«Я сделаю все возможное, чтобы положить Нанга к твоим ногам»
Ваше высокопревосходительство!
По завершении нашего путешествия по Центральной Индии считаем почетной обязанностью сообщить Вам некоторые сведения о нем, но прежде всего с глубокой благодарностью должны отметить значение и ценность Ваших рекомендательных писем. Благодаря Вашему живейшему участию нас повсюду принимали с большим радушием, и все без исключения чиновники содействовали решительно во всем, чтобы помочь исследованиям. Вас здесь знают и уважают, как, впрочем, и везде; нередко местные жители в городах удивляли тем, что подробно расспрашивали о Вас, узнав, что мы из Германии.
Мы решили отправить королю отчет о путешествии (за исключением первого и последнего предложения его, вероятно, примут и в Географическом обществе), а также официальное донесение индийскому правительству. В связи с этим просим Вас сообщить Академии некоторые сведения из части III А, касающейся научных наблюдений явления вечерней и утренней зари, а также по возможности кое-что из части IV. Уверены, доктор Рат или доктор Эвальд не откажут в любезности перевести эти отрывки. Ввиду множества интереснейших объектов для ежедневного изучения мы не имели возможности осуществить перевод самостоятельно.
В части III А вы найдете разнообразные, хотя страдающие неполнотой, почти всегда неизбежной в пути, наблюдения касательно вечерней зари, которые мы вели, руководствуясь Вашим советом. (Мы также наблюдали альпийское сияние[5], наряду с длительным свечением снега по ночам, которые в районе Дарджилинга – Канченджанги сопоставимы с тем, что наблюдаются в Альпах. В скором времени я отправлю Вам еще несколько строк, посвященных этой теме).
Когда эти краткие заметки окажутся в распоряжении Академии, хотели бы попросить, надеясь, что Вы простите эту череду почти неприличных просьб, направить первую часть профессору Поггендорфу для его научного журнала «Анналы физики», а вторую – Геологическому обществу.
Мы были приятнейшим образом удивлены, получив деньги от Его Величества. Пользуясь случаем, хотим еще раз выразить королю глубочайшую признательность. Эти средства очень кстати, так как во многом именно от них зависят наши шансы добраться до Сиккима и Канченджанги.
Планы следующие: оба моих брата намереваются за лето осмотреть сначала Кумаон и Гархвал, а затем, ближе к концу лета, по возможности пройти по перевалам через западную границу Непала и направиться в Катманду. Заключительный этап путешествия пока точно не определен, однако стараниями индийских колониальных властей непальскому правительству уже отправлены надлежащие запросы.
Сам я с 5 апреля нахожусь в Дарджилинге и буду пытаться отсюда попасть в Сикким. На первый запрос правительства раджа Сиккима ответил категорическим отказом. Тем не менее я пытаюсь через суперинтенданта Дарджилинга доктора Кэмпбелла добиться разрешения отправиться прямиком к подножию Канченджанги.
Однако мне уже намекнули, что не обойтись без крупных подарков подданным раджи, а на деле – самому радже (прошу не сообщать этого никому, пока все не придет к счастливому завершению) на сумму около 2 тысяч рупий – по 20 серебряных грошей за рупию, чтобы беспрепятственно перемещаться всюду[6]. На это в первую очередь пойдут средства, полученные от короля. К сожалению, вследствие вышеописанного в ближайшем будущем придется вновь обратиться в Берлин с просьбой прислать денег. И на этот раз мы надеемся на Ваше милостивое содействие.
Наши коллекции состоят преимущественно из образцов горных пород и окаменелостей, также собраны образцы речной и родниковой воды в районах Индии, по которым мы проходили. Эти образцы хранятся в стеклянных колбах, как следует запечатанных, что, стоит надеяться, сохранит их для последующего анализа. Среди этнографических материалов особого упоминания заслуживают, пожалуй, гипсовые слепки лиц, а также фотографии. Все, что удалось собрать до сегодняшнего дня, находится в бюро генерального инспектора в Калькутте и позже будет отправлено с материалами из Гималаев в Европу.
Хочется верить, что даже так далеко от дома мы можем рассчитывать на Вашу поддержку и участие, которые с момента наших первых шагов в науке были огромной опорой и навсегда останутся лучшим воспоминанием в нашей жизни. Осмелюсь добавить, что будем очень рады получить в ответ хотя бы несколько строк, написанных Вашей рукой.
(Адрес бюро генерального инспектора в Калькутте)
С выражением безграничного почтения и уважения Вашему превосходительству, благодарный и преданный вам Герман Шлагинтвейт
Ваше превосходительство!
Недавно нам с Германом удалось продолжить наблюдения, мы прошли по особенно интересному маршруту через горы Куньлуня в Эльши, столицу Хотана[7].
Насколько нам известно, еще ни один европеец не отваживался пересечь границу между Ладакхом и Туркестаном. Это обстоятельство, вероятно, в большей степени, чем даже наши приготовления, которые велись в атмосфере строжайшей секретности в Лехе, способствовали тому, что путешествие состоялось.
В дополнение к отчету, нижайше предоставляемому Его Величеству, прилагаем также перечень некоторых результатов. Надеемся, что хотя бы по форме этот список не будет сочтен неподобающим, поэтому, возможно, при Вашем любезном содействии его можно отправить в берлинскую и парижскую Академии (британскому Королевскому обществу наши отчеты всегда поступают от полковника Сайкса).
Мы прекрасно понимаем, насколько неполным выглядит данный отчет. Надеемся, что к нему отнесутся со снисхождением, особенно Ваше превосходительство.
Нам посчастливилось так часто получать Ваши бесценные наставления, что невольно переживаем, что пока из-за нехватки времени присылаем столь краткие сообщения общего характера.
С самым искренним поклоном от Германа, с глубочайшим почтением и безграничным уважением к Вашему превосходительству, благодарный и преданный вам Роберт Шлагинтвейт
Его превосходительству господину барону фон Гумбольдту и проч. и проч.
P. S. Примите искреннейшую благодарность за теплый прием, которого удостоился у Вас наш брат Эмиль; все, что он пишет об этом, радует нас еще и потому, что живейшим образом напоминает о золотом времени, когда мы сами имели счастье познакомиться с Вашим превосходительством.
Ваше превосходительство!
С превеликой радостью прочитали в недавнