был опознан на линии Вильяблино-Понферрада!».
Я не знаю, поняли ли охранники в тот момент, кто я такой, или они поняли это позже; но мне было интересно, как получилось, что наши друзья обладали этой информацией… поскольку в тот день меня видели только четыре охранника поезда.
После этой неудачи, не теряя времени, мы отправились в новое путешествие. Но куда идти? Примерно в пятнадцати километрах от Паласиос-дель-Силь, в Вальсеко, жил Педро, друг моей семьи, ставший жертвой франкистов. Моя мать много разговаривала с ним, и, по ее словам, Педро выразил свою симпатию ко мне и был готов принять меня, если это будет необходимо. Итак, мы направились к дому Педро. На рассвете дня мы проезжали Матавилью, когда жители деревни уже начали направляться в поля. Затем мы продвинулись на пять километров в направлении Сухого Вала и провели день в засаде за насыпью у дороги, откуда мы могли наблюдать за каждым движением. С наступлением темноты я пришел к Педро домой. Я изложил ему нашу ситуацию, и ему не потребовалось ничего другого, чтобы предложить нам свое гостеприимство. С того дня этот дом был всегда открыт для нас, и Педро сказал мне, что мы можем ходить туда, когда захотим.
Это место было очень безопасным, потому что оно было изолировано от всех контактов, которые у нас были в окрестностях. Педро жил там со своей женой, двумя дочерьми и старшим сыном, он скромный мелкий землевладелец, занимается сельским хозяйством, чтобы прокормить себя, и у него есть несколько коров между сьеррой и деревней. Сын ухаживал за коровами, а две девочки ухаживали за домом и другими животными. Младшая училась на парикмахера и возвращалась домой только по выходным; остальную часть недели она проходила обучение в Виллаблино, где останавливалась у своей сестры, которая была замужем за Измаилом, шахтером, приятным парнем, антифранкистом и который также предлагал свой дом и свои услуги нашему партизанскому отряду. Работа парикмахером была одной из немногих возможностей, которые тогда предлагались женщине, которая хотела сбежать от жалкой жизни, замкнутой в узких пределах деревни и помешивающей пустые кастрюли, учитывая ограниченные ресурсы того времени. Нам хватило нескольких дней, чтобы познакомиться с этими новыми друзьями, которые «усыновили» нас с большой любовью. Даже домашняя собака усыновила нас. Эта собака, которая обычно охраняла стада деревенских вечеринок, сопровождала соседей, когда им приходилось выполнять пастушьи обязанности. И пес так сильно любил нас, что иногда нарушал свои обязательства и оставался с нами на весь день. Когда мы были у Педро, он не хотел оттуда уезжать. Его поведение было загадкой для соседей, которые не могли догадаться, что это связано с его привилегированными отношениями с антифранкистским партизанским движением… В честь нашего лохматого друга мы окрестили этот дом «собачьим домом». Мы возвращались туда несколько раз. Но во время того первого пребывания мы пробыли всего два дня, прежде чем спуститься в Эль-Бьерсо, чтобы возобновить отношения с нашими связными и показать командиру Аррисивите, что готовят для него «сироты» Хирона.
В течение пяти месяцев, с мая по сентябрь 1951 года, мы давали нашим преследователям много работы, которые не понимали, как нам удается вырваться из их сетей. В качестве меры безопасности мы отказались от длительного пребывания в домах, в которые заходили только для того, чтобы запастись продуктами. В течение июня, июля и августа мы могли спать в одной постели не более десяти дней. Мы шли целыми днями и ночами, преодолевая за один этап расстояния до тридцати или сорока километров. Бьерсо, Кабрера, Ласиана, Оманья: Мы двигались бесконечно. Мы пытались дезориентировать силы подавления, появляясь в отдаленных местах за короткий промежуток времени, чтобы они не могли определить, наша это группа или другая, и показать, что мы неуязвимы, способны проявить себя там, где мы хотели, когда мы хотели. Едва мы появились в одной деревне, как снова появились в другой, на десятки километров дальше. Мы даже добрались до деревни Бабия в Астурии, более чем в ста километрах от того места, где нас ожидал команданте Аррисивита.
Торено, Кабаньяс, Какабелос, Вильяблино, Вальсеко, Приму, Бембибре. Повсюду мы множили демонстрации, митинги, акции. Торговец скотом, который не преминул злоупотребить разрешением на реквизицию животных, навязав крестьянам цены, установленные правительством, был вынужден выплатить партизанам крупный штраф. В Кабанильясе был казнен фашист, который осудил первых партизан, когда они пытались перебраться из Астурии в Португалию, и которому впоследствии удалось бежать нескольким группам. До нашего последнего партизанского дня мы не давали передышки тем, с кем сражались.
Но мы были изолированы и вынуждены были действовать все более оборонительно. Они постоянно повторяли нам, что делать больше нечего: наши союзники и наши сторонники – сам народ – считали, что нам лучше уйти. Мы давно знали, что под угрозой ликвидации нужно подумать о передислокации. Еще до смерти Хирона мы говорили с ним об этом. Но без точного плана уйти было опаснее, чем защищаться с оружием в руках. Однако, находясь в Галиции, мы были проинформированы о сети, которая позволяла тайно пересекать границу. Но вскоре мы узнали, что в сеть уклонения проникла полиция. Марио Моран к моменту своего переезда во Францию осознал это. Чтобы разоблачить ловушку, он сказал, что Хирон и его группа должны следовать за ним и вскоре после этого пройти мимо. Надеясь поймать нас, полицейские пропустили Марио. И именно через него мы были предупреждены. Мы должны были уйти в отставку, но наш отъезд был только отложен.
Таким образом, когда в сентябре 1951 года, через несколько месяцев после смерти Хирона, к нам поступило предложение, которое сделало наше изгнание возможным, мы приняли решение на лету, поскольку это было то, что мы давно вынашивали, без каких-либо указаний PCE повлиять на нас.