«Команду из 10–12 человек не провести на вершину восьмитысячника».
16. IX. Прекрасное утро! Никогда еще Тибетское нагорье не просматривалось так далеко и так ясно. Собираем все необходимое для подъема, в первую очередь запас провизии на четыре – шесть дней. Первым стартует Альвайн. Он берет огромную лопату наподобие тех, что используют кочегары в поездах, – она идеально подходит для выкапывания снежной пещеры, – и уходит вперед. В одиночку он быстрее поднимется и сможет сразу приступить к работе над снежной пещерой, которую мы вдвоем в тот же вечер расширим. Пемба поправился, а вот Кетар из-за снежной слепоты еще ни на что не годен. Ками утверждает, что у него болит голова, но она сразу проходит, когда на него перестают обращать внимание. Ауфшнайтер ведет Ками и Пембу наверх. Мы поднимаемся последними с тяжелыми рюкзаками. Пеперль и Бауэр остаются в лагере. Продвигаемся медленно. Тащить рюкзаки весом более 15 килограммов на высоте 7200 метров дело непростое.
Лагерь XI расположен на последнем плоском участке северо-восточного отрога перед тем, что снизу кажется его вершиной. К настоящей его высшей точке (7700 метров) отсюда ведет остроконечный фирновый гребень. В сторону ледника Твинс обрыв чуть менее отвесный. Последний крутой и острый участок гребня представляет своего рода башню, пройденную Альвайном. Острая кромка гребня упирается в отвесный склон около восьмидесяти метров высотой, который выше выполаживается, – здесь установлен лагерь XI, а затем ведет уже прямиком к вершинной точке гребня. Этот излом – своего рода перемычка между острым нижним гребнем и более широкими вершинными гребнями. Подходящей площадки для лагеря там нет. Гребень набирает крутизну постепенно, но из-за того, что у Альвайна, который выбрал это место, поначалу возникли трудности с выкапыванием снежной пещеры, сейчас он выбирает почти вертикальный участок, так что на следующий день придется еще больше потрудиться, чтобы отрыть место для палатки.
Мы преодолеваем не самое простое место на башне. Сейчас холодно и ветрено, солнце почти скрылось. В восьмидесяти метрах видим остальных, они готовятся спускаться. Альвайн спускается первым, он хочет добраться до десятого лагеря за сорок минут. Ауфшнайтер движется медленнее, выверяя каждую ступень, ему приходится ждать носильщиков, чтобы удостовериться, что путь для них безопасен по всей длине веревки. Носильщики спускаются, поначалу довольно медленно, но затем съезжают по склону без кошек и с видимым удовольствием, сметая на пути все ступени, так что за ними остаются две гладкие дорожки, что, конечно, не поможет нам при подъеме. Носильщики проходят мимо, и Пемба, которому теперь значительно лучше, говорит почти радостно: «Привет, сагиб. Увидимся завтра в лагере XI».
Мы поднимаемся по отвесному склону, Хартманн идет впереди, и видно, как сильно он напрягается, выбивая ступени в твердом фирне. С тяжелым рюкзаком, чуть ли не ползком он продвигается вперед. Как назло, мы еще связаны веревкой. По проложенным им следам я иду гораздо быстрее, но из-за того, что он не может натянуть веревку, она превращается в петлю и начинает мешать. Я совершаю ошибку – решаю отвязаться, чтобы догнать Хартманна и подменить его в прокладывании пути. Ему приходится тащить запутавшуюся на нем веревку по рыхлому снегу. Я иду вперед по едва заметным следам и вскоре добираюсь до лагеря XI, в то время как Хартманну предстоит длинный участок, где его небольшие ноги увязают в снегу. В итоге ему приходится преодолевать часть пути ползком, тяжелый рюкзак давит, веревка мешает, но он силен и справляется с этими проблемами. Однако на большой высоте неизбежно наступает момент, когда организм оказывается не в состоянии выносить нагрузки. И когда Хартманн наконец поднимается ко мне, он в буквальном смысле чуть не отдает концы. Снять обледенелые гамаши – большая проблема. А ведь нам еще надо сделать снежную пещеру. Пока это всего лишь нора, где в случае чего могут сидя разместиться два человека. Но вот Хартманн немного перевел дух – из-за стягивания веревкой у него болит тело, – и мы принимаемся за дело. Он работает, стоя на коленях в норе, выкапывает большие снежные глыбы лопатой, а я выношу их наружу. Работа занимает много времени, наконец все готово, подстилка из прорезиненного пальто и ветрозащитного костюма расстелена, на ней разложен спальный мешок с подкладкой. Но пока Хартманн стоял на коленях у входа в пещеру, у него замерзли ноги, а их кровоснабжение и так нарушено. Это не может не беспокоить, он и вправду очень устал, начал сильно кашлять, и мы напряженно гадаем, удастся ли ему восстановиться, и если да, то как скоро.
Ночь неприятная. Плитка еще долго не гаснет, Хартманн заснул, а я не без тревоги прислушиваюсь к его хрипам. Одно хорошо – в пещере тепло, но, видимо, на высоте 7400 метров нормальное самочувствие не восстановишь даже отдыхая, куда проще это сделать в десятом лагере, который на четыреста метров ниже.
Когда первые лучи солнца освещают вход в пещеру, который мы занавесили плащом, жизнь налаживается. Отсюда открывается потрясающий вид. Погода ясная, слева виден ледник Канченджанги на непальской стороне, на север через пики Твинс и Тент просматривается Тибетское нагорье, справа – долина ледника Зему. На солнце совсем не холодно, и я неустанно фотографирую. Хартманн великолепен – он считает само собой разумеющимся отправиться с нами к высшей точке гребня, на котором находимся, и хотя он наверняка как следует не отдохнул, но в целом сумел восстановиться. Слава Богу!
Заправляю новую пленку в фотоаппарат Leica, и в половине десятого мы начинаем подъем, неторопливо идя друг за другом по следам. Ветрено, склоны покрыты застругами и ледяной коркой, но слой, по которому приятно идти, очень тонкий, а под ним порошкообразный снег. Главное не сбиваться с ритма! Пока дыхание размеренное, количество вдохов одинаковое. Поднимаешь ногу, делаешь шаг, переносишь вес – а таких шагов будет много, – и получается хоть и медленно, но равномерно подниматься. Слишком частые остановки нарушают ритм.
Добираемся до конца крутого гребня. Видимость падает! Дальнейший путь до первого возвышения просматривается фрагментарно. Я начинаю потихоньку подниматься со стороны Зему, по фирну идется хорошо, потом останавливаюсь в ожидании Хартманна, который слегка увлекся, щелкая фотоаппаратом. Видимость улучшается. Остроконечная фирновая вершина бокового гребня расположена на конце его, слева от красноватых скал. Как кажется отсюда, последний фирновый склон – крутой и вытянутый, его размеры сложно оценить из-за непонимания масштаба. Сейчас полдень, мы набрали от силы двести метров по высоте. Жаль, барометр дает погрешность примерно в пятьдесят метров, стоит слегка постучать по нему или подержать под углом. Так что о точном измерении речи нет. Похоже, вершина Канченджанги уже близко. Северный гребень виден в мельчайших подробностях: от пирамидальной вершины над далеким висячим ледником до узкой седловины за ним, которая едва ли находится на большей высоте, чем мы сейчас. Оттуда снова подъем, затем фирновый гребень постепенно понижается и ведет ко второй седловине. Остальная часть его скрыта, но мы уверены, что, преодолев похожий участок, сумеем выйти к северному гребню, судя по тому, как боковой гребень тянется отсюда к вершине. До вершины всего полтора часа пути.
Подъем по этому остроконечному гребню в хорошую погоду, пожалуй, самое прекрасное, что мне довелось испытывать в жизни. В обе стороны – к ледникам Зему и Твинс уходят вниз одинаковые по крутизне склоны, а мы идем по седловине, приближаясь к вершине Канченджанги. Она уже так близко, что почти нет сомнений, что поднимемся туда. Туман клубится вокруг вершины, время от времени в нем возникают просветы, порою появляется только сама вершина, словно в отрыве от всего, и тогда кажется, что она еще выше. Эти картины производят невероятное впечатление. По глубокому снегу доходим до верхней части бокового гребня. К его высшей точке не подобраться, она представляет собой остроконечный край, идущий от скал, под рыхлым неплотным снегом – им же покрыт склон со стороны ледника Твинс, со стороны Зему есть фирн, но он слишком тонкий. Чтобы преодолеть этот участок, придется долго расчищать путь. Дальше мы сегодня не пойдем. Надо рубить ступени, а сейчас уже слишком поздно. Но северный гребень теперь видно полностью. По нашему гребню, который сначала немного понижается, в дальнейшем снова можно подниматься без препятствий. Он заметно поворачивает на север. Не видно, как он идет дальше, но уже ясно, что он не переходит в северный гребень, как мы думали, глядя на фотографии, а кончается под ним, превращаясь в плоское и широкое фирновое седло. Единственный возможный вариант для восхождения – через крутой склон, на снежной поверхности которого видны подозрительные трещины. Впрочем, для наблюдения доступна только верхняя треть этого склона, все остальное заслоняет хребет, и только в верхней части, кажется, можно будет пройти по ясно вырисовывающемуся ребру.
Понятное дело, лагерь XII надо устанавливать на седле прямо под этим склоном. Седловина кажется подходящим местом, при этом она находится от лагеря XI на расстоянии, которое носильщики легко преодолеют за один день туда-обратно. Сегодня хороший день, наверное, один из лучших, так что мы с Хартманном, стоя вдвоем на острие бокового гребня, смотрим вокруг.
В два дня спускаемся. Погода ясная и солнечная, и мы без особых усилий возвращаемся по своим следам по гребню, похожему на бесконечно длинную крышу. Даже странно, что здесь так тепло и совсем безветренно. На конце плоского участка мы еще немного сидим на солнце, наслаждаясь, после уходим в тень – спускаемся по крутому склону, и сразу становится очень холодно.
Остальные тем временем добрались до лагеря XI, сначала появился Альвайн, которому стоило больших трудов откопать площадку для палаток на сильно наклонной поверхности, а потом Пепперль с Кетаром, последнему пришлось померзнуть, потому что два других носильщика, у которых с собой палатка для кули, еще не пришли. Они появляются гораздо позже вместе с Ауфшнайтером, который провел их через сложный участок. Еще под гребнем Ауфшнайтер начал переживать за Бауэра, который шел следом очень медленно и затратил на весь путь целых три часа. Ауфшнайтер долго ждал его, а потом уговорил повернуть назад, потому что в таком темпе Бауэр не дошел бы до лагеря XI до конца дня. Бауэр переживал, но отправился вниз, планируя спуститься в девятый лагерь. Это произошло около часа дня, и по нашим расчетам, ему с лихвой должно было хватить второй половины дня, мы не сомневались, что он будет ждать в теплой пещере в лагере, где проведет ночь в спальном мешке. Мы ничего не знали о его проблемах с сердцем и об ужасной ночи в лагере X. Оно и к лучшему, ведь у нас забот хватало.
Мы сидим все вместе, но в палатке холодно. Альвайн готовит гороховый суп из концентрата, но случайно разливает его, что неудивительно в такой тесноте. Так что каждому достается лишь немножко похлебки. У Ауфшнайтера кашель и болит живот, у Пепперля уже давно пропал голос, он тоже сильно кашляет.
Заглядываю в снежную пещеру к Хартманну, выглядит он вроде гораздо лучше и чувствует себя так же. Решаем, что завтра стоит день отдохнуть, и он добавляет: «А уж послезавтра я точно буду в строю». Готовим на плитке немного еды взамен разлитого супа и забираемся вместе в спальный мешок.
Но в десять часов у Хартманна вдруг начинают страшно болеть ноги. Ощущения примерно те же, что он испытал однажды, будучи с Хаузером в Понтрезине[30], когда пытался отогреть отмороженные пальцы ног. И Хартманн начинает опасаться, что потеряет ноги.
Мы делаем все возможное, чтобы устроить его поудобнее, чтобы боль унялась, но в мешке и вообще в пещере очень тесно, и ничего не получается. Всю ночь Хартманн проводит не сомкнув глаз, мне удается лишь урывками засыпать на несколько минут.
Утром боль поутихла. В целом с ногами, видимо, все будет в порядке, но край стопы на правой ноге стал черным, похоже, этот участок все-таки омертвел. Альвайн также считает это весьма вероятным и призывает немедленно спускаться. Мы переносим Хартманна в палатку, точнее, он сам заползает внутрь: тут можно удобнее расположить ноги, да и днем в палатке ощутимо теплее.
Остальные сегодня хотят пройти к площадке лагеря XII и начать копать там снежную пещеру. Альвайн собирается добраться до северного гребня и разведать местность, прикинув количество препятствий, поджидающих на склоне над двенадцатым лагерем и на передней части северного гребня до седловины. Альвайн, Ауфшнайтер и Пепперль, спавшие в палатке, также неважно чувствовали себя ночью – было очень холодно. Ауфшнайтер выглядит бледным, кашляет, испытывает боли в животе и постоянно хочет пить, так что ему приходится остаться.
Альвайн и Пепперль, причем первый снова с большой лопатой и рюкзаком, выдвигаются, я покидаю лагерь спустя примерно двадцать минут. Все запасы провизии для верхнего лагеря у нас с собой, так что на следующий день носильщикам надо занести всего две пары спальных мешков и палатку. Сложности при переноске всегда возникают, только когда носильщики берут личные теплые вещи, спальные мешки, покрывала и все прочее, что они насобирали за это время. Тогда вес в мгновение ока увеличивается настолько, что груз становится непосилен.
Следы, проложенные накануне, хорошо сохранились. Это все Пепперль, за прошедшие недели из нас троих он трудился больше всего. На этой высоте дышать ему значительно тяжелее, так что я его вскоре обгоняю. Альвайн уже ушел далеко вперед, двигаясь на порядок быстрее меня. К большому сожалению, сегодня туман. На горизонтальном участке гребня видимость ненадолго улучшается, но к моменту, как я поднимаюсь к Альвайну на вершину бокового гребня, все снова затягивает. Альвайн делится опасениями по поводу состояния снега на склоне над лагерем XII, хотя ему так и не удалось рассмотреть его как следует из-за тумана.
Мы принимаемся за работу и прокладываем путь по острому гребню, но через двадцать метров пути со стороны Зему можно идти, лишь аккуратно балансируя. Альвайн, который добрался до возвышения на гребне, снова смотрит на опасный склон, выплывающий из тумана, и кричит, чтобы я скорее шел к нему, оттуда лучше видно. Подхожу, он сидит на площадке перед местом, где гребень понижается, превращаясь в широкую седловину прямо напротив подозрительного склона, который наконец виден полностью. «Нам придется повернуть назад», – говорит он просто. Седловина – идеальное место для лагеря, сюда легко бы прошли и носильщики. Но от нее дальше, к северному хребту Канченджанги, который виден в профиль, пройти невозможно.
Крутой снежный склон мог бы показаться безобидным не только дилетанту, но и нам, не будь на нем двух огромных снежных полей, покрытых в разных местах подозрительными трещинами. Видны нависающие снежные карнизы, нижний большой, очень выпуклый, чрезвычайно лавиноопасный и потому совершенно неприступный. Подниматься пришлось бы прямо по нему, по самому крутому участку, выше которого разрастается трещина. Верхний карниз меньше по размеру, та его часть, которую мы с Хартманном накануне увидели с вершины бокового гребня, тоже представляет опасность, но по ней можно добраться до участка с фирном, который почти наверняка выведет к северному гребню. Обойти эти препятствия не получится: слева рифленая ледовая стена, которыми славятся Гималаи, с мелкими бесчисленными бороздами, а справа крутая скалистая стена северного гребня, и даже к ней можно подобраться только по лавиноопасному склону. Мы долго сидим вдвоем (Пепперль остался на вершине бокового гребня), глядя на эту грандиозную и страшную картину, которая разбивает вдребезги все наши надежды, вновь и вновь обсуждаем ситуацию, перебирая возможные варианты. Ничего не выходит. Здесь и сейчас приходится решить, что дальнейший подъем невозможен, а значит, с Канченджангой покончено, все наши усилия и жертвы были напрасны, экспедиция провалилась. Альвайн пережил не одно рискованное приключение с лавинами, у него огромный опыт в этой сфере, он видит опасность лучше всех. Нам придется вернуться.
Начинает идти снег. Мы отправляемся назад, забираем Пепперля и оставляем лопату торчать в фирне – на высшей точке, которой удалось достичь. Уже в метели идем по плоскому участку гребня. Но когда добираемся до крутого склона, облако, принесшее снег, отходит, и становится видно Непал, Тибет и вершину Канченджанги, такую близкую и одновременно недосягаемую. Я надолго задерживаюсь. Не хочется уходить с наивысшей точки, которой мне было суждено достичь в этой жизни.
В лагере XI настроение подавленное. Хартманн не может поверить в случившееся, среди нас он самый лихой и смелый, и он бы точно попытался. Кроме того, считает он, если бы у Бауэра было все в порядке со здоровьем, он нашел бы безопасный путь. Но как? Веревок такой длины у нас нет, если накроет лавиной, то даже со страховкой просто задохнешься. К чему споры, включая те, что вечером вели в спальном мешке мы с Хартманном, ставя под сомнение принятое решение? Пришлось смириться с реальностью.
Это последняя запись в дневнике Карла Вина
Утром 19 сентября я сидел у входа в снежную пещеру в девятом лагере и смотрел на облако в форме рыбы, будто покрытое серебряной чешуей, которое формировалось над северо-восточным отрогом, проплывало по солнцу и исчезало снова и снова, раз за разом. Созерцание этого процесса над бескрайними пространствами в полном одиночестве дало возможность на время забыть о разочаровании из-за моего физического состояния, из-за неспособности помочь тем, кто наверху. Но вскоре спустился Альвайн и рассказал обо всем. Это был тяжелый удар.
Альвайн помог мне на спуске, остальные уже ушли вниз. Мы не переставали ломать голову следующие несколько дней, прокручивали разные варианты на все лады. Пока вечером из палаток носильщиков доносились заупокойные песнопения о Бабу Лалле и Пасанге, мы все гадали: почему, ну почему? После стольких жертв, после стольких усилий?[31]
С самого начала было понятно, что лавиноопасный склон станет одним – возможно, единственным препятствием, столкнувшись с которым при определенных условиях мы будем вынуждены отступить. На такой высоте мы не ожидали столкнуться с этой проблемой, скорее это должно было случиться гораздо ниже. Можно было и подождать, пока обстановка на горе не улучшится. Но мы оказались слишком измотаны, и если на штурм вершины сил еще хватило бы, то ждать мы были не в состоянии. К тому же стали заканчиваться продукты, пополнить запасы не представлялось возможным, а главное – шансов на то, что стена станет проходимой, не оставалось, так как с наступлением осени количество снега будет увеличиваться.
Таковы разумные доводы. Словами это выразить невозможно, нашим утешением были печальные песни, с которыми другие борцы до нас встречали подобные испытания, страдали и в конце концов преодолевали страдания.
В шестом лагере нас ждали письма из дома.
Мать Шаллера тоже написала трогательное письмо, каждая строчка которого была пронизана тревогой о нас. Гурлей и Фокус из Гималайского клуба в Калькутте заказали бронзовую мемориальную доску в соответствии с нашими пожеланиями и прислали ее сюда. Все отправились к скале, чтобы установить доску, только я пойти не смог. Я прилег в расщелине у начала склона и вдруг вспомнил своего командира батальона, каким видел его в последний раз. Его глаза наполнились слезами, когда меня, тяжелораненого, положили рядом. Говорить мы не могли, у меня была прострелена грудь, у него отказал голос. Вскоре он умер. Эта картина преследовала меня в снах, пока я бредил. Я все не мог до конца осознать. Девятнадцатилетнему лейтенанту было не привыкать воевать, и, даже умирая от пули, он еще испытывал радость и моральное удовлетворение. Теперь я знаю, что такие радостные бойцы один на один с судьбой, что они, находящиеся в авангарде человечества, ушедшие на мили вперед, оставившие позади тупую толпу, борются в одиночку и умирают. Нам, умудренным годами и опытом, стоит посыпать голову пеплом, если один из таких молодых борцов выпадает из обоймы.
Затем мы разделились, Ауфшнайтер и Леупольд отправились на север исследовать ледник Лхонак, Альвайн и Пирхер – на юг, к леднику Пассанрам. Вин остался вести фотограмметрическую съемку на леднике Зему. Остальным – Хартманну, Фендту, Бреннеру и мне оставалось лишь, соблюдая осторожность, спуститься в город Лачен. Давящее чувство, которое было у всех, с тех пор, как решили повернуть назад, постепенно утихало. Мы стали спокойнее вспоминать эти несколько месяцев на горе, и по мере того, как долина Зему окрашивалась в осенние цвета, так же и мы постепенно становились радостнее, приходили в себя и в итоге уехали в хорошем настроении. Самое главное, не дрогнув и не испугавшись, идти к цели до последнего.
Гималаи – высшее достижение и предел мечтаний альпиниста! Высочайшие горы нашей планеты, тринадцать восьмитысячников[32] в Гималаях и Каракоруме стоят, еще никем не покоренные, на белизну их вечных снегов еще не ступала нога человека. Вот уже несколько лет за них борются альпинисты со всего света. Неужели мы, немцы, имеющие древнюю альпинистскую традицию, останемся в стороне от этой борьбы? Как же продемонстрировать, что мы достойны наших великих отцов, что мы не готовы останавливаться на достигнутом, а, напротив, остаемся верными их заветам? Мы ставим еще более высокую цель и от лица нашего поколения обещаем, что сделаем все возможное, чтобы продолжить славную традицию.
Во исполнение этих заветов в 1932 году я организовал экспедицию на Нанга-Парбат. Эта и три другие великих горы снова и снова манят лучших из лучших в Каракорум и Гималаи: Эверест, Канченджанга, К2 и Нанга-Парбат.
Нашей целью стала Нанга-Парбат высотой 8125 метров, самый западный восьмитысячник Гималаев. Он расположен примерно на стыке России, Китая и Индии. Этот колосс возвышается над долиной Инда на семь километров, а южная стена уходит вверх почти на пять километров и является высочайшей на Земле, поэтому восхождение обещает стать одним из самых захватывающих и амбициозных проектов.
Проблемы, с которыми предстоит столкнуться, требуют иной подготовки, чем при покорении Альп. Разница в том, сколько придется пробыть на пределе душевных и физических сил, – это не дни, а месяцы. В Гималаях нужна не столько способность неимоверным усилием собрать волю в кулак, что часто являлось залогом успеха при прохождении сложнейших стен в Альпах, сколько умение выстоять до конца, быть в постоянной готовности к борьбе. Решающее значение в Гималаях имеет слаженность действий единомышленников, коллективные усилия, направленные не на удовлетворение личных амбиций, а на достижение великой цели.
Дорогие родители!
Когда вы прочтете эти строки, то, вероятно, уже будете знать из газет, что наше восхождение удалось. По моей просьбе Карл Маркерт (Мюнхен, Клеменсштрассе, 38) проинформирует вас, какие газеты будут передавать телеграммы о ходе нашей экспедиции.
