«Под гнетом жесткого руководителя написание писем в базовом лагере было порой моей отдушиной».
Привет, семья!
Бумага для писем закончилась. В ход идут листки из дневника.
Мы с Гюнтером лежим рядом в трехместной палатке и пишем. Вот уже пять дней, как мы застряли здесь. Буря не утихает. Третьего июня мы на пару с Петером Шольцем и Феликсом Кюном хотели заняться установкой лагеря IV, но из-за сильного ветра со снегом на высоте 6600 метров пришлось отступить. Потом ребята спустились в базовый лагерь. Мы хотим сохранить лагерь III, пока погода не улучшится. Иначе палатки не выдержат. Каждый день выпадает метр свежего снега, вдобавок бушует буря. Температура опускается до минус двадцати. Продуктов хватит нам на три дня. В лагерях ниже запасов не осталось. Сегодня на обед была свинина. В такой холод это самое то! На ужин припасена банка крыжовника. В основном пробавляемся чаем и кофе – в палатке часами шумит примус. К счастью, у нас достаточно бензина.
Палатка установлена в пещере. Это очень кстати, иначе ее снесло бы лавинами или разодрало в клочья ветром. Тем не менее сюда наметает как следует. По утрам приходится пробираться к выходу, чтобы начать разгребать палатку от снега. Раз в шесть часов выходим на связь по радио с базовым лагерем. Пока выходим! Так они хотя бы знают, что мы живы.
Непогода сильно помешала восхождению. До этого все шло гладко. За две недели мы преодолели три тысячи вертикальных метров, а учитывая расстояние, которое прошли, то все четыре тысячи, и обеспечили страховкой большую части пути. Участки между лагерями III и IV, а также на стене над ними местами были очень сложными. Не говоря уже о том, что все это происходит на высоте 5500–7000 метров! Сейчас мы должны заново обустроить все лагеря и проверить страховочные перила длиной около 2000 метров. Лавины могли повредить их.
Но погода все еще плохая. Снаружи кружатся в танце снежинки. Мы не вылезаем из отсыревших спальных мешков. Время от времени суем руки внутрь, чтобы согреть пальцы. Потом пишем еще несколько строк.
Надеюсь, дома все здоровы. Тут мы спим по шестнадцать часов в сутки. Так я скоро компенсирую все, что недоспал зимой.
Неизвестно, когда удастся отправить это письмо. Только когда все снова придет в норму, мы сможем передать его вниз. Потом посыльный отнесет его в Гилгит.
Всегда рады вашим новостям, с приветом, Райнхольд и Гюнтер
Дорогие родители, братья, сестра, сегодня ровно месяц с начала восхождения.
15 июля мы разбили базовый лагерь здесь, на пастбище Тап. С тех пор произошло много всего, многое успело измениться. Снег тут растаял, и луг зазеленел. Повсюду распустились цветы, а некоторые уголки этой долины стали похожи на сад в английском стиле. Стада полудиких яков резвятся в этой романтически буйно заросшей долине, формой напоминающей котел. Исхудавшие за зиму лошади набираются сил здесь после суровой зимы. Какие контрасты!
Сейчас я сижу прямо над базовым лагерем, отсюда долина видна целиком: пастбище занимает весь луг, раскинувшись внизу словно стол. В центре его лес. Бури и лавины и здесь оставили свой след – каждое второе дерево сухое и мертвое. По вечерам носильщики приносят по пять-шесть таких стволов, из них получается огромный костер. Наши костры в Альпах ничто по сравнению с этим!
К северу высится Рупальская стена. Отсюда до вершины 4500 метров. Невероятно! Поразительно!
Две огромные морены протянулись по границам пастбища на востоке и западе. На юге над долиной возвышается пик Рупал. Это заманчивая цель для наших так называемых альпинистов-любителей; но они до сих пор так и не достигли вершины! На северо-западе долины установлен наш базовый лагерь, рядом с ним два источника. До них пять минут пешком. В лагере около пятнадцати палаток, если считать вместе с жильем носильщиков, кухней, палаткой-столовой и палаткой руководителя экспедиции. Все аккуратно огорожено, а в самом центре установлен флагшток с немецким и пакистанским флагами. У нас отдельные палатки, где можно (в снег или в дождь) писать, читать, спать, хранить вещи. Мы с Райнхольдом живем вместе в трехместной палатке. Устроились очень удобно. У каждого, разумеется, надувной матрас и спальный мешок, и никто не диктует, как обустраивать наше жилье.
Это была небольшая экскурсия по базовому лагерю, от которого тянутся все наши последующие высотные лагеря. Почему пишу сегодня этот отчет из базового лагеря, хотя письмо из лагеря III все еще не отправлено? Последние десять дней творится черт знает что – речь не о команде, все друг с другом ладят и сработались отлично, нет, проблема с погодой. С 3 июня снежные бури почти круглые сутки. В высотных лагерях ежедневно выпадает огромное количество снега – по метру, а то и больше! Постоянно сходят лавины. Хорошо, что мы с Райнхольдом подбирали место для каждого лагеря, чтобы они были надежно защищены от лавин и камнепадов. Только убедившись в безопасности, устанавливали палатки. Лагерь I разбит под большим выступом скалы, лагерь II – у ледника, заканчивающегося вертикальным острым зубцом высотой около двадцати метров, благодаря которому поток лавинного снега разделяется пополам и сходит по бокам. Лагерь III – наш знаменитый ледниковый купол, которому также не страшны лавины. Лагерь IV пока не обжит (мы поднялись туда 3 июня, после чего пришлось отступить из-за метели).
Стена под свежим снегом чрезвычайно опасна и коварна. При угрозе схода лавины подниматься или тащить грузы нельзя даже в хорошую погоду. За двенадцать дней все высотные лагеря были оставлены, а команда вернулась в базовый лагерь. Из другого письма вы должны знать, что, пока шла буря, мы с Райнхольдом провели десять суток в лагере III в ожидании хорошей погоды. Остаться решили еще и потому, что спуск был слишком рискованный.
10 июня было довольно солнечное и безветренное, снег перестал идти, а выпавший – уплотнился, и остальные участники команды, с 5 июня находившиеся в базовом лагере, за этот день снова поднялись наверх. Все обрадовались и приободрились; казалось, дело сдвинулось с мертвой точки. 11 июня мы с Райнхольдом решили подняться выше, чтобы наконец подыскать подходящее место на нижнем краю ледяного поля Меркля и обустроить его под лагерь. Продовольствия, которое мы притащили наверх еще 3 июня, хватило бы на два-три дня, после чего подтянулись бы остальные с пополнением. Однако утро встретило нас снежной крупой, а вершину Нанга окружило черное облако. Пришлось заползать в палатку. В восемь утра опять начался ад. Тут мы уже рассердились, и было из-за чего: во-первых, скоро две недели, как мы торчим в лагере III на 6000 метрах, во-вторых, нестерпимо хотелось двигаться. Поэтому решили, что 12, в крайнем случае 13 июня, если погода не станет хотя бы чуточку лучше, будем спускаться. Благодаря хорошей акклиматизации нам удалось добраться до базового лагеря к вечеру 13 июня всего за несколько часов.
Прогноз погоды, поступивший из Пешавара, был неутешительным, поэтому 14 июня оставшиеся члены команды (девять человек) снова ушли из высотных лагерей (запасы продовольствия также подходили к концу из-за того, что носильщики не могли транспортировать грузы с 3 июня). Сегодня, 15 июня, все мы (восемнадцать «сагибов», пятнадцать носильщиков и двадцатипятилетний офицер связи) собрались в базовом лагере. Туман окутал весь склон вплоть до пастбища, моросит дождь. Наверху, на Рупальской стене, грохочут лавины. Только представьте, какое подавленное у всех было настроение, хотя по некоторым и не скажешь. Надежды взойти на вершину из-за этой треклятой погоды оставалось все меньше, и кое-кто уже склонялся к тому, что продолжать попытки бессмысленно.
Но остальные ни за что не желают сдаваться, убеждая себя, что остаться дешевле, чем организовывать новое восхождение. В крайнем случае мы планируем пробыть тут до 15 июля, потому что по опыту знаем, что с приходом муссонов бывают окна хорошей погоды! Но вот с продовольствием будет туго. Уже сейчас обсуждаем рационирование продуктов. Сегодня, к примеру, купили молодого яка (за 200 рупий, это примерно 156 дойчмарок), его мясо будем есть последующие дни плохой погоды. Также хотим купить у крестьян яйца, муку, картофель и рис и питаться здесь, в базовом лагере, «по-рупальски», отложив ценные привезенные продукты для высотных лагерей. Это позволит избежать нехватки еды. Овощных консервов у нас в избытке, также здесь в больших количествах растет ревень. Как раз сейчас наши носильщики вместе с парочкой местных крестьян занимаются поимкой молодого быка, которого мы в ближайшие дни будем жарить на вертеле. Они гоняются за ним, словно мы в каменном веке!
Все здоровы, за исключением самого младшего из нашей команды, Петера Фоглера, который тяжело заболел и, превозмогая боль, насилу добрался до базового лагеря. У него диагностировали плеврит. Мы с Райнхольдом чувствуем себя хорошо, хотя потеряли в весе, а может, как раз благодаря этому? У нас снова облезают носы.
Раз в четыре-пять дней приходит посыльный, проворный невысокий крестьянин из Таришинга, и приносит почту и куриные яйца. Верхом или на джипе через день он отправляется в обратный путь в Гилгит – дорогу туда, по-видимому, уже привели в порядок. Когда ехали сюда, она была повреждена, поэтому пришлось идти пешком. Так что завтра этот крестьянин снова отправится в Гилгит вместе с двадцатью нашими письмами, большинство из которых написали, пережидая бурю в лагере III, и прочей корреспонденцией.
Тем временем у вас закончился учебный год, и нам интересно, где вы будете, когда мы вернемся домой. Получили ли Хельмут, Эрик и Вальтрауд наши письма? Почта идет так медленно, я не исключаю, что часть из них теряется в пути.
Быка уже закололи, и нам не терпится попробовать его печень, легкие и мясо, зажаренное с овощами на вертеле. До конца июня вы можете писать нам, потому что мы будем получать почту в Гилгите, в крайнем случае в Равалпинди. Сколько займет обратный путь, зависит от погоды. В любом случае на спуск из базового лагеря уйдет не меньше шести дней.
С нетерпением ждем встречи с вами, Гюнтер и Райнхольд.
Так кончается последнее совместное письмо Гюнтера и Райнхольда из базового лагеря Нанга-Парбат.
Дорогая Уши,
на этот раз наша цель не восьмитысячник. Под почти нескончаемым проливным муссонным дождем мы выдвинулись из Покхары и прошли через деревни Горепани и Татопани, вдоль реки Кали-Гандаки до Большого Барьера у озера Тиличо – здесь находится наш лагерь. Ориентируемся по зарисовкам горных хребтов, потому что на картах нанесены только населенные пункты и пограничные районы между Непалом и Тибетом.
Первопроходцы, стремившиеся к восьмитысячникам Дхаулагири и Аннапурна, поднимались в горы так же, как и мы, по следам диких животных и пастухов. Они мало что могли узнать о местных племенах, их праздниках и религии. Европейские дипломаты, которые оказывались в королевстве к югу от Эвереста, также считали территорию у этих знаменитых гор неизвестной.
Когда в деревушку Джомсом прибыла колонна всадников во главе с королем Мустанга[42] верхом на черном пони, этот момент был для меня, пожалуй, даже более волнительным, чем тот, когда я поднимался по склону Тиличо, облака разошлись, и взгляду предстала Аннапурна. Я знаю, что местные жители считают горы воплощением различных стихий, которые, однако, никогда не принадлежат одному божеству. Такое ощущение, что для каждого поселения, если не для каждого отдельно взятого пастуха, таким образом важно установить свою связь с общим целым.
Путь к вершине пока закрыт. Два дня назад на высоте 4000 – на середине маршрута по южному склону седьмой по высоте горы на планете мы с Хорстом Фанкхаузером наткнулись на ледяной лабиринт, которого прежде никогда не видели.
Туман рассеялся всего на несколько минут, и оказалось, под нами ледовая башня размером с башню Вайолет в Доломитах, перед нами ледопад невероятных размеров, а в довершение ко всему открылся вид на отвесную вершину Манаслу, высотой превосходящую любой склон в Альпах. Найти туда безопасный путь будет непросто. Чуть ли не сразу после начала восхождения нам пришлось взбираться по скальному ребру, чтобы не попасть под лавины, которые прокатываются по обеим сторонам от него.
Сейчас сидим в базовом лагере и набираемся сил. Послезавтра снова в путь… Нужно до конца понять, удастся или нет?
Не переживай по этому поводу. Я не рискую понапрасну и не в восторге от откровенно опасных маршрутов. Я альпинист, хотя мог бы стать фермером или инженером. Опыт и инстинкты помогают выбирать путь, а сила, страсть и воля – идти по нему. Но я считаю, что в горах, как и во многих других областях, нужно уподобиться искателю приключений и открыться неизвестному.
В общем, неуверенность является движущей силой.
Говоря это, имею в виду, что не смог бы бросить все силы на достижение цели, если бы с самого начала не был уверен в успехе. Так было и во время моих первых самостоятельных восхождений в Доломитах, и позднее, при первом настоящем знакомстве с восточной и западной частями Альп. Теперь я ставлю новые цели, соответствующие моим умениям и опыту, как это было в Андах в 1969, в Гималаях в 1970 и 1971 или в джунглях в прошлом году.
Любая экспедиция в горы будет сопряжена с трудностями. Поэтому больше всего люблю вспоминать о путешествиях, в которых постоянная неопределенность держала меня в напряжении от начала пути до вершины.
Если вдуматься, каждое восхождение – это приключение. Если в прошлом горные экспедиции были нацелены в первую очередь на проведение исследований, изучение местности и совершение открытий, то есть были научными, а приключения шли в довесок, сейчас приключения стали самоцелью. Это исконное стремление, присущее, вероятно, каждому человеку.
Отрезанное от внешнего мира ледниковыми трещинами и реликтовыми лесами, огороженное частоколом отвесных скал горы – это единственное место, где мечты и открытия, лишения и страхи человеческие являются в их первозданном виде. Человек здесь повторяет собственный путь развития.
Буквально пару дней назад, находясь на высоте 6000 метров, я заново познал, что такое жара. Солнце палило с небес, отражалось от ледника и сераков, обрамляющих цирк в центре южной стены Манаслу. Такие слова, как «жажда», «голод», «холод», «темнота», также начинают соответствовать здесь, на высоте, своим изначальным значениям. На Нанга-Парбат я узнал, что обессилевший человек без воды и еды может идти несколько дней, если он решил не сдаваться. В Новой Гвинее я убедился, что переговоры с дикарями-каннибалами идут лучше, если при себе не имеешь огнестрельного оружия, а у южноамериканских индейцев я вернулся к простому образу жизни, который мы, европейцы, забыли десятки лет назад.
«Благодаря всем восхождениям, экспедициям и исследовательским поездкам я усвоил, поначалу, пожалуй, интуитивно, что наш уклад жизни не является единственным по умолчанию, он лишь один из многих возможных. Я привык обходиться без достижений технического прогресса и удобств, если того требуют обстоятельства. Но, главное – научился отделять важное от несущественного. Часто важным оказывались глоток воды или безопасное место для стоянки, равно как и возвращение к повседневной жизни».
Непогода снова согнала нас в базовый лагерь. С юго-востока сегодня надвигается гряда туч, из которых через несколько часов повалит снег. Скверно! Ведь дней, которые теряем, сидя внизу, может не хватить там, на восхождении.
Лагерь I разбит на седле на высоте 5500 метров. Пока здесь только Хорст Фанкхаузер и я. Остальные либо в лагере ниже, либо в базовом. Страховка по пути сделана на совесть. Вчера во время подъема я наснимал множество захватывающих пейзажей.
В ближайшие несколько часов собираюсь читать или еще немного попишу письма, снегопад уже начался, на часах девять.
Тем временем у нас произошло кое-что неприятное. Вчера Вольфгангу даже пришлось спуститься в долину, чтобы заявить в Катманду о случившемся. Если вкратце, то ситуация такова. Наш офицер связи, мистер Карки, несколько дней назад спустился в долину, чтобы сделать покупки и доложить правительству о ходе экспедиции. Его сопровождали два носильщика. Сам он до сих пор не вернулся. Зато в лагерь явилась швейцарка (по-видимому, Вольфганг встретил ее в Катманду и пригласил в базовый лагерь) и рассказала, что она встретила Карки в долине Марсьянди, откуда они пошли вместе к базовому лагерю. Но по дороге он начал приставать к ней, после чего они разделились, не доходя где-то четыре часа до нашего лагеря. По ее словам, он ушел вперед. Но она поднялась в лагерь, а его все не было, и шерпы безрезультатно обыскали всю территорию (я в это время был на стене). Посыльный никого не видел, оба носильщика, которые давно вернулись, тоже не заметили нигде его следов. Странным образом Карки попросту исчез, и это может обернуться неприятностями для нас.
Вчера швейцарка ушла вниз вместе с Вольфгангом и намерена вернуться в Катманду. Я попросил их как можно подробнее в письменном виде описать, что случилось, и направить для меня копию в Фунес. Все это похоже на какой-то детектив.
Вполне возможно, что офицер просто сбежал и сейчас находится в Катманду. Не менее вероятно, что он погиб. Он был довольно приятным человеком и с восторгом рассказывал об экспедиции и базовом лагере, пока мы были в долине. Тем сложнее объяснить его исчезновение.
Десятилетия спустя выяснилось, что Карки убили жители одной из окрестных деревень за то, что он изнасиловал нескольких женщин.
Дорогая Уши!
Между тем я потерял чувство времени. Мы зашли в горы далеко и высоко, цивилизации здесь нет. Прошел месяц, как мы уехали из города Покхары. За это время мы шли долиной реки Марсьянди, и деревни становились все меньше. Потом кончились и они, и мы пошли через бамбуковый лес, по густым зарослям, по моренам. Пока не добрались до этого места на морене, где сейчас базовый лагерь – несколько палаток альпинистов, кухня под брезентовым навесом, рядом палатки для нанятых помощников из местных. Сидим мы на алюминиевых ящиках и пластиковых контейнерах, столом нам служат несколько плоских камней, положенных друг на друга.
Даже если бы кто-то пытался нас отыскать здесь, это вряд ли бы удалось. С каждым днем мы все дальше от безопасных мест и всевозможных удобств. Осознание того, что никто не придет на помощь, если попадем в беду, заставляет вести себя осторожно и сохранять бдительность, иногда граничащую с боязливостью.
С каждым шагом я чувствую себя все менее защищенным и понимаю, насколько мы одиноки здесь. Это словно бросок в бесконечность – чем дальше, тем медленнее наши шаги, тем сильнее ощущение бесконечности, и Гималаи предстают в том виде, в каком они всегда были для человека, – безмерно огромными.
Наверное, в свое время и четырехтысячники в Альпах производили на альпинистов-первопроходцев похожее впечатление. Но как только начали строить приюты, маркировать тропы и прокладывать лыжные трассы, Альпы постепенно переставали казаться высокими. В первую очередь из-за растущего числа альпинистов такие модные горы, как Гросглоккнер, Ортлер, Маттерхорн и Монблан, год от года «уменьшались» в размерах. По крайней мере, в наших глазах.
Однако трудности, связанные с восхождением, – не единственное, что делает восьмитысячник особенной горой. Медлительными и безвольными нас делает разреженный воздух. Опасности, поджидающие на такой высоте, также не идут в сравнение с теми, что на более низких высотах. Размеры и чувство незащищенности сильно давят на психику. В то же время вокруг такой величественный ландшафт, что каждый момент отдыха дарит наслаждение: громадные скальные выступы, сверкающие ледники, чернеющие вдали долины. Ни признака цивилизации, ни следа человека. Кажется, что все вокруг такое же, как в начале времен. Когда по утрам стелется муссонный туман, небо над головой темно-синее, а поверхность ледников так ослепительна, что ей можно любоваться только в очках.
Наш южный склон Манаслу на деле никакая не стена. Уже несколько недель мы разведываем путь, который сначала ведет вертикально вверх около пятисот метров, а затем тянется на несколько километров по ледниковой долине, и ледовый поток этот иссечен трещинами. Мы нарекли это место Долиной бабочек. В верхней части явно есть проход на плато, который в итоге может вывести к вершине.
В Карачи я прибыл с опозданием, после того, как в Риме не смог сесть на рейс, узнав, что в Пакистан теперь нужна виза. Я позвонил в посольство, и там сообщили, что два дня назад Пакистан ввел визы для итальянцев. С билетом до Индии меня пустили на борт нидерландской авиалинии KLM. Багаж (около 40 кг) перевезли бесплатно. В три ночи я приземлился в Карачи, что обернулось новыми проблемами – визу дали прямо в аэропорту, но из-за индо-пакистанского конфликта всего на 72 часа[43]. Паспорт забрали. Однако удалось выхлопотать визу на четыре недели, поменять деньги и заказать билет в Равалпинди с вылетом сегодня вечером.
Если все пойдет как надо (у меня туристическая виза), завтра же полечу дальше, в Гилгит, как изначально и планировал.
Как выяснилось, Гилгит открыт, а вот долина Инда, напротив, полностью закрыта[44]. Тем не менее есть вариант с перевалом Бабусар. Хотя в это время года он труднопроходим из-за снега и оползней, я все же хочу попробовать. Это позволит мне затем затеряться в Диамирской долине. Как только окажусь на горе, меня уже никто искать не будет. Тем более если эта гора – Нанга-Парбат. Здесь очень, очень жарко, а у меня и без того поднялась температура после прививки и болят подмышечные лимфоузлы. Надеюсь, через несколько дней приду в норму. Если нет, побуду в долине Нагатон столько, сколько потребуется, чтобы начать восхождение.
Вот уже несколько часов сижу в палатке-коробке Уилланса в базовом лагере и читаю книгу Жана Франко о Макалу, которая содержит массу ценных сведений.
Вчера ближе к ночи мы с Быком Оэльцем[45] явились сюда по просьбе шерпы, который прибежал за доктором-сагибом. Герхард Маркль заболел, поэтому мы с Быком два дня без остановки спешили сюда. Герхард вскоре поправился, все остальные члены команды тоже здоровы.
Местность здесь сухая и очень подходящая, пусть даже без источника воды в непосредственной близости. Отсюда хорошо просматривается стена, возвышающаяся неподалеку. Наш лагерь располагается на высоте примерно 4700 метров.
Стена кажется сложной для восхождения, но ребят, особенно извечного оптимиста Вольфганга, это вроде бы не заботит. На стене предстоит большая работа, хотя серьезных опасностей мы не ожидаем.
Грузы еще прибыли не полностью, место ночлега пока не обустроено как надо, еще одна, общая палатка стоит без крыши.
Шерпы не в восторге от перспективы восхождения по южной стене Макалу. Интересно посмотреть, кто из них поднимется выше отметки в 6000 метров.
Я же, в свою очередь, в восторге от палаток Уилланса. Может, мне удастся заполучить две такие для своих экспедиций[46].
Ровно месяц назад мы с тобой распрощались. Как у тебя дела? Мотивация у меня сейчас не самая высокая, сказывается и непогода. Сегодня мы решили разделиться на две группы, чтобы к концу месяца установить штурмовой лагерь.
Мы с Быком вчера дошли до 6700 метров, остается пройти всего 200 метров до места, где предполагается разбить лагерь III, после чего мы спустимся на базу и устроим небольшие пасхальные выходные.
Сижу на кухне между тибетцем и десятком шерпов, вокруг царит оживление. Наш повар Сонам печет лепешки чапати, а его помощник, мой старый приятель, режет лук.
Сегодня мы с Ивом Буххаймом сделали пиццу, на вкус просто объедение. Так что у меня обнаружился кулинарный талант, в котором мне до сих пор отказывали.
На горе дела идут неважно. Пока Бык и я отдыхали в базовом лагере, куда спустились три дня назад, две другие команды занимались возведением лагеря III, но вообще они сумели набрать не более сотни метров по вертикали. К несчастью, у Альберта Прехта – хорошего парня началась горная болезнь, он спустился, но на вершину уже пойти не сможет.
Вольфганг, Йосль и Хорст находятся в лагере II и собираются завтра на штурм вершины. Сильно сомневаюсь, что им удастся разбить лагерь IV. Мы с Быком провели пять ночей в третьем лагере, из-за бури и массы нового снега смогли продвинуться лишь на четыреста метров. Рельеф уже здесь очень сложный, а наверху станет еще труднее.
Мы с Быком следующие на очереди. Я с нетерпением жду возвращения на стену. По возможности стараюсь держать себя в руках, но такими темпами мы вряд ли продвинемся дальше. В крайнем случае Быку с кислородом придется провесить веревки от лагеря IV, чтобы до 10 мая мы успели попасть в штурмовой лагерь. Шерпы хоть и выражают готовность, но неважно владеют техникой подъема. Выше лагеря IV им не подняться. Некоторые заболели, а двое носильщиков – Пасанг и наш посыльный – завтра отправятся домой, они тоже больны и больше не могут выполнять свою работу.
Пасанг заодно отнесет наши письма в городок Тумлингтар, потому что другой наш посыльный опаздывает уже на пять дней. Поговаривают даже, что его убили по дороге (кстати, ходят слухи, что мистера Карки с Манаслу тоже порешили, отомстив тем самым за изнасилование шерпской девушки).
Рисунок, приложенный к письму, должен помочь понять идею маршрута, который, если у нас все получится, станет, пожалуй, одним из самых красивых в Гималаях.
Объявились японцы, они изучают Макалу II (более низкая вершина) – готовятся к экспедиции в следующем году. У экспедиции Герхарда Ленсера на Лхоцзе Шар есть успехи, судя по всему, они продолжают подниматься.
Никак не могу провести эту линию до конца – обидно до боли. Такой красивый маршрут, абсолютно логичный, соответствующий структуре горы. Линия с легкими изгибами как бы змеится по южной стене Макалу.
После того как французы четыре года назад впервые совершили восхождение по юго-западному ребру, южная стена закономерно должна была стать следующей целью. Важно не столько подняться на вершину, сколько сам маршрут – с учетом всех трудностей, логики его построения, стратегии восхождения – это значит гораздо больше, чем успешный штурм.
Наша команда сравнительно небольшая. Вольфганг Наирц демократичный руководитель и все делает хорошо. Где было необходимо, мы провесили перила, три лагеря установлены, пополнение запасов налажено. Но со штурмом вершины больше не клеится. Сначала дело было в непогоде, которая нас притормозила, потом один за другим заболевали партнеры, а когда мы с Герхардом Марклем начали подниматься по отвесной гранитной стене, туман не оставил ни единого шанса. Не исключено, что, двигайся мы в быстром темпе, хватило бы двух дней и одной ночевки, чтобы достичь вершины, но как бы мы спустились в такую непогоду?
Макалу возвышается на 8500 метров – это высокий восьмитысячник[47]. Мы еще слишком далеки от цели, к тому же наши запасы в штурмовом лагере – еда, газ, кислородные баллоны – почти на исходе. Стоит ли ждать? Совершить еще одну попытку? Но время упущено. Каждое утро из долины по стене поднимаются муссонные туманы, и сквозь эту серую дымку склон проступает черно-белыми пятнами. Это неблагоприятные и даже опасные условия. Стена остается для нас загадкой – коллективно принимаем решение оставить попытку первого прохождения южного склона Макалу.
Мое предложение взойти на гору по классическому маршруту в альпийском стиле не принимается, хотя у Вольфганга есть разрешение. Путь слишком длинный, а идти бы пришлось по остаткам ледника и дальше, к перевалу Макалу-Ла и огромному плато. На мой взгляд, есть смысл рискнуть пойти на вершину до начала муссона при условии отказа от лагерей, кислородных аппаратов и обработки маршрута, но в одиночку я не готов это делать. По этому маршруту французы в 1955 году впервые в истории поднялись на Макалу, тогда на вершине стояли девять человек.
«Что ж, неудач в альпинизме не избежать, и потом, хотя бы ради того, чтобы пройти через высокогорные деревни, перевал Шиптон-Ла и увидеть прекрасные высокогорные луга, уже стоило бы отправиться в эту экспедицию. На обратном пути снова будет возможность пообщаться с местными, которые веками пользовались гималайскими перевалами, постепенно переселяясь в Непал, и поучиться их мудрости».
Сейчас уже должны цвести рододендроны, крестьяне начинают возделывать поля, а на пастбища отгоняют скот. Я бы не поехал сюда, если бы интересовался исключительно горами, какими бы высокими и притягательными они ни были. Горные народы и их культура интересуют меня в не меньшей степени.
Сегодня рано утром решили свернуть экспедицию. Погода продолжает портиться с каждым днем, а надежда совершить успешный штурм, таявшая последние двадцать дней, уже фактически потеряна.
Экспедиция провалилась по двум причинам: постоянное ухудшение погодных условий и недостаточная подготовленность членов команды, которые часто переоценивали свои возможности.
Это, конечно, ничего. Впрочем, когда я вспоминаю о восхождении той же сложности на стену Аконкагуа, которое мы успешно совершили без носильщиков и относительно легко, то очевидно, что за организацию будущих экспедиций стоит браться самому.
Герхард Маркль самый подготовленный в команде. Мы были вместе наверху и поднялись примерно до отметки 7500 метров. Но погода была плохая. В последний момент я предложил перейти на классический маршрут. Но товарищи по команде предложение не поддержали, потому что до конца надеялись на возможность подъема по южной стене. Связки, пытавшиеся пройти по южной стене выше нас, не смогли подняться даже до последней провешенной нами веревки. Поэтому решили уходить с горы.
Стоит ли сейчас отправиться в Пакистан на Нанга? В одиночку, как мне кажется сейчас, я вряд ли справлюсь. Пока повременю с решением.
Послезавтра я в последний раз поднимусь на стену, чтобы снять все веревки. Вместе с крючьями они пролежат в Катманду до сезона 1975 года. Пока не знаю, присоединюсь ли я к экспедиции на Лхоцзе. Но в любом случае я уже нанял Уркиена в качестве сирдара, как меня и просил Рикардо Кассин.
Мы планируем пойти назад через три шеститысячных перевала в районы, где живут шерпы, и оттуда вылететь в Катманду. Но из-за ежедневных снегопадов это дастся нам нелегко. Мы вполне можем застрять где-нибудь.
Надеюсь, Бык до тебя дозвонился. В базовом лагере в свежевыпавшем снегу я заметил первые крохотные цветочки. На пастбищах ниже уже выпустили скот, а вчера один пастух даже принес парного молока, великолепного на вкус. Ив сегодня очень умело, если не сказать профессионально, заколол козу и свинью, так что свежим мясом мы обеспечены на много дней. Словом, у нас все в порядке, все опасности позади, жизнь продолжается.
Из-за сильных снегопадов члены нашей экспедиции на Лхоцзе под руководством Риккардо Кассина остановились в Дингбоче (высота 4340 метров) для акклиматизации. За это время я как следует изучил рельеф стены Лхоцзе, которая определенно принадлежит к числу сложнейших в мире. Вероятнее всего, маршрут восхождения пойдет слева, учитывая нехватку времени и исходя из количества трудностей, которые ожидают на пути. Надеемся, что до конца месяца удастся установить полноценный базовый лагерь. Все участники здоровы.
Тем временем базового лагеря Эвереста сегодня достигла японская женская экспедиция. Однако из-за снегопада, а также последствий лавины, сошедшей на ледник Кхумбу, им пришлось отложить установку первого высотного лагеря. По крайней мере, пока.
Немецко-австрийская экспедиция на западную вершину Канченджанги (Ялунг-Канг) сейчас на пути к горе, базовый лагерь планируется установить в первых числах апреля. А так в больших горах пока ничего нового.
Участвовать в этой экспедиции стоило уже хотя бы для того, чтобы быть в одной команде с Риккардо Кассином. Уже совсем скоро мы разберем палатки и двинемся в обратный путь. Не было ни единого шанса пройти по южной стене. Даже если у нас с Марио Курнисом и получилось бы подняться по гребню между Нупцзе и Лхоцзе, мы не увидели бы, что ждет дальше, а траверс в сторону классического маршрута восхождения слишком долог, чтобы потом вернуться на южную стену. Ну и ладно, зато на Эверест идет японская женская экспедиция, правда, у нас нет с ними связи.
Этих бойких девушек с блестящими от толстого слоя солнезащитного крема лицами в цветных шапочках и с флажками, прикрепленными к рюкзакам, мы повстречали в начале восхождения и с тех пор больше ничего о них не слышали.
По-видимому, они столкнулись с тем же, что и мы: сначала было ясно, потом по утрам стояли туманы, сейчас погода наладилась, но настрой уже не тот. Дважды на наш базовый лагерь сходила лавина, на высоте 6400 метров обрушивались сераки. А на самом верху, начиная где-то с 7600 метров, выяснилось, что скалы труднопроходимые: вертикальные, слоистые, сплошь с крутыми заснеженными выступами. Уже во второй раз мне пришлось отступить.
Разумеется, любому альпинисту больно переживать повторную неудачу. Прошлогодняя история на Макалу повторяется. Я задался целью пройти большие стены на восьмитысячниках. На невысоких восьмитысячниках все получилось: пройдены Аннапурна, Манаслу, Нанга-Парбат. На более высоких – Лхоцзе, Макалу, Эвересте – нет. Кто только ни пытался штурмовать юго-западную стену Эвереста: японцы, равных которым по части восхождений нет в мире, британцы, немцы, австрийцы… Все впустую[48]. Большая высота в сочетании с большими трудностями, по-видимому, пока нам не по плечу.
Альпинистская сплоченность, о которой так много говорят, не просто идеал, к которому нужно стремиться, но и одинаковое для всех условие сосуществования. Как было приятно идти в связке с Джузеппе Алиппи и Марио Курнисом до самой предвершины, слушать рассказы Игнацио Пиуччи, сидя в базовом лагере, а главное, ловить каждое слово Риккардо Кассина[49], когда он рассказывал о славном прошлом: о восхождении по северной стене на Западную Цинне, о стене Пиц Бадиле, о пике Пуэнт-Уокер. Последние десять лет я интересуюсь историей альпинизма, а здесь представилась возможность услышать ее из первых уст, изложенную так просто и живо, что создается впечатление, будто я сам участвовал во всех этих восхождениях. Бывало, выйдешь после этого из общей палатки, взглянешь на звездное небо над головой и понимаешь, насколько абсурден мир, в котором мы живем. Хотя, с другой стороны, этот абсурд и есть главная движущая сила: без него не было бы ни тайн, ни испытаний, ни озарений. Если не замечать недели, проведенные на пути к горе, и время, потраченное на акклиматизацию в шерпских деревнях, в сухом остатке получилось бы, что восхождение – это либо успех, либо неудача. Однако штурм стены – лишь одна из составляющих пребывания в горах, неподвластных времени.
Ниже крестьяне возделывают поля, сажают картофель и отгоняют своих яков на пастбища. Пока мы пребываем с ними в одном пространстве, на одной высоте, жизнь предельно проста, сутки измеряются не часами, а пройденными дорогами, и каждое приветствие от местных жителей звучит как приглашение остаться в их мире: «Добро пожаловать в Гималаи!» Вот о чем я буду вспоминать, когда окажусь дома! И я обязательно вернусь сюда.
Мы с Петером Хабелером уже хорошо акклиматизировались. Ночевка на высоте 6400 метров на перевале Гашербрум-Ла очень в этом помогла. Оттуда мы даже смогли рассмотреть «нашу стену», частично покрытую льдом, а это означает, что угроза схода лавин или камнепадов невелика. Сейчас слишком холодно, и лед на скальном поясе на высоте около 7000 метров не тает на солнце. Однако получится ли за три дня дойти из базового лагеря до вершины и вернуться обратно, неясно. Так что провизии и топлива придется взять на неделю, из-за чего снизится темп.
План действий разработан без опоры на чей-либо опыт, такого раньше никто не делал. Акклиматизировавшись, мы планировали подняться на вершину с двумя-тремя ночевками, после чего спуститься в базовый лагерь с двумя привалами. Все это без предварительной обработки маршрута, без установки высотных лагерей, без помощи носильщиков. И, разумеется, без кислородных баллонов, слишком тяжелых, чтобы идти с ними быстро. Такая логистика продиктована решением отказаться от всего лишнего. Только если масса наших рюкзаков не выйдет за пределы разумного, есть шанс, что все получится. Однако от палатки, спальных мешков, ковриков, чайника, еды, газовых баллонов и снаряжения отказаться невозможно. Каждый дополнительный килограмм будет стоить дополнительно затраченного времени, ведь под тяжестью веса мы будем идти медленнее. Дополнительное время потребует большего расхода провизии и топлива, что, в свою очередь, приведет к тому, что времени понадобится еще больше…
Эксперимент, на который мы отваживаемся, не опаснее длительной экспедиции из десяти-одиннадцати человек. Напротив, опасностей меньше, потому что задействованы только два человека, и лишь мы вдвоем будем дышать разреженным воздухом и подвергаться опасностям за пределами базового лагеря. Новизну внесет почти полная беззащитность, с которой мы столкнемся, стоя на вершине высотой 8068 метров, когда под нами будет только пустота – ни обжитых лагерей, ни веревочных перил, ни проложенного маршрута. На эту гору поднимались лишь однажды, по противоположному склону, к юго-востоку отсюда, это были американцы Энди Кауфман и Пит Шининг. Мы же выбрали отвесную северо-западную стену и обнаружили на ней потенциальный маршрут. Вопрос, насколько реалистично пройти его в альпийском стиле, останется открытым, пока мы не вернемся.
Еды у нас на две недели, тем не менее планируем выдвигаться сразу же, как улучшится погода. Петеру не терпится начать, он уже на старте, как конь на скачках, он в наилучшей форме. Подготовились идеально. Как знать, может, нам повезет с погодой и наконец-то получится показать, на что мы способны благодаря физической подготовке, взаимному доверию, абсолютной уверенности, а главное, новой тактике. Мы собираемся нести палатку, как улитка, которая несет на себе свой домик, от стоянки к стоянке, все необходимое у нас с собой. При этом ни грамма лишнего, мы должны быть легкими и быстрыми. Мы не должны изнурить себя, не должны страдать от недостатка кислорода, и в любой момент у нас должна быть возможность развернуться и спуститься. И вот я сижу в базовом лагере, сгорая от любопытства и сдержанного энтузиазма, и меня занимает лишь один вопрос: можно ли воплотить эту мечту?
Сегодня посыльный наконец-то отправится в путь. Все мы находимся в базовом лагере в полном порядке, впрочем, позавчера шесть участников уехали домой.
Учитывая текущие погодные условия – двухметровый слой снега на высоте 3700 метров, – штурмовать Ледниковый Купол при всем желании было слишком опасным[50]. Тем не менее мы с командой – исключительно приятными людьми – поднялись на две вершины пониже.
Тем, кто хочет осознать масштаб величия Гималаев и понять, из чего сложены эти горы, достаточно посетить ущелье между Дхаулагири и Аннапурной, там вся геология как на ладони. Южные стены обоих этих восьмитысячников образовались в результате столкновения Индостанской и Евразийской литосферных плит.
Высота южной стены Дхаулагири 4000 метров! Четыре километра вверх под одинаковым углом от самого низа долины: сплошной лед и скалы, средняя крутизна склона шестьдесят градусов. И на что я только надеюсь, решив подняться здесь в альпийском стиле? Из Покхары стена выглядит очень красиво, это, пожалуй, самый живописный склон в Гималаях! По крайней мере, так кажется нам. Но, может, успех на Гашербруме I сделал нас с Петером Хабелером слишком самоуверенными? По идее, после неудачи на южных стенах Макалу и Лхоцзе я понимал, что стена Дхаулагири – такая же крутая, еще более высокая и более удаленная от базового лагеря – может оказаться нам не по зубам. Из-за этого страха мы слишком долго колебались и, как следствие, потерпели очередную неудачу. Предприняв попытку восхождения, мы очень скоро были вынуждены признать, что шансы равны нулю.
В данный момент сидим в базовом лагере, зная: путь назад тоже опасен. Он лежит через ущелье, которое может оказаться смертельной ловушкой. Ранним летом снег, тающий у подножия стены, бурным потоком уносится в долину. И талая вода собирается как раз в том ущелье, по которому мы пойдем вниз. К счастью, снаряжения у нас не много, и понадобится всего два десятка носильщиков, их задача – отнести мусор, оставшийся после экспедиции, и различный инвентарь обратно в долину реки Кали-Гандаки. В базовый лагерь, надежно защищенный большой скалой, пришла весна. Появляется трава, распускаются яркие цветы, в воздухе чувствуется влажность. У нас нет ни малейшего желания сделать вторую попытку подъема на стену над головой. Наверху уже выпал первый муссонный снег, и нередко нам видны лишь вершины Нилгири, Фанга и Аннапурны Южной, которые выступают из тумана. Чем хуже видна гора, тем сложнее распознать, какие ледники к какой горе относятся. В связи с чем местность, которую, как мне кажется, я неплохо знаю, приобретает чрезвычайно таинственный вид. Горы, окутанные туманом, не кажутся больше, чем раньше, но подогревают наш интерес, в то же время заставляют быть осторожнее с желанием подняться на них.
Вернулись с Южного седла, так и не достигнув цели. Буря задержала нас – Мингму, Анга Дордже и меня наверху на двое суток. Я уже даже начал волноваться, что не выживем. Но мы выбрались из ада и скоро спустимся в базовый лагерь, чтобы передохнуть перед новой попыткой штурма. Ах, если бы только пять лет назад Гвидо Монзино позволил мне поучаствовать в его экспедиции на Эверест! Этот мультимиллионер, одержимый горами, получил разрешение на восхождение с юга, тогда их выдавали по одному за сезон. Я намеревался присоединиться к нему и в составе отдельной четверки предпринять попытку восхождения по юго-западной стене. Тогда это был большой вызов на высочайшей горе мира. Однако когда я встретился с Гвидо лично на его вилле в Кении, он отказал мне. Видимо, решил, что ему не нужен итальянец-конкурент в команде.
Только узнав об успехе экспедиции Криса Бонингтона осенью 1975-го, я отказался от затеи с юго-западной стеной. Моим следующим проектом стал «Эверест без кислорода». Отчетливо помню, как прогуливался по Гетрайдегассе в Зальцбурге, куда приехал с лекциями, и вдруг в одном из киосков увидел заголовок в Times, которую до этого никогда не читал. С волнением купил газету и прочитал тут же, на ходу, о том, как Дугал Хастон и Даг Скотт достигли вершины Эвереста и заночевали чуть ниже. В ледяной пещере, на спуске. Молодцы, подумал я, и сразу же спросил себя: и что теперь?
Вольфганг Наирц, неоднократно организовывавший и руководивший нашими совместными экспедициями, обсуждал со мной и Быком возможность организовать австрийскую экспедицию на Эверест. Сошлись на том, что стоит по крайней мере попробовать, после чего Вольфи отправил заявку в Катманду. Важно было успеть осуществить задуманное весной, то есть до прихода муссона. Ни в коем случае не в октябре – в холодную и ветреную пору. Но когда же нам дадут разрешение? И удастся ли найти финансирование?
Когда разрешение оказывается в буквальном смысле у Вольфи на руках, мы объявляем общий сбор и планируем следующее: Вольфи ведет небольшую экспедицию из членов австрийского Альпийского клуба – не больше двенадцати человек – на вершину высочайшей горы на свете. Также он предоставляет мне и уроженцу Циллерталя Петеру Хабелеру возможность действовать в связке отдельно от экспедиции, чтобы выяснить, удастся ли совершить восхождение на Эверест без искусственного кислорода. Мы обещаем помогать друг другу в установке цепочки лагерей вплоть до Южного седла, в провешивании веревочных перил, то есть мы подстрахуем других, будучи уверенными при этом, что и они подстрахуют нас.
Вот только пока нам не удалось добиться успеха.
Даже не знаю, сколько проспал после возвращения с вершины. Пока мы еще в базовом лагере собираемся в обратный путь, я решил быстро написать письмо. Оно дойдет к вам, когда я сам уже давно прибуду в Европу.
Вопреки или, напротив, благодаря длинным путям обхода на старте на этот раз все прошло очень быстро. Долина Инда в настоящий момент закрыта для иностранцев. Так что я попробовал перебраться через занесенный глубоким снегом перевал Бабусар. В базовый лагерь прибыл хорошо акклиматизировавшимся и с необходимым запасом уверенности в себе после подъема на пик Ганало; поборов первую нерешительность, я начал восхождение. В точке схода Диамирской стены со стеной Мазено я взбирался наверх, трепеща от страха при мысли о том, что могу быть сметен со склона обломками льда. Но лезть быстрее я в любом случае просто не мог. В рюкзаке – снаряжение и недельный запас еды и топлива. Ни аптечки, ни рации, ничего другого у меня не было. Это одиночное восхождение должно войти в историю как наиболее элегантный способ достичь вершины восьмитысячника по ранее не пройденному маршруту. А обратно я уж как-нибудь спустился бы.
Смог бы Маммери в 1895 году взойти на Нанга-Парбат? Теперь я знаю ответ: да! В конце концов залогом успеха в моем случае стала не одежда, не особое питание и не современное снаряжение. Труднее всего было решиться на восхождение. Маммери тоже был полон решимости и был готов преодолеть трудности на пути. Откажись он на середине стены от носильщиков, он бы поднялся гораздо быстрее и гораздо выше. Наиболее подготовленными физически для восхождений в конце девятнадцатого столетия были британцы. Они были, пожалуй, даже выносливее, чем мы сейчас. И к тому же гораздо целеустремленнее.
Оглядываясь назад, нужно признать, что история альпинизма в XX веке развивалась бы совсем по-другому, если бы первая попытка Маммери подняться на восьмитысячник оказалась успешной. Он не решился штурмовать вершину повторно, вместо этого двинулся через Диамирское седло к Ракиотскому склону. Но не дошел, был обречен не дойти, ведь тогда спуск на Сказочные луга попросту не представлялся возможным.
Мастерство Маммери, его опыт и выносливость феноменальны. Его поведение служило и служит многим образцом для подражания. Он заложил основы чистого стиля в альпинизме, тем самым предопределив его дальнейшее развитие. Как и Пауль Пройс, двадцать лет после него сказавший: «Умение устанавливает границы возможностям».
Это соло-восхождение на Нанга-Парбат посвящается Гюнтеру, моему брату. Кроме того, это моя дань уважения Маммери – ведь в 1970 году мы с братом во всем следовали его заветам, покинув место последней стоянки: подобно ему, полагаясь исключительно на свой страх и риск, в одиночку и практически без снаряжения. И в конце мы оказались затеряны в бесконечной высоте среди опасностей, совсем как Маммери, которому пришлось испытать нечто похожее в 1895 году.
Дорогая Урсула,
экспедиция опаздывает по срокам. Сильно опаздывает. По дороге сюда была растрачена уйма времени: целых две недели вынужденного ожидания в Исламабаде. Власти опасались усиления волнений в связи с казнью премьер-министра Бхутто[51]. А потом мы оказались не в «правильном» базовом лагере. Один из носильщиков нарушил строжайший запрет сходить с тропы и провалился в трещину. Остальные отказались идти дальше. Поэтому пришлось установить лагерь в месте, где останавливалась итальянская экспедиция на К2 под руководством Ардито Дезио в 1954 году.
После установки базового лагеря мы тремя связками разошлись по разным маршрутам, чтобы оценить шансы. Роберт Шауэр и Михль Дахер пошли вокруг пика Ангелус к юго-западу от К2, чтобы проверить, реально ли отсюда добраться до «Волшебной линии», восхождение по которой планировалось изначально. Алессандро Гонья с Ренато Казаротто осматривают ребро Абруцци – маршрут, по которому было совершено первовосхождение. Мы с Фридлом Мучлехнером обследуем южную стену, но, переночевав на стене на высоте 6000 метров, решаем дальше не идти. Слишком опасно! Роберт и Михль тоже возвращаются с плохой новостью: осмотренный маршрут чересчур далеко от нашего лагеря. У нас в распоряжении максимум четыре недели, после чего придет гигантская французская экспедиция, с запасами, десятикратно превышающими наши, – им выдали разрешение на штурм К2 сразу после нас. Как только они начнут восхождение, нам придется освободить «Волшебную линию».
Экспедиции Бернара Мелле сыграли бы на руку наши приготовления, а вот наши шансы «с наскока» подняться на К2 по сложнейшему юго-западному маршруту равнялись бы нулю. В итоге пришлось использовать единственную оставшуюся возможность и взойти по ребру Абруцци, прохождения по которому до этого заканчивались удачно лишь дважды: в 1954 году для итальянцев, а в 1977-м для японцев. После прошлогодней экспедиции на Эверест это уже второй раз, когда мне приходится довольствоваться классическим маршрутом. Мы опять собираемся идти без искусственного кислорода – мы даже его не брали. Впрочем, миф о том, что на восьмитысячниках невозможно выжить без маски, уже развенчан.
Дорогая Уши,
как ужасно в мегаполисе: серые дома, гудящие машины, тысячи китайцев в синей рабочей одежде на велосипедах – такое количество велосипедов ты в жизни не видела! Кстати, «у» по-китайски значит «дикарка», а «ши» – «саморазрушение».
Сегодня начались переговоры о получении разрешения на Эверест. Учитывая, что после перелета я был еле живой от усталости и плохо соображал, проведя двадцать часов в тесном, битком забитом самолете, разговор вести и так было сложно, а тут еще постоянно перебивал посмеивающийся переводчик, его словарный запас довольно скудный.
Погода все еще зимняя, зелени почти нет, в городе мрачно и туманно из-за смога. У меня на душе примерно так же. Между серыми трубами домишек на фоне серого же неба я заприметил два цветущих миндальных дерева – одно белое, а другое бело-розовое. Два цветных пятнышка над серыми крышами в пробуждающемся Пекине.
А вот сейчас мы были очень близки к провалу! При этом проблем при подъеме вообще не возникало: за счет хорошего состояния снега и благоприятных погодных условий это было, пожалуй, одно из самых легких восхождений на восьмитысячник. В прошлом году я уже был здесь и поднимался на ледник, и офицер связи подробно рассказал мне, где и как они тогда, в 1964 году, совершали первое восхождение.
Он советовал остаться на пологом хребте слева от северной стены и траверсировать восточный склон на юг под длинным вершинным гребнем. Заходить на главную вершину с севера, по его словам, гораздо тяжелее. Все это я запомнил. Но когда мы с Быком и Фридлом Мучлехнером начали восхождение, ветер стал крепчать, число лавин расти, а видимость – неуклонно снижаться. На полпути мы сдались. За ночь погода могла улучшиться. Но когда Фридл и я – Бык на тот момент уже спустился – предприняли вторую попытку, улучшений не наблюдалось. Буря иногда стихала, и тогда на несколько мгновений туман рассеивался. Лавины сошли, что облегчило прокладку пути. Опаснейшим этапом был переход к вершине и спуск по склону справа по ходу нашего движения с пологого хребта, на котором сквозь метель уже угадывались многочисленные жандармы[52].
Возвращение в нижний лагерь было единственным испытанием, по крайней мере для меня. Фридл спускался рывками, я же, напротив, то и дело застревал, потому что не чувствовал себя в силах бороться со снегом. Старым добрым зигзагом удавалось чуть лучше, но все-таки спуски с восьмитысячников на лыжах – это не мое. Кроме того, обычно я не рискую так, как мы с Фридлом на пути к вершине. Но вершина была так близка, и не хотели остаться в дураках из-за погоды. Впрочем, полагаться на авось меня больше не тянет.
В ясную погоду уже видна Канченджанга. Мы установили лагерь на отметке 2800 метров, и, если верить карте, на расстоянии пятидесяти километров к северу гор выше попросту нет.
Стартовали спокойно, время от времени наблюдался туман, но в целом погода очень хорошая. По дороге из Биратнагара в Илам возникла проблема – сломался джип. Поэтому мы добрались до места лишь в 2:15 ночи.
Оба моих шерпа, Анг Дордже и Наванг, как всегда, чрезвычайно услужливы, сирдар попался хороший, а у молодого повара (позаимствованного у Джимми Робертса[53]) возникают довольно удачные кулинарные идеи. Так что я могу по-настоящему расслабиться по пути в базовый лагерь.
Дорога до него займет больше времени, чем обычно, минимум еще пятнадцать дней. Только оттуда отправим посыльного; эта связь – единственная, которая осталась у нас с остальным миром.
Впервые свалился с тяжелой болезнью в экспедиции на восьмитысячник, не могу ни спать, ни даже лежать. Боль усиливается с каждым днем. Фридл Мучлехнер вместе с Ангом Дордже поднялись со мной до вершины, а затем, после ужасной ночи на высоте 8000 метров, помогли мне спуститься. Иначе я наверняка остался бы там навсегда. При подъеме по северной стене по новому маршруту мы преодолевали серак за сераком, и боль вроде утихла. Но на спуске меня мучили кошмары. Боль дикая и галлюцинации. По обе стороны от нашего маршрута падал лед, поэтому обойти сложные участки было невозможно. У подножия стены навстречу вышли шерпы и повар с помощником, они взяли у меня рюкзак, и я поплелся в базовый лагерь уже налегке. Боль день ото дня становилась все нестерпимее, хуже всего приходилось по ночам. А ведь нам еще минимум две недели обратного пути. Лишь в Катманду я могу рассчитывать на медицинскую помощь. Но как добраться туда в таком состоянии? Можно было бы вертолетом, но некому его вызвать. Мы отрезаны от внешнего мира, связи не будет даже по пути в Катманду.
Мне крупно повезло! Врач-американец, которому я принес результаты анализа, сказал, что с такой кровью не живут. В печени обнаружен амебный абсцесс размером с кулак. Вероятно, я занес инфекцию по пути на гору, попив сырую воду. Отсюда и нарастающие боли, терзавшие меня все время на спуске.
Сейчас прохожу курс лечения и планирую остаться в Катманду, пока не пойду на поправку. Потом хочу поехать в Ладакх, в Индию, чтобы окончательно прийти в себя.
Что выйдет из первоначального плана пройти три восьмитысячника один за другим, пока не ясно. Отчасти потому, что Фридлу пора возвращаться. Его обмороженные руки необходимо лечить в Европе. Буря на спуске с Канченджанги нас обоих чуть не прикончила. Сам я ослаб до такой степени, что мы могли передвигаться только со скоростью улитки; и только Анг Дордже мог работать в полную силу. Он делал все, чтобы спасти нам жизнь.
Узнал о гибели Райнхарда Карла на Чо-Ойю, у подножия юго-восточной стены. Лавина сошла ночью, когда он был в палатке. Вместе с ним в восхождении участвовал Вольфганг Наирц, он получил травмы, но выжил. И вот теперь Лиз Хоули[54] просит меня сообщить о случившемся жене Райнхарда Карла. Это безумие! В глазах наших родителей, детей и возлюбленных наши поступки не просто эгоистичны, их нельзя ни оправдать, ни объяснить.
Четыре года назад Райнхард был с нами на Эвересте. Как единственному немцу в австрийской команде, ему поначалу пришлось несладко. Но он сумел приспособиться, не прогнувшись при этом под других. Он остался независимым альпинистом с критическими взглядами и желавшим не упустить шанс стать первым немцем, достигшим вершины. В связке с Освальдом Оэльцем ему это удалось, после чего они с Быком подружились. Помню, как я радовался за них, сознавая, что наверху побывал человек с особым взглядом на развитие альпинизма, которому были чужды казенные проявления товарищеских чувств, принятые среди членов альпийских клубов.
Это письмо отправляю с Сильвеном Сауданом[55] – альпинистом, участвовавшим во французской лыжной экспедиции и вынужденным вернуться в Европу из-за болезни.
На день раньше запланированного мы оказываемся на месте стоянки Урдокас и устраиваем носильщикам выходной. Одну из коз надо зарезать, затем раздадим пайки. За три дня отсюда можно добраться до базового лагеря Гашербрума, за два – до базового лагеря Броуд-Пика. Я сейчас понесу пять грузов с разделенной на пайки провизией, за счет чего во время «переезда» мы сможем идти быстрее.
Погода все еще неважная, почти каждый день встречается потерпевшая неудачу экспедиция, альпинисты идут вниз. Кажется, на Гашербруме три жертвы (американец и два австрийца), которые, видимо, погибли на большой высоте. Австрийцы поднялись на К2 до 7000 метров, на Броуд-Пик поднимаются целых две экспедиции, немецко-австрийская и польская. На Гашербруме II, к счастью, нет больше никого. На Гашербрум I восходит Гюнтер Штурм вместе с членами Немецкого альпийского союза, параллельно с командой Саудан/Валенсо. Мы хорошо ладим с обеими командами. Нам просто необходимы две недели хорошей погоды. Оба моих пакистанских участника совместной экспедиции, Шер Хан и Назир Сабир, хорошо работают и находятся в отличной физической форме. У меня тоже все хорошо, если не брать во внимание некоторые симптомы истощения. Больше ни на что не жалуюсь, акклиматизация проходит очень быстро.
Из-за большого количества экспедиций последние годы путь из Дассу в базовый лагерь стал гораздо удобнее, теперь по нему можно даже идти в трекинг.
Погода просто сказка! Вчера вечером ветер переменился, и, кажется, так оно и останется. Хотя мы только вчера были в долине Гашербрума (5900 метров), уже завтра, в четыре утра, мы приступим к штурму вершины: четыре дня на восхождение, два – на спуск. И все это без высотных носильщиков! Гюнтер Штурм со своей командой сумел подняться на Гашербрум I – мои поздравления! – и сейчас направляется домой. Так что мы втроем тут одни. Французы на другой стороне горы.
Снега очень много, ледопад весь в трещинах, но я чувствую себя уверенно. В связи с тем, что при восхождении по «классике» пропали два австрийца, нам не остается ничего другого, как продолжить подъем. Может, удастся найти их и оказать помощь.
Если эта попытка окажется успешной, то уже в середине августа я вернусь домой. Хотя после пяти месяцев, проведенных в Азии, Европа почти потеряла для меня свою привлекательность. Начинает возникать ощущение, что мой дом – Гималаи.
Вплоть до вчерашнего дня мы были на Гашербруме II. Восхождение оказалось не из легких из-за обильного снега, на третий и четвертый день добавились туман и метель, так что двигались мы в основном вслепую. Шер Хан, но в первую очередь, конечно, Назир Сабир очень выносливы и абсолютно автономны. Искусники.
Сначала мы с Фридлом Мучлехнером собирались взойти на Гашербрум II с юго-востока, двигаясь через Гашербрум-Ла на северо-запад, после чего пройти все три вершины Броуд-Пика (северную, центральную и главную) и спуститься по направлению к Конкордии. Но из-за обморожений, которые Фридл получил на Канченджанге, план стал неосуществимым. Поэтому пришлось менять стратегию. За это время я, к счастью, полностью восстановился, и теперь мы, с одной-единственной палаткой на троих, могли быстро совершить восхождение в альпийском стиле. На Гашербруме II только что пропали два австрийца, и кроме нас некому было им помочь. Так что втроем решили отправиться на поиски. Австрийцы поднялись по классическому маршруту, но так и не спустились.
В лагере II стояла палатка, в ней мы обнаружили дневник, из которого следовало, что пропавшие однозначно поднялись выше. Когда переходили вправо под скальной вершинной пирамидой на гребень, в скальной нише обнаружили одного из австрийцев: он замерз насмерть. Второго альпиниста рядом не нашли.
Выше по склону, на участке, где свежий снег был сметен ветром, удалось различить пару его следов – австриец явно двигался в сторону вершины. Но выяснить еще хоть что-то, увы, не получилось.
По возвращении в базовый лагерь мы упаковали вещи и отправились обратно вместе с немногочисленными помощниками – кухонной командой, сирдаром и носильщиком. На небе было полно перистых облаков, восьмитысячник окутал туман: надежды на то, что я поднимусь на него – третий за два месяца, – мало. Пока погода держится. Идет наверху снег или нет, не разобрать, но условия в целом благоприятные. Будь у нас точный прогноз погоды, было бы легче решить, выдвигаться сегодня или повременить. Во всех восхождениях на восьмитысячники мне приходилось полагаться исключительно на свое чутье и подниматься на свой страх и риск.
В 1970 году на Нанга-Парбат руководитель экспедиции предупредил о плохой погоде, пустив из базового лагеря красную ракету. Это был сигнал к моему блиц-восхождению, предпринимаемому в надежде обогнать надвигающуюся непогоду. К счастью, погода оставалась вполне сносной, по крайней мере, большую часть времени, иначе мне ни за что не удалось бы спуститься вместе с братом, у которого началась горная болезнь.
Восемь лет спустя непогода застала меня врасплох в ночь после штурма вершины. Я планировал переждать ее.
На Манаслу в абсолютно ясную погоду мы с Францем Йегером начали штурм вершины. Но на спуске я угодил в такую бурю, в которую попадать не доводилось: сплошная метель, плотный туман, стремительно сгущающаяся тьма. И вскоре я потерял ориентацию. Только благодаря хладнокровию я принял верное решение и смог добраться до палатки.
С Петером нам чрезвычайно повезло на Гашербруме I. Все пять дней стояла хорошая погода, если не считать непродолжительной метели.
Мои экспедиции проваливались не всегда из-за одной погоды. На Эвересте мы спустились в базовый лагерь, чтобы набраться сил после того, как чуть не погибли в буре, длившейся целый день.
На К2 на спуске опять была белая мгла, в верхней части так называемой Черной пирамиды. А обе попытки достичь вершины Шиша-Пангмы проходили в метель и туман, единственное, что мы могли противопоставить, – наше упорство.
Помылся, постригся, жду в радостном нетерпении – через час меня примет король.
Ханс Каммерландер и Михль Дахер вылетели в Луклу уже сегодня, где встретятся с Ангом Дордже. Если все пройдет гладко, завтра я к ним присоединюсь.
Погода скверная, дождь идет почти каждый день, лишь несколько экспедиций прошли выше базового лагеря. До сих пор!
Со вчерашнего дня мы здесь застряли. Снова пошел снег. Погонщики яков спустились в долину за сеном. До перевала Нангпа-Ла нам уже явно не добраться. Глубокий прошлогодний снег, а сверху слой нового снега, выпавшего за последние две недели.
Прямой маршрут с юга мы уже обнаружили. Но рассмотреть его в бинокль пока не представлялось возможным, поэтому как действовать, пока, к сожалению, не ясно. Как только погода наладится, двинемся дальше. Пока не все потеряно, мы еще акклиматизируемся.
Бутанец Онгди считает – мы встречались в Катманду, – что мне следовало получить разрешение на путешествие через всю территорию Бутана! Оцени идею: взять пару яков и двигаться с востока на запад вдоль Гималаев. Это кажется мне чуть ли не заманчивее, чем восхождение на восьмитысячники, которые постепенно становятся туристическими объектами.
Фрэнк Уэллс сейчас на Эвересте вместе с Диком Бассом[56] и несколькими десятками помощников. В этом году они намерены подняться на все семь вершин. Пока дела у них на Эвересте идут неважно, а о пирамиде Карстенз им можно забыть. В сентябре у них по плану, видимо, пик Винсон, на который хотел бы подняться и я. Я уже отправил письменный запрос, чтобы узнать, во сколько это обойдется.
В этот раз у меня с собой не так много книг – и как назло, сегодня такой сильный снегопад. Значит, будет еще больше времени, чтобы писать письма.
Вот уже два дня мы стоим лагерем у подножия Нангпа-Ла. Снег валил так часто и так сильно, что яки насилу досюда добрались. Частенько они проваливались в снег по самое брюхо.
Как разведаем местность (до Нангпа-Ла всего день пути!), хотим рискнуть и подняться отсюда в альпийском стиле. Несколько дней назад на южной стене Манаслу случилась трагедия: югославов накрыла лавина. Новости о других экспедициях до нас не дошли. Апрель с его обильными снегами явно заставит большинство из них задержаться в базовых лагерях. Мы установили лагерь под священной горой, которая по форме напоминает лошадиную голову. Дордже, разумеется, ревностно следит, чтобы в огонь не попадал мусор, чтобы мусор нигде не скапливался, а также – чтобы все молились.
Добраться сюда получилось не быстро, поэтому все успели хорошо акклиматизироваться, я прилежно веду дневник. Гьялцен, наш художник, уже вернулся и пишет картины об экспедиции.
После возвращения с Чо-Ойю нас пригласил в гости Анг Дордже, как это было и на старте. Все трое – Ханс Каммерландер, Михль Дахер и я – побывали на вершине. На этот раз без остановок, начав поход к горе из Намче и спустившись обратно туда же.
Прошлой зимой все было совсем иначе. Наша экспедиция «в стиле барокко», сопровождаемая художниками, поэтами и дамами, никуда не спешила: минуя деревни и высокогорные луга, мы неторопливо прошли до начала юго-восточной стены, хорошо акклиматизировавшиеся и полные энтузиазма.
Установка трех высотных лагерей также прошла стремительно, однако в довершение к трудностям маршрута пришлось иметь дело с собственным страхом. Мы с Хансом намеревались штурмовать вершину. Но пусть участок и не был крутым, в мульде под гребнем было столько снега, что мы медлили. И чем больше ждали, тем крепче задумывались. Северо-западным ветром, который зимой постоянно дует в районе Кхумбу, намело слишком много снега на наш предполагаемый маршрут, вероятность схода лавин была очень велика. Не удалось бы ни обеспечить страховку, ни удержаться на склоне, если бы один из нас спустил лавину. Так что мы отступили.
Теперь, спустя полгода, мы вернулись к горе и успешно совершили восхождение в альпийском стиле. Трудности были только с организацией поездки, потому что наше разрешение не распространялось на пересечение границы с Тибетом.
В Катманду нас предупредили, что на Нангпа-Ла – некогда оживленном перевале между Тингри и Таме – устраивают проверки китайские пограничники. Но на спуске мы обнаружили, что никакого пограничного контроля там нет[57].
Подниматься на Чо-Ойю с северо-запада легко. В нижней части есть несколько вариантов подъема, выше маршрут ведет через пологий участок гребня и горизонтальные снежные поля. Трудоемкой была лишь работа на маршруте, да и еще на вершинном плато – мы долго шли по застругам, пока наконец не оказались в наивысшей точке. Теперь окончательно убедился, что мне по силам подняться на все четырнадцать восьмитысячников, раз уж справился с четырьмя за год. Для завершения проекта остается еще четыре.
Дорогие мои,
удивительные тут места! Передо мной – западная стена Гашербрума IV, слева от нее Броуд-Пик, а еще левее – К2. Вдобавок пик Митре, а также Чоголиза… И только оба Гашербрума не видны, их вершины скрыты за другими горами.
Мало откуда в Каракоруме и Гималаях открывается подобный обзор! Фантастическая панорама на все 360°. У каждой вершины свой характер, у каждой горы своя неповторимая форма. Здесь же огромные ледяные потоки Балторо, Абруцци, Годвин-Остен с цепочками из черных камней выглядят, словно скоростные автомагистрали.
Мы с Хансом Каммерландером снова в пути, и оба мы пребываем в уверенности, что нам удастся осуществить нашу затею – траверс Гашербрумов I и II. Несмотря на то, что в начале года мы потерпели неудачу на Дхаулагири по классическому маршруту, – слишком много было снега на восточном гребне, решаемся на совершение нового достижения в альпинизме. Без обработки маршрута, без помощи носильщиков, без установки лагерей мы собираемся не просто взойти на два восьмитысячника, но подняться и спуститься по четырем различным маршрутам.
Когда доберемся до базового лагеря, участники других экспедиций должны будут уже уйти с Гашербрумов, поэтому мы будем предоставлены самим себе: без проложенного пути, без разметки и без поддержки со стороны товарищей.
Такие экстремальные восхождения – подъем, равно как и спуск на пять километров, а в целом порядка двадцати километров – возможны только на пару с Хансом. Он на двенадцать лет моложе и обладает отличным альпинистским чутьем, а его физическая форма феноменальна.
Также с нами отправился режиссер Вернер Херцог вместе с небольшой съемочной группой; он хочет снять документальный фильм об этой экспедиции. Но это не так-то просто, ведь мы с Хансом полностью сосредоточены на восхождении. Вернер относится с пониманием и не нарушает нашего распорядка. Даже наоборот, он всячески поощряет то, что мы всецело поглощены делом и не обращаем на него внимания. Потребовалось десять лет и бесконечное множество шагов вперед, чтобы оказаться в этой итоговой, но не финальной точке развития: в 1975-м с Петером Хабелером было совершено первое восхождение на восьмитысячник в альпийском стиле (Гашербрум I); в 1978-м был Эверест без искусственного кислорода с Петером же, сразу после этого – соло на Нанга-Парбат. Наш теперешний эксперимент должен отодвинуть дальше границы возможного. При условии, что все получится.
Сегодня возникли проблемы. Здесь нет воды. Мы установили лагерь на высоте 3400 метров под перевалом Туло Багин, куда собираемся подняться завтра. Тридцать лет назад и более носильщики всего за один день проделывали путь снизу до высокогорного пастбища, отделяющего долину Кали-Гандаки от долины Миристи. В экспедициях последних лет вошло в привычку устанавливать здесь, на краю леса, промежуточный лагерь. Место сказочно красивое: вокруг высоченные сосны и цветущие рододендроны, луг усеян примулами, а еще здесь встречаются огромные кусты волчеягодника. Все цветет и пахнет, даже когда на Дхаулагири идет снег.
Мы отправили пару носильщиков выше по склону набрать снега. В крайнем случае я вытерпел бы целую ночь без питья, но остальные, в том числе мучимые жаждой носильщики, не смогут. В общем, ночь будет не из приятных.
Утром предстоит переход по самому сложному участку пути. По крутым скалистым склонам и кое-где по заснеженным оврагам мы должны выйти на Туло Багин, там располагается пастбище, которое используется только в летние месяцы. Несколько тысяч овец и коз пасутся там в муссон. Пройдя через пастбище, мы спустимся к реке Миристи, где есть горизонтальные участки под палатки и вода.
Четверых моих спутников «наша стена» интересует больше, чем что-либо на свете. Ханс Каммерландер взял на себя обязанности доктора. Райнхард Патшайдер и Люгги Ризер делают все, что им говорят, как послушные школьники. Хотя Райнхард всегда готов помочь, энергичен и обладает практической хваткой, он ведет себя скромно, а вот Люгги только и знает, что балагурит. Вероятно, чтобы побороть свой страх.
Трудно испытывать радость при восхождении по сложной стене такой высокой горы – слишком много поводов для тревоги. На пределе возможностей не очень удается наслаждаться. Райнхард Шистл – единственный, кто полностью спокоен.
Дорогая Сабина!
Сегодня ночью мне снились сбивчивые сны, как бывает часто, когда я нахожусь здесь наверху вдали от всех. При длительном пребывании на большой высоте в этом нет ничего необычного. Сновидения меняются, становятся более яркими. Мне снилось, что у тебя получилось спуститься и ты снова уверенно зажила своей привычной жизнью.
Вчера у подножия стены мы установили первый высотный лагерь на 5100 метров – на краю вздыбившегося разлома ледника, в месте, надежно защищенном от лавин, которые частенько сходят по правой стороне стены. Чем дольше я здесь нахожусь, тем прекраснее мне кажется эта стена. Маршрут, который я впервые наметил в 1977-м, находясь на Дхаулагири, логичен, учитывает особенности рельефа. И при этом не опасен. Только если на среднем участке стены выпадет снег, следовало бы опасаться, что лавины сделают дальнейший подъем и спуск невозможным.
Завтра, только если позволит погода, мы собираемся разделиться, чтобы поработать на маршрутах подъема и спуска. Мы с Хансом пойдем маршрутом Эрцога 1950 года до отметки 6000 метров, чтобы наметить предполагаемый спуск по «классике». Обе девушки, Рут и Бригитте, намерены сопровождать нас до кромки ледника.
Остальные три члена команды пойдут в направлении лагеря II и провесят веревки на нижнем участке стены. Миновав серак, мы рискнем приступить к восхождению в альпийском стиле. Спускаться будем, вероятнее всего, по северному ребру (как Эрцог в 1950-м).
Рут здесь нравится, она наловчилась перекидываться шутками с шерпами и освоилась в бытовом плане. Единственный, кто ощущается в экспедиции инородным телом, – радиожурналист, который болтает без остановки и не особо понимает, что творится у нас в душе. А так команда подобралась сбалансированная и дружная.
Над палатками натянуты три гирлянды с молитвенными флажками. Кухня компактно расположилась на двух уровнях между двумя массивными скалистыми глыбами, палатки сагибов стоят вокруг, будто их в случайном порядке рассыпали по дну долины. Ощущение, будто мы стоим тут лагерем уже несколько лет. Это мое место: много солнца, тишина и повсюду зелень, дух захватывает. По утрам меня чаще всего будит птичье пение, или по дуновению ветра, не вылезая из палатки, понимаю, что погода будет хорошей. Повар Анг Ками старается кормить нас лучшим, что можно приготовить из его ограниченных запасов. Единственный недостаток – нехватка пресной воды.
Шерпы добывают воду на морене примерно в десяти минутах ходьбы отсюда. Но ледниковая вода есть ледниковая вода. Через какое-то время чай на ней невозможно пить, не добавляя рома.
Хватит ли терпения дождаться момента, когда такие экспедиции, в ходе которых расходуются колоссальные силы на восхождения, которых жаждешь и боишься одновременно, перестанут быть для меня значимыми? Не знаю, когда перестану выходить за пределы своих возможностей в горах и начну испытывать себя в чем-то другом. Несколько лет точно – усталости я пока не ощущаю, но замечаю сдвиги интересов и мечтаний. Сегодня пока намерен делать это так, как всегда мечтал, прокладывая новые маршруты и переживая экстремальные приключения на восьмитысячной высоте. А завтра буду искать новую мечту в дали и тиши. Может, в Тибете, а может, в замке Юваль…
На стене Аннапурны было прекрасно – интересно, когда удастся повторить нечто подобное. Аннапурну можно, безусловно, причислить к самым дерзким моим восхождениям. Стена оказалась опаснее, чем я предполагал. Ее крутизна от пятидесяти до девяноста градусов, маршрут начинается слева снизу и уходит направо вверх по гребню к вершине. Прибавь к этому ужасную бурю и легкие обморожения. Фотографировать было почти невозможно, все силы уходили на подъем при сильном ветре.
А потом еще Райнхард сорвался во время второй попытки штурма: он всегда рвется вперед, но при этом слишком часто рискует[58]. Завтра на очереди будет Дхаулагири! Наша экспедиция самая маленькая из всех, какие пытались подняться на восьмитысячник: три носильщика, посыльный, шерпа, повар, офицер связи и два альпиниста – Ханс и я.
Планируется, что восхождение и спуск обратно к Кали-Гандаки займет не меньше недели. Говорю планируется, потому что знаю, как часто Дхаулагири отбрасывала меня назад.
В эту минуту на долину Кали-Гандаки снова опускается туман. Вершины скрыты в облаках, на поросших лесом холмах лежит снег.
Здесь, в самом глубоком ущелье в мире, мы с Хансом Каммерландером готовимся совершить восхождение на второй по счету восьмитысячник за несколько недель.
Перед этим мы прошли по северо-западной стене Аннапурны. Спустившись в базовый лагерь, я сразу же отправил одного из носильщиков вниз с поручением добыть в Катманду разрешение на Дхаулагири. Сотрудники Министерства туризма заверили меня, что я смогу рассчитывать на разрешение, если на горе не будет других экспедиций. На всякий случай я заранее оплатил его. Подъем на Аннапурну был не из легких: вогнутый склон почти 4000 метров высотой, длинный вершинный гребень, а на спуске нам постоянно приходилось иметь дело с лавинами. Ночь в лагере была кошмарной. Если бы Райнхард Патшайдер периодически не откапывал наши палатки, мы бы задохнулись. По возвращении в базовый лагерь я мог наблюдать за восхождением других участников экспедиции – обоих Райнхардов (Патшайдера и Шистла), а также Даршано (Люгги Ризер) и ждал, пока они завершат спуск и окажутся в безопасности. Им не так повезло с погодой, как нам с Хансом, зато ветра было гораздо меньше. Нас же чуть не сдуло с вершины.
Спуск в долину был длинным и тяжелым, что, впрочем, не повлияло на мою решимость сразу же снова отправиться в путь. Ханс поначалу немного колебался, но потом энтузиазм к нему вернулся! С отметки около 2000 метров мы планируем тут же, не отдыхая, начать восхождение на очередной восьмитысячник: два дня на переход до базового лагеря, три дня на штурм вершины, спуск, и еще два дня – спуск в долину Кали-Гандаки. Это если погода позволит осуществить задуманное. Столь малые сроки возможны только потому, что мы оба превосходно акклиматизировались и подготовлены физически. Кроме того, нас окрыляет успех восхождения по сложной стене Аннапурны. Ведь не в последнюю очередь именно эти свершения на высочайших горах планеты – взойти первым, взойти сразу на несколько пиков, сделать траверс и так далее – являются вызовами. Логически понимать это нет необходимости, достаточно понять нашу мотивацию.
Переход из базового лагеря на Макалу к Лхоцзе получился совсем не таким, как планировалось. После восхождения – на вершину поднялись Ханс Каммерландер, Фридл Мутчлехнер и я – мы вернулись в базовый лагерь и прошли через высокогорные пастбища и перевал Шиптон Ла вниз, к деревням у подножия Гималаев. Конечно, мы могли бы перебраться через перевалы повыше, напрямую к верхней части долины Кхумбу, но было бы слишком рискованно: нас могли задержать снегопад или заблудившиеся носильщики. Поэтому решили спуститься пониже и сделать короткий перелет до Луклы на вертолете.
Мы хорошо акклиматизированы и горим желанием начать. На Эвересте работает международная экспедиция, и нам разрешили воспользоваться обработанным ею маршрутом. Маршрут подъема до лагеря III один, проблему представляет ледопад Кхумбу. Чтобы обезопасить его, нам не хватит ни сил, ни ресурсов, ни времени. Мы спешим, опаздывать нельзя. До того как эверестовская экспедиция начнет снимать свои веревки на ледопаде, мы должны подняться на вершину.
Разумеется, такой подход мне не очень по вкусу, я предпочел бы идти по другому, неподготовленному маршруту. На Макалу было как раз наоборот. Там мы шли впереди, а другие пользовались результатами нашей работы, и мы были не против. Теперь на Лхоцзе наша очередь получать выгоду из труда других. На южной стене, на которую я уже пытался подняться в 1975-м, втроем у нас не было ни единого шанса; никак иначе, кроме как по обработанному классическому маршруту, на Лхоцзе быстро не взойти. В 1980 году после окончания муссона я пытался штурмовать вершину в одиночку. Но риск оказался слишком большим, и я отказался от этой затеи. Шерпам тем не менее заплатил, ведь они следили, чтобы путь по ледопаду был обработан.
Сейчас самое время поспешить! Не только потому, что обстоятельства для штурма складываются удачно, но еще и потому, что могу завершить проект, который не отпускает меня с 1982 года: подняться на все четырнадцать восьмитысячников!
Дело в том, что с прошлого лета я уже вынашиваю новую идею, в которую хочу вложить время, средства и энтузиазм. Точно так же, как раньше стал заниматься скалолазанием, а затем высотным альпинизмом.
Я решил дальше двигаться не по вертикали, а по горизонтали, бросив вызов бесконечности. Речь идет о путешествии из Кхама в Восточном Тибете в Лхасу по высокогорным перевалам, вдоль северного подножия Гималаев. Восьмитысячники перестали значить то, что значили прежде, перестали быть и загадкой, и заветной целью. Когда сразу несколько альпинистских групп толпятся на одном маршруте, то о поиске маршрута, уединении и свободе речь уже не идет. Следовательно, теряется именно то, что когда-то придавало особую прелесть экспедициям на восьмитысячники: когда ты один на один с природой.
Вскоре мы стартуем из Луклы и уже через пару дней должны установить базовый лагерь, чтобы успеть воспользоваться последним шансом.
Дорогой Кристоф,
пропылившийся и отощавший, я брожу по Лхасе в поисках отеля. Только что вернулся из Кхама, где снова выслеживал йети. Теперь очевидно, что чудище, которое мы в Европе знаем под названием йети, это мифическое существо, которое в Тибете называют по-разному. В Кхаме, например, рассказывая легенду о йети, говорят о хемо.
Этот хемо является для местных частью обоих миров: и реального, и мифического. Он обитает в горах, на северных склонах Гималаев. Испокон веков. В этих краях только леса и скалы, над ними сверкающие фирновые поля и далекие вершины. Радость жизни, надежда, любопытство и страх подпитывают воображение людей здесь вот уже много веков. Легенды, которые родились и передавались из поколения в поколение, давно стали частью реальности. Равно как и пейзажи, среди которых они живут, обычаи и способы производства, духи и божества. Такой же частью является и гималайский медведь, даже несмотря на то, что подавляющее большинство тибетцев его не видели. Им рассказали о нем, и люди передавали эти рассказы дальше, хотя чудовище из легенды существует только в их воображении. В мире, где горы, луга, яки, реальность и выдумка причудливо сплетаются, йети благодаря общему языку до сих пор живет, принадлежит к повседневному быту и местной культуре.
Только после того как эта легенда, вырванная из контекста и толком не осмысленная, стала известна на Западе, ей пришел конец. Потому что она не встретила отклика в современных развитых странах, ей не нашлось места в мире, где все разложено по полочкам, а ценность определяется функциональностью. На Западе таких легенд нет. А вот в Кхаме или в Балтистане она живет. Присутствие йети чувствуется на высочайших гималайских перевалах. Ведь яки нет-нет и пропадают! А мясо находят-таки потом где-то зарытым в землю! И ведь обнаруживается, что кто-то снова и снова разоряет поля! Неважно, реальный это медведь или мифический хемо. В тибетских легендах, пересказанных невесть сколько раз, тот, кого мы называем йети, нашел себе надежное пристанище.
Намче-Базар, центр региона Кхумбу, не тянет даже на захудалую деревушку. Здесь нет ни школы, ни больницы. Лишь два десятка каменных домов с крышами из кровельного железа расположены амфитеатром, среди них картофельные поля и площадки для кемпинга. Остались еще несколько традиционных двухэтажных домов шерпов: внизу держат скот, наверху живут люди. Их крыши покрыты дранкой.
Мы остановились в Himalayan Lodge и чаще всего сидим на кухне, где хозяйка – невестка нашего сирдара Пасанга – кормит грудью двух своих детей и одновременно готовит еду для множества туристов-походников, которые заглядывают сюда, чтобы перекусить парой чапати с яйцом или супом-лапшой.
Почти никто не обращает внимания на прибытие нашей экспедиции. Здесь большой поток альпинистов, и с каждым годом он растет. Только если кто-то погибает под лавиной или срывается на восхождении, это становится предметом разговоров у местных. Частенько такие пересуды сопровождаются жестами, из которых недвусмысленно следует, что мы – непрошеные гости в этом священном царстве гор. Сколько тысяч чужаков стекаются сюда ежегодно? Трудно упомнить даже тех, кто не вернулся с горы.
«Погибнуть в горах здесь обычное дело. Даже о героических достижениях соотечественников местные рассказывают без приукрашиваний: шерпа Сунгдар, к примеру, пять раз восходил на Эверест, а разбился насмерть, упав пьяным с моста».
Ближе к вечеру на кухне появляется Джигме – шерпа, с которым я познакомился в 1980 году, когда собирался взойти на Лхоцзе с запада в одиночку. Джигме смеется, сощурив маленькие глазки, когда я спрашиваю, чем он сейчас занимается. «Яков пасу, – отвечает он. – Это куда безопаснее, чем таскать грузы через ледопад Кхумбу или поднимать рюкзаки сагибов по южной стене Лхоцзе».
«На эту стену не подняться слева, и справа ее тоже не пройти, – втолковывает нам Кшиштоф Велицкий[59]. – Оба гребня, ведущие к вершине Лхоцзе, разорваны, идти по ним очень-очень сложно. По этой стене можно подняться только по центру, но тот, кому это удастся и кто окажется на высоте 7000 метров, еще ничего не достиг, совершенно ничего. Трудности начинаются только с отметки 7500 метров и заканчиваются только на вершине. Так что неважно, как мы доберемся до 7500 метров, важно, что мы будем делать дальше».
Никто из нас не думает, что здесь можно взойти в альпийском стиле. Мнение Артура Хайзера[60] на этот счет: «Альпийский стиль на восьмитысячниках, как мне кажется, переоценен. Я адаптирую собственный стиль восхождения к сложности, высоте и опасностям конкретной стены. Какие вообще стены в Гималаях были пройдены в чисто альпийском стиле? Без предварительной разведки? Без организации складов на маршруте? Без носильщиков? Такую стену, как южная стена Лхоцзе, в наше время невозможно пройти в альпийском стиле».
Тут он, конечно, прав; а Кристоф Профит добавляет: «Если и навешивать перила, то на маршруте югославов или на ребре по центру. Путь с правой стороны – обходной, там можно справиться и без перил. Я же пришел сюда, чтобы сделать что-то новое, а не любой ценой достичь вершины. Если по прямой не получается, следует отступить». Однако позднее он сказал по-другому: «Так или иначе, я не хочу подняться на вершину в одиночку и по своему маршруту. Я хочу подняться вместе со всеми. Я не ищу конкурентов».[61]
Райнхольд Месснер и его тень, пустыня Сахара.