Я с радостью получал бы известия почаще о том, как у вас дела и каково экономическое и политическое состояние Германии на сегодняшний день. Мы наладили почтовое сообщение между Астором и базовым лагерем, где обоснуемся примерно через неделю. Отныне наш адрес: германо-американская экспедиция в Гималаи, Астор, Кашмир, Индия. Пожалуйста, отправляйте письма авиапочтой – «by air mail», иначе они будут идти слишком долго. На самолете же их доставят приблизительно за 23 дня.
«Гималаи– высшее достижение ипредел мечтаний альпиниста! Высочайшие горы нашей планеты, тринадцать восьмитысячников в Гималаях иКаракоруме стоят, еще никем не покоренные, набелизну их вечных снегов еще не ступала нога человека».
В Сринагар – отправную точку экспедиции – мы прибыли в соответствии с планом через Бомбей и Джамму. В Сринагаре багаж подготовили для погрузки на вьючных животных, а затем отправили на катере в Бандипур по расположенному в живописнейшем месте озеру Вулар. Мы отправились в путь на машине ранним утром 23 мая. По прибытии в Бандипур нас ожидал приятный сюрприз: все грузы уже распределили, навьючив на 109 лошадей. С невероятной по восточным меркам скоростью уже через полчаса мы были готовы выдвигаться. 24 мая перешли через перевал Трагбал на высоте 3660 метров, где еще лежал глубокий снег.
Вечером этого изнурительного дня в местечке Корагбал мы впервые смогли насладиться видом экспедиционного каравана, заходящего в лагерь. Еще через два дня нам удалось преодолеть перевал Бурзил на высоте 4200 метров. Подъем на перевал начали в половине второго, под покровом звездной ночи. Снег поначалу хорошо держал, и мы быстро продвигались. Ночной поход был романтическим и даже захватывающим. В 5:30 первые лошади прибыли на перевал, пока подтянулись остальные, было семь утра. Наступал прекрасный безоблачный день. Но на спуске ситуация резко изменилась. Лошади вязли в снегу, который все более подтаивал, причем некоторые проваливались так глубоко, что их приходилось откапывать. Часть грузов переложили на полозья и тащили по снегу. Намного ниже, перед местом стоянки в Сардакоти, по снегу уже было настолько сложно идти, что лошадей оставили ждать в ледниковом ручье. Но и с этой проблемой справились. На следующий день решили дать лошадям отдохнуть на стоянке.
Будучи в Чиласе, я получил телеграмму из Гилгита от транспортного офицера, из которой следовало, что перебраться через перевал Бурзил на лошадях пока невозможно! Слава Богу, мы уже миновали его. Два дня спустя, оставив позади местечко Годай, мы впервые увидели Нанга-Парбат примерно в тридцати километрах с безупречно белой вершиной, сияющей над облаками, – не сравнимую ни с одной горой, которую видели прежде! Зрелище по величию и масштабам настолько превосходило то, что рисовало воображение, что мы на какой-то момент забыли о нашей первопроходческой миссии. Одного взгляда на южный склон, покрытый обледенелыми карнизами невиданных размеров, достаточно, чтобы раз и навсегда отказаться от восхождения. Но ведь есть еще северный склон, возле которого мы находимся!
В настоящее время две группы, одна из них под руководством Бехтольда, разведывают местность в поисках возможных маршрутов подъема с одного из ледников – Булдар или Ракиот. Почту вот-вот отправят. Поэтому в спешном порядке заканчиваю письмо.
Пока все хорошо. Надеюсь, удача будет сопутствовать нам и дальше.
Сердечные приветы всем, особенно Тильде и Карлу, Вилли.
Дорогие мои!
Большое спасибо за письма от Карла и Тильды, я получил их в Асторе, а также за пару строк от отца. Сегодня тоже «почтовый» день, но вы вряд ли представляете, что это значит. Написать около пятидесяти писем в официальные и неофициальные инстанции Индии и Германии, а также подготовить счета – довольно хлопотное дело в здешних местах и отнимает так много сил, что почти не остается времени на личную переписку.
С момента приезда в Индию все происходит в быстром темпе. Я форсировал марш, что вы наверняка узнаете из газет, в результате мы добрались до базового лагеря за невероятные сроки – к 18 мая. (На пути от Бандипура до временного базового лагеря на одном только отрезке между Дасом и Астором мы задействовали более 570 носильщиков и 150 лошадей). Экспедицию 1932 года мы обогнали по срокам на пять недель, это выигранное время пригодится во время штурма вершины. Впрочем, в районе Сказочных лугов[33] пошел снег, из-за которого местные носильщики едва справлялись. Поэтому мы не смогли дойти до места временного базового лагеря 1932 года. И тем не менее 22-го числа я вместе с превосходными носильщиками из Дарджилинга, которые несли тридцать грузов, все же добрался до площадки старого базового лагеря, там было два метра снега. Накануне, как и договаривались, из тридцати двух носильщиков народности балти были отобраны десять лучших, и сегодня они подняли сюда сорок грузов. Снег в базовом лагере разгребают ежедневно. Надеюсь, к концу месяца мы полностью его обустроим, затем быстро начнем устанавливать высотные лагеря. Ожидая грандиозную схватку с Нанга, мы тем не менее полны надежд на победу.
Нет смысла подробно описывать наши планы. Когда вы прочитаете эти строки, все не раз поменяется, а то, что вдохновляет нас сейчас, станет неактуальным. И потом, по радио вы еженедельно и так будете узнавать последние новости о нас.
Вчера у нас поселился волчонок. Его мать поймали в ловушку и убили местные. Этот самый молодой участник экспедиции уже вполне обжился в лагере: спит попеременно у ребят в палатках и иногда оставляет нежелательные следы. Волчонок никого не боится и бегает свободно по всему лагерю. И мы очень рады повозиться с ним. Кстати, завтра нам принесут его брата. Собираемся назвать их Нанга и Парбат.
Это письмо я отправляю на старый адрес. Хотя мне хочется верить, что отца уже перевели в Аугсбург или Донаувёрт; особенно был бы рад узнать, что он наконец-то получил повышение, которого определенно заслуживает.
Стоит хорошая погода, все здоровы. Ученые уехали несколько дней назад и вернутся лишь через шесть недель. К этому времени мы уже будем в высотных лагерях среди льда и снега. Надеюсь, ответ от вас придет скоро и вы порадуете хорошими новостями.
К сожалению, не остается времени, чтобы написать больше.
С сердечным приветом всем, ваш Вилли.
Едва начинаю писать, из соседней палатки доносится крик: «Смотрите, смотрите же, там лавина, огромная!» Выскакиваю наружу, и дыхание перехватывает. Лавину таких размеров видеть не доводилось, она низвергается с северо-восточного склона Нанга-Парбат на ледник за лагерем.
Поначалу ничего не видно, потому что стену покрывают облака. Слышен только ужасный грохот миллионов кубометров льда, которые, отделившись сверху, летят сотни метров вниз и разбиваются, превращаясь в снежную пыль. Но вот из тумана показывается чудовище. Два километра в ширину и более шестисот метров в высоту – лавина накрывает участок, по которому час назад поднимались наши товарищи. Слава Богу, Бернард и Мюлльриттер с четырьмя дарджилингцами уже поднялись выше и сейчас вне опасности. Они вместе с нами наблюдают за этим захватывающим действом, которое можно увидеть только на возвышающихся до неба обледенелых склонах Гималаев. Таков страшный и красивый голос этих гор.
Начались неприятности – доктору Бернарду пришлось совершить трудный подъем во второй лагерь. Альфред Дрексель сообщил вчера, что чувствует себя плохо и хочет спуститься к врачу на осмотр. Но вместо Дрекселя в лагере I нас встретил Мюльриттер. Под вечер обессилевший Дрексель добрался в сопровождении носильщиков лишь до лагеря II. Дальше он пройти не смог. Но в том лагере в распоряжении двух сагибов был только один спальный мешок. Поэтому Мюльриттер в восемь вечера продолжил спуск в первый лагерь, вместе с ним шел Ньима, носильщик из Дарджилинга, который в этот день уже преодолел расстояние из лагеря II до лагеря I и обратно. Вскоре после того, как мы с Ули Виландом, консулом Каппом и доктором Бернардом достигли лагеря I, сверху спустились два дарджилингца – верные слуги Дрекселя Анг Ньима и Анг Тенцинг. Они передали послание от Бехтольда, в котором говорилось, что наш Бальбо, как мы называем Дрекселя между собой, провел ужасную ночь и очень ослаб из-за приступов кашля, что со вчерашнего дня он не приходит в себя и бредит. Его состояние настолько ухудшилось, что врачу, несмотря на ночь, стоит подняться к нему самому. «Бальбо задыхается и выглядит совершенно больным, нужна срочная помощь», – написал Бехтольд.
Погода очень плохая, идет град. Внезапно перед палаткой, где сложены грузы для высотных лагерей, появляются две фигуры в связке, это Пасанг и Палден, их послал Бехтольд. Они совсем без сил, очень спешили, чтобы в кратчайший срок передать записку. В ней написано: «Поднимите сегодня ночью кислород. Для Бальбо это вопрос жизни и смерти».
Мы не тратим время на раздумья. Виланд сразу же вызывается идти. Кикули, его слуга, и Джигме, наш переводчик, не теряя ни минуты – на часах семь вечера, – торопятся в базовый лагерь под градом и ветром, чтобы лучшие ходоки до десяти вечера успели доставить оттуда кислородное оборудование в лагерь I. Те же, кому сегодня ночью предстоит сложный путь наверх среди трещин, пока отдыхают: Виланд, Пасанг и Палден.
Около девяти вечера буря заканчивается, видимость улучшается, а восточная вершина Нанга четко выступает на фоне ночного неба. Я не сплю, беспокоясь о друге. В половине одиннадцатого слышу торопливые шаги и зажигаю свет; Гайлей и Дакши кладут баллоны с кислородом у входа в мою палатку. Они признательны за горячий чай и сигареты, которые я им выдаю. Оба не испугались пойти по леднику в кромешной темноте с одной только керосиновой лампой – на этих шерпов всегда можно положиться! Я зову Виланда и сообщаю: кислород, медикаменты и лампы доставлены. Он тут же собирается. Повар Рамона, который сопровождает нас в экспедициях с 1932 года, быстро варит горячее какао. В одиннадцать вечера Виланд Пасанг и Палден отправляются. Надеюсь, все эти старания не напрасны…
Ночью я так и не могу уснуть – слишком сильно терзает меня страх за жизнь друга. Опасаюсь худшего и не могу стряхнуть с себя это гнетущее ощущение. Поэтому открываю дневник и записываю впечатления. А потом всматриваюсь в ночь и слежу за тремя мерцающими огоньками, движущимися в направлении второго лагеря. Они идут на удивление быстро. Вот уже наполовину преодолели ледопад. Вижу их еще дважды, но в половине четвертого уже никого разглядеть не удается. Должно быть, Виланд и храбрые шерпы уже добрались до лагеря II. Как там дела у Бальбо?
В пять утра я бужу Рамону. Консул Капп готов выдвигаться, но нужно собрать грузы. Один из десяти балти, которые челночат между базовым и первым лагерями, говорит, что болен. Я отправляю его в базовый лагерь и прошу сообщить, чтобы его заменили на кого-нибудь повыносливее.
В семь утра мы наконец-то готовы выходить. Первая связка уже на леднике. Вдруг выше появляются два носильщика, они знаками просят остановиться. Вот они уже на леднике. Я немного прохожу им навстречу. Вангди приветствует меня, встав по стойке смирно: «Салам, Бара-сагиб! Бальбо-сагиб умер». Он протягивает записку от Бехтольда: «Лагерь II, время 5:15. Дорогой Вилли, благодарю, что не бросили меня в трудную минуту. Ули дошел до лагеря к трем ночи, но было уже слишком поздно. Бальбо умер накануне в 21:20 от воспаления легких. Я свяжусь со штурмовой группой в лагере IV и скажу, чтобы спускались. Вас прошу оставить все грузы и налегке выйти нам навстречу. Выходите поскорее и возьмите носильщиков, сколько можно. Глубоко скорбим, Фриц, Вилли Б. и Петерль. Пошли наверх как можно больше людей без всего и побыстрее. Ули».
Я прочитал эти строки, и боль утраты сковала мне горло, слезы брызнули из глаз. Пришлось собрать всю волю в кулак, чтобы сохранить самообладание. В решающий момент я почувствовал спокойствие и железную уверенность. Я приказал носильщикам отнести грузы в первый лагерь и максимально быстро подниматься в лагерь II. Учитывая, что из базового лагеря сюда шла еще одна группа, а их носильщиков надо было послать на подмогу кули, ушедшим в лагерь II, мне самому совершенно необходимо было находиться в первом лагере.
Когда группа из базового лагеря наконец поднялась, подошли измученные носильщики с телом Бальбо. Товарищи Дрекселя изо всех сил старались помочь ему, это дружеский долг. А вот то, что наши славные дарджилингцы и днем, и ночью, и на жарком солнце, и в метель совершили невозможное, спустив тело, это уже не работа носильщиков, это истинное товарищество, это преданность и верность до гроба…
Дорогие мои, когда вы прочтете эти строки, то уже будете знать, что Альфреда Дрекселя больше нет с нами. Это тяжелый удар для всей экспедиции. Мы не можем до конца осознать, что наш верный и всегда радостный товарищ никогда не вернется домой. Сейчас мы готовимся второй раз выйти на штурм вершины. Завтра я вместе с штурмовой группой покидаю главный лагерь. Команда очень сильная: Ашенбреннер, Шнайдер, Бехтольд, Мюльриттер, Вельценбах и я. Мы сделаем все возможное, чтобы достичь нашей великой цели. Предстоит преодолеть много трудностей. Пришлось на горьком опыте убедиться, что носильщики-балти совершенно бесполезны на высоте более пяти тысяч метров. Мы надеялись, что они смогут поднять грузы хотя бы до четвертого лагеря на высоту 6200 метров. Но у них нет ни стойкости, ни желания, ни сил. Хорошо, если в дальнейшем они помогут нашим славным носильщикам из Дарджилинга с переноской грузов до второго лагеря. Исходя из опыта, на бравых дарджилингцев можно положиться во всем. Чтобы поберечь их до бóльших высот, придется уменьшить грузы до минимума и приготовиться к тяжелым дням. На этот раз железная воля должна привести нас к успеху. Если хорошая погода продержится, значит, суждено осуществиться тому, чего на Родине от нас с надеждой ожидают сотни тысяч человек!
Я могу похвастаться отменным здоровьем. До сих пор не подцепил даже легкую простуду, надеюсь, так будет и дальше. Несколько дней назад мы с Бехтольдом, Мюльриттером и Вельценбахом взошли на пятитысячный пик Джилипер. Это потрясающее восхождение принесло много новых впечатлений и видов на массив Нанга-Парбат. А для меня это еще и хорошая тренировка!
Дальнейшие новости вы теперь гораздо быстрее будете узнавать из радиопередач и газет, чем из писем. Главное, пожелайте нам удачи, чтобы восхождение состоялось!
Как там дела с переводом отца в Аугсбург? Все ли в порядке?
Тысяча пламенных приветов, ваш Вилли.
Это последнее письмо Вилли Меркля родным.
Кажется, Меркль так и не осознал, что поставлено на карту. И что пора принимать самые энергичные меры, от них зависит успех экспедиции. Иначе мы уедем домой без вершины, и ему потребуется отчитываться, на что потрачены 200 тысяч рейхсмарок. Ему нравится чувствовать себя здесь своего рода падишахом, но эту роль придется оставить, когда дело примет серьезный оборот. Бальбо похоронили 11-го. И нужно было сразу 12-го или 13-го числа начинать восхождение, вне зависимости от того, принесли цампу[34] или нет. Мы бы, наверное, уже приближались к вершине. В запасе достаточно других продуктов, и можно обойтись без цампы. Но мы потратили драгоценное время впустую. Последние четыре дня на небе ни облачка, а мы ничего не делаем. Удастся ли вообще покорить вершину? Если продолжать в том же духе, то вряд ли! Команду из десяти-двенадцати человек не провести на восьмитысячник. Иначе ни один из них потом не спустится. Но никакие доводы не помогают – Вилли все знает лучше всех. При этом он страшно непоследователен в своих решениях.
Всем сагибам от лагеря VI до лагеря IV, в особенности доктору-сагибу!
Мы лежим здесь со вчерашнего дня, после того как потеряли Ули на спуске. Оба больны. Попытка добраться до лагеря IV не удалась из-за общего недомогания и слабости. Я явно подхватил бронхит, ангину и инфлюэнцу[35]. Бара-сагиб чувствует общую слабость в теле, у него обморожены ноги и руки. Вот уже шесть дней мы не ели горячего и почти ничего не пили. Пожалуйста, помогите нам! Ждем вас в лагере VII. Вилло и Вилли.
Глубокоуважаемый господин Вельценбах, милостивая государыня фрау Вельценбах, в связи с тем, что мои товарищи в настоящий момент находятся в четвертом лагере, проводя одну за другой спасательные операции, которые, к сожалению, пока не увенчались успехом, я, незнакомый вам человек, но приходящийся другом и товарищем Вилло, вынужден сообщить печальное известие. Когда вы получите это письмо, вас уже должны будут известить телеграммой, что мы потеряли нашего дорогого друга и замечательного товарища Вилло. Мы еще не вполне пришли в себя после смерти Альфреда Дрекселя, как вдруг неожиданно разразилась вторая и куда более страшная катастрофа. Все известия о смерти вашего сына поступили от вернувшихся с горы носильщиков-дарджилингцев. Они, сами потерявшие пятерых товарищей, рассказали о событиях лишь обрывочно, порой их рассказы противоречат друг другу.
Прежде чем попытаюсь восстановить ход трагических событий, прошу вас, милостивая государыня, и вас, глубокоуважаемый господин Вельценбах, принять глубочайшие искренние соболезнования. В лице Вилло Вельценбаха мы потеряли не только замечательного товарища и верного друга, всегда готового прийти на помощь, но и человека с богатым внутренним миром, принимавшего живейшее участие во всех делах и пользовавшегося большой симпатией у товарищей по восхождению и носильщиков.
Все участники экспедиции, равно как и неутомимые, ни разу не подводившие нас носильщики-дарджилингцы, скорбят о друге и сагибе.
Никогда прежде в истории горных восхождений и тем паче в истории освоения Гималаев экспедицию не преследовало столько неудач, как это произошло с нами. Все началось еще в Мюнхене, когда заболел изначально утвержденный в качестве завхоза базового лагеря Хайнц Баумайстер. Затем в начале июня умер Альфред Дрексель. Никто не переживал это горе сильнее, чем Вилло, который был другом погибшего. Когда вместе с остальными членами штурмовой группы Вилло спустился в базовый лагерь, он был абсолютно сломлен, что очень обеспокоило врача. Вилло эмоционально был вымотан гораздо больше, чем физически, но сумел восстановиться и подкопить сил, да так, что через десять дней уже не мог дождаться момента выхода на гору. Мы все вместе поднялись на пик высотой примерно 5200 метров справа от базового лагеря. Петер Мюльриттер, который поднимался в связке с Вилло, подтвердил, что тот снова замечательно себя чувствует и находится в хорошей форме.
Штурм Нанга-Парбат начался из четвертого лагеря на отметке 5990 метров 2 июля. Перед этим, 26 июня, Вилло с Шнайдером, Ашенбреннером, Мерклем, Бехтольдом и Мюльриттером совершили восхождение на западный пик Чонгра[36]. 27 и 29 июня именно он всегда был впереди и наряду с Ашенбреннером и носильщиками неустанно предпринимал попытки установить пятый лагерь. Благодаря напряженной работе штурмовой группы, в составе которой был Вилло, получилось установить пятый и шестой лагеря. Затем Вельценбах и Виланд, а за ними – Шнайдер и Ашенбреннер проложили непростой путь к лагерю VII, который разбили под Серебряным седлом. На этой высоте все превосходно себя чувствовали. А вот погода стала – хуже не бывает. Метель и холод потребовали от альпинистов невероятных свершений. 7 июля ценой нечеловеческих усилий штурмовой группе удается установить лагерь VIII над Серебряным седлом. Шнайдер и Ашенбреннер теперь в четырех часах пути от вершины, всего в шаге от цели.
И тут происходит катастрофа. Едва восходители поверили, что заветная вершина близко, как погода портится окончательно. Метель переходит в ураган, ветер такой силы, что со спин носильщиков срывает рюкзаки, один из спальников улетает, как воздушный шар. Нескольких носильщиков буквально сдувает со склона, их спасает лишь то, что они шли в связке. И альпинисты, и носильщики переживают в восьмом лагере ужасную ночь. Палатки ломаются, их приходится удерживать и укреплять чем возможно, чтобы не улетели.
В эту ночь никто не спит. Мороз жестокий, сильнейшая метель, снег идет безостановочно. Новый день не приносит изменений, ужасная погода сохраняется. Тогда штурмовая группа решает пуститься в обратный путь. Шнайдер и Ашенбреннер с тремя носильщиками спускаются первыми. Они пытаются облегчить участь обессиленных товарищей и мучительно прокладывают путь по глубокому снегу на непрекращающемся ветру. Меркль, Виланд и Вилло должны отправиться следом с еще восемью носильщиками. С нечеловеческими усилиями Шнайдеру и Ашенбреннеру удается пробиться к лагерю IV. Из трех носильщиков доходит только один, двое умирают по пути.
По какой причине Вилло и остальные вышли не сразу, до сих пор неясно. Они начали спускаться значительно позже. Из-за невероятного напряжения они оказались не в состоянии дойти до четвертого лагеря, вместо этого они установили промежуточный лагерь на Серебряном седле, ниже по склону от лагеря VII. Трое носильщиков остались в восьмом лагере, откуда впоследствии вернулись только двое, третий умер. В промежуточном лагере Вилло, Меркль и Ули Виланд заночевали. Наутро у Виланда оказались отморожены обе руки, у Меркля – одна, правая, а вот у Вилло не было абсолютно никаких видимых повреждений. Именно он закрепил веревку на воткнутом в снег ледорубе, по которой сначала Вилло, за ним Меркль и Виланд начали спуск в лагерь VII. Когда веревка кончилась, Вилло подозвал носильщиков, которые спускались следом, и велел им спускаться дальше. О степени усталости их можно судить по тому, что Вилло и Меркль появились в лагере VII лишь час спустя после того, как туда спустились носильщики. Ули Виланд пропал без вести. Вероятно, вконец измучившись, он сел на снег, заснул и умер…
Из-за нехватки спальных мест Вилло и Меркль приказывают носильщикам спускаться в шестой лагерь, а сами остаются в седьмом. Здесь к ним присоединяются двое из оставленных в лагере VIII носильщиков – Гайлей и Анг Церинг. Из отправившихся на спуск кули по пути умерли еще двое.
Это все, что рассказали носильщики. Лишь Анг Церинг смог поведать чуть больше. Вилло и Меркль послали его в лагерь IV, при этом он утверждает, что Вилло умер от перенапряжения утром 12 июля. Единственный, кто мог бы рассказать еще хоть что-то о кончине нашего дорогого Вилло, это Вилли Меркль или оставшийся с ним до конца носильщик Гайлей, если их удастся спасти. В этом случае Меркль обязательно напишет вам письмо.
Остается добавить, что Вилли Меркль, спустя день после смерти Вилло, опираясь на два ледоруба, в сопровождении двух дарджилингцев, с превеликим трудом спустился в лагерь VI, что Анг Церинг ценой неимоверных усилий в одиночку пришел в лагерь IV с обмороженными руками и ногами, что Гайлей по просьбе Меркля остался с ним в лагере VI, что из четвертого лагеря все наши товарищи по грудь в снегу снова и снова пытаются добраться до лагеря V, но все их попытки пока безуспешны. На этом рассказ о трагедии в вечных снегах Нанга-Парбат будет завершен.
Я прошу вас, милостивая государыня, и вас, глубокоуважаемый господин Вельценбах, не судить меня строго за этот сумбурный рассказ. Мы сами едва ли знаем больше, чем рассказали носильщики. Все потрясены событиями последних дней и находятся в таком смятении, что никто не знает, что делать дальше. Примите уверения в искреннейшем участии со стороны всех участников экспедиции. Мы скорбим вместе с вами об утрате нашего товарища и тяжело переживаем смерть друга.
Когда лучи солнца на рассвете и закате коснутся вершины Нанга-Парбат, они осветят и место, где покоится наш незабвенный Вилло.
Он стал четвертой жертвой, которую забрала гора. Он погиб в борьбе за первый восьмитысячник, погиб за честь и славу Германии.
С выражением глубокой искренней скорби от лица всех товарищей по экспедиции, преданный вам Ханнс Иероним
Ночью было всего минус двадцать один, и в половине седьмого утра солнце сияет так приветливо, что мы с надеждой ждем улучшения погоды! А еще сегодня малышу Карло, моему сыну, исполняется два года. В восемь утра завтракаем. Со вчерашнего дня, после того как поставили отдельную палатку для поваров, завтрак готовят при содействии шерпов в большой лагерной кухне.
Сегодня все грузы, заранее заготовленные для лагеря V, должны быть перенесены наверх, на большую ледниковую террасу (на высоте 6350 метров), чтобы в случае, если погода улучшится, немного облегчить запланированный на завтра тяжелый переход в пятый лагерь. Около половины десятого утра Ади, Карло и я отправляемся тропить. Девять шерпов с грузом идут следом, а с ними Мюльриттер со своей камерой, в начале пути он немного снимает, как мы пробираемся по глубокому снегу.
Позднее он следит за нами уже издалека через огромный телеобъектив. Сперва мы прокладываем путь, сменяя друг друга, а когда склон становится круче, я выхожу вперед и троплю без устали. И хотя часто проваливаюсь по колено, расстояние между мной и остальными неуклонно увеличивается. Затем начинается отвесный участок, покрытый таким твердым снегом, что приходится по пять раз ударять по нему кантом ботинка. Но вскоре я уже стою на льду прямо под террасой, где мы хотим соорудить склад для грузов (1 час пути).
Здесь удивительно красиво! Сегодня так легко идется, и я даже совсем не задыхаюсь, хотя обычно проваливаюсь в снег гораздо больше остальных. Это похоже на чудо, поэтому я благоговейно молчу, преисполнившись благодарности, и кажется, что целый день с моего лица не будет сходить улыбка. Ну ладно, с днем рождения сынишки меня.
Это последняя запись в дневнике Хартманна. В ночь на 15 июня в результате схода лавины погибли 16 человек.
Дорогой Мата!
Путаркэ сейчас отправляется обратно к вам. Добираться сюда очень, очень долго.
Что нам удалось узнать.
За большим треугольным пиком – Гангапурна находится другая ледовая вершина – Чонгор, высотой более 7000 метров. Затем хребет как будто спускается в долину примерно в двух километрах отсюда, около впадения реки Шундикиу, рядом с маленькой деревушкой Шинди. На правом берегу Шундикиу видна еще одна большая вершина – Сепшия.
Но где же Аннапурна? Загадка! Здесь никто ничего о ней не знает. План действия: Гастон, Панзи и я выходим в Шинди в надежде раскрыть эту тайну. Если полученные сведения позволят уточнить местоположение Аннапурны, изучить подходы и оценить трудность восхождения, мы немедленно возвращаемся через Муктинатх.
Если же выяснится, что нам следует провести намеченную разведку к вершине Большого Барьера, что, вероятно, будет несложно и что мы должны сделать вместе, тогда мы вернемся в лагерь 12-го, то есть завтра.
Если мы не вернемся 13-го утром, снимайте лагерь и возвращайтесь в Тукуче. Привет!
Твой Морис.
Дорогой Деви!
Возвратившись после длительной и утомительной разведки, проведенной к северу от Аннапурны, хочу немедленно сообщить вам новости, которые вы, без сомнения, ожидаете.
Во-первых, можете передать нашим семьям, что все участники чувствуют себя прекрасно. Спортивная форма членов экспедиции во всех отношениях великолепна. Кстати, это подтверждается обследованиями врача Жака Удо. Дух команды неизменно хорош. Сегодня могу вам сообщить, что период исследований практически закончен.
Альпинистская часть.
После моего возвращения мы тщательно обсудили результаты разведок: различные пути на Дхаулагири не только исключительно трудны, но также на некоторых участках весьма опасны. В противоположность этому на Аннапурне имеются возможности…
Таким образом, я принял решение направить усилия экспедиции на этот объект и немедленно выслать сильную разведку, которая могла бы без потери времени перейти в штурм.
По правде говоря, если Дхаулагири выглядит как чудовищная пирамида, то Аннапурна царствует над крупным массивом, включающим около пятидесяти вершин более 7000 метров, высокие гребни и, вероятно, почти недоступный верхний цирк. Единственное слабое место этого цирка – понижение, через которое мы собираемся начать штурм…
С дружеским приветом, Морис Эрцог.
Дорогой Нуаель!
Я дошел до базового лагеря. Лионель и Бискант только что спустились с ребра и смотрят на будущее довольно оптимистично. Тактика остается прежней: продолжаем углубленную разведку. Сейчас погода плохая, и это может существенно задержать продвижение.
Продукты. Боюсь, что взял маловато. Вышли, пожалуйста, немедленно 3 ящика «долина», 3 ящика «высота» и 1 ящик с «сильными» банками[38].
Снаряжение: скальных крючьев – 10, ледовых – 10, высотных комплектов – 2, нейлонового репшнура 5,5 мм – 100 метров, веревки основной 8 мм – 3 конца по 15 метров.
Носильщики. При расплате с носильщиками первой группы – всем одинаковый бакшиш. Носильщикам второй группы плата такая же, но бакшиши разные. Некоторые проявили себя очень хорошо. Они предъявят тебе справки, подписанные мной. Выплатишь им полный бакшиш. Двум старикам в половинном размере. Остальным никаких чаевых, шли плохо.
Продукты в дальнейшем. Сможешь ли прислать дополнительно (если не будет с моей стороны отмены приказа) 3 ящика «долина» и 3 ящика «высота»?
Мата и Удо: пока ничего определенного сказать не могу, облачность помешала увидеть Аннапурну! Как только смогу, сообщу свежие новости.
Привет от всех нас.
Морис.
Дорогой Деви!
Последнее письмо перед штурмом. Все складывается хорошо. Базовый лагерь находится в трех-четырех днях пути от Тукуче, и это, конечно, довольно неудобно. Переход от разведки к штурму при таком отрыве может встретить большие трудности. Вчера я поднялся до 6600 метров. Путь сплошь ледовый. Объективная опасность сравнительно мала. Расположение лагерей следующее: базовый лагерь – на правом берегу северного ледника Аннапурны на высоте 4400 метров, лагерь I – также на правом берегу, на краю обширного плато, похожего на верхнее плато Даржантьер, высота 5100 метров, лагерь II – на леднике, спускающемся прямо с вершины Аннапурны, на маленьком плато, примерно на 5900 метрах. В дальнейшем я думаю установить лагерь III на высоте около 6800 метров на так называемом леднике «Серп» (кроки и схематическая карта Марселя помогут вам быстро разобраться). Возможно, придется установить лагерь V. Все зависит от рельефа.
Утром погода обычно хорошая, вечером плохая. Снега выпадает много, и это сильно мешает, так как проваливаемся ужасно. Все в прекрасной форме. Через несколько минут выхожу в лагерь I. В ближайшие дни попытаемся нанести решающий удар. Все полны надежды. Условия на высоте очень тяжелы, но, если мы выиграем битву, все плохое от радости забудется. Писать подробнее некогда, так как дел по горло. Мата детально объяснит вам ситуацию. Я полон оптимизма.
С дружеским приветом, Морис.
В Центральных Гималаях я однажды видел след, который, по всей видимости, принадлежал этому существу. То, что я слышал о нем от других альпинистов, и прежде всего от шерпов, позволяет предполагать, что это еще неизвестный вид животного, может быть, обезьяна или медведь.
В Гималаях есть районы, где йети как будто полностью отсутствуют, и есть районы, где их якобы очень много. До сих пор европейцы видели только следы, а самих животных никто не видел. По рассказам, район перевала Нангпа-Ла пользуется особым расположением йети. Правда, в 1953 году хорошо оснащенная экспедиция, организованная редакцией газеты Daily Mail для разгадки тайны йети, нашла тоже только следы, самих йети увидеть не удалось.
Моя дорогая Генерль, вместе с посыльными, которые завтра в очередной раз покинут базовый лагерь, хочу отправить тебе этот отчет о событиях. Завтра мы начинаем восхождение, и если будет сопутствовать удача, то в следующем письме уже сможем рассказать тебе об успешном покорении вершины. Что касается остального, то мы отлично друг с другом ладим, немного одичали тут, отрастили пышные бороды. Все в добром здравии. Обилие снега иногда начинает действовать на нервы. Вокруг не видно ни единого зеленого пятнышка, поэтому мыслями частенько уношусь домой, где сейчас весна, поэтому кататься на лыжах и лазить по горам можно в коротких штанах, наслаждаясь теплом.
Дорогая Генерль, письма здесь идут очень медленно. Мы судим об этом по тому, что нам до сих пор от вас еще ничего не пришло. Но и это со временем образуется. Не грусти, у нас все должно получиться, тем радостнее будет встретиться вновь! Передай всем мой сердечный привет, особенно домашним: детям, маме, Францлю. Особенно крепко целую и обнимаю тебя и детей, большой привет вам от вашего мужа Германа и вашего папы!
<…> Может, у тебя получится договориться с Луисом, чтобы он на машине доехал до «голенища» итальянского сапога, в Бриндизи или еще дальше, и оттуда было бы удобно перебраться на самолете или корабле. Думаю, Каир его тоже заинтересует. Просто как вариант. Тогда все вышло бы совсем недорого. <…>
На этот раз обязательно хочу сделать остановку в Каире, чтобы мы смогли там где-нибудь встретиться. <…> Кримхильда могла бы остаться в Рамзау у бабушки, а Сильвия с Ингрид поехали бы снова туда, где были в прошлом году. Я уверен, что их с удовольствием примут на одну-две недели. Тогда ты смогла бы отдохнуть, а для меня это было бы приятное завершение экспедиции. <…>
Если Ингрид действительно вот-вот начнет ходить, могу себе представить, что у вас сразу начнется, особенно если она окажется такой же непоседой, как Сильвия и Кримхильда. Мне так интересно, какие они стали. Подумать только, меня ждут дома уже целых три солнышка!
Отрывок из последнего письма Германа Буля, которое он написал в 1957 году домой.
Несколько дней я спал в хижине. По ночам из-за печки было очень душно, а койка, как назло, покрыта воздухонепроницаемой тканью, поэтому на двухъярусной кровати становилось нестерпимо жарко. Температура зашкаливала, чуть ли не субтропики!
К тому же некоторые коллеги храпят. И речь не о привычном храпе, от которого никто не застрахован. Речь о храпении, которое обычно наблюдается на больших высотах и по типу сильно напоминает дыхание Чейна – Стокса. То есть сначала спящий дышит часто, потом ритм замедляется, пока, наконец, храп не утихает совсем – на благо ушам окружающих. В такие моменты кажется, что ночная пытка для тебя наконец-то закончилась, но тут мучитель неожиданно издает краткий всхрап и принимается за старое, и вся неприятная секвенция повторяется сначала!
Так что я поспешил расширить пещеру, постелил на лед подстилку, а на ней закрепил надувной матрас. В двух спальных мешках я чувствую себя здесь отменно. Кроме того, сон теперь не нарушают ни храп, ни вой метели. Однако есть нюанс: после того как снежная буря, разразившаяся под утро, завалила вход в пещеру, приходится спать с лопатой. Температура в самой пещере, кстати, редко падает ниже –20 °C. Без меня в хижине не так тесно, другим участникам экспедиции это только на пользу.
Каждый день я начинаю с разглядывания горы, на которую хочется взойти. Работа спорится, самочувствие прекрасное, настроение боевое. Гора, от которой я не отвожу глаз, называется Ама-Даблам. Она завораживающе красива. Ежедневно рассматриваю ее стены и прокручиваю в голове возможные варианты. Юго-западная стена вздымается почти вертикально – здесь потребуется очень много снаряжения, крючья, без них не залезть. То же самое относится и к юго-западному хребту: это почти непроходимая стена из скал, снежных и ледовых башен, которая преграждает путь любому, кто намерен сюда вторгнуться. Кроме того, все горизонтальные участки горы занесены снегом, каждый склон покрыт льдом, а любое, даже самое незначительное, возвышение открыто свирепым зимним ветрам. Очевидная причина, почему я медлю, – задача пока кажется непосильной!
На самом деле я подыскиваю маршрут на день, подъем должен быть легким, но в то же время достаточно трудным, чтобы как следует оценить уровень нашей подготовки. Мы с Майком Гиллом положили глаз на крутой клиновидный ледяной пик, выступающий из бассейна ледника над хижиной, навскидку он достигает 6100 метров.
«Каждый день яначинаю сразглядывания горы, на которую хочется взойти. работа спорится, самочувствие прекрасное, настроение боевое. гора, от которой яне отвожу глаз, называется Ама-Даблам».
У нас получилось! Мы стерли это белое пятно с карты, мы покорили эту гору, мы победили! Разумеется, не без трудностей. Дважды мы были готовы сдаться. В первый раз, когда самый сложный участок пути – пугающе огромный обледенелый скальный балкон, для прохождения которого потребовалось задействовать много снаряжения, – остался позади. Дальнейший путь казался непроходимым, и мы были слишком измотаны, чтобы бороться дальше. Сомнения не покидали нас и при выходе на хребет. Путь преградил ряд остроконечных ледяных башен, некоторые из них достигали десяти метров в высоту, они нависали с обеих сторон. Первая попытка пройти тут закончилась ничем. Вторая была удачнее. Башни качались и трещали под нашим весом, но мы упорно шли вперед и наконец добрались до ледового массива. Вырыли пещеру в снегу для защиты от лавин и заночевали в ней. Чувства, переполнявшие на последних метрах подъема к вершине, не описать словами. Есть аэрофотоснимок. Нас заметили и сфотографировали на подходе к вершине Ама-Даблам с борта самолета, заходящего на посадку в Мингбо. Очень эффектное фото!
Райнхольд Месснер на морене в базовом лагере под Гашербрумом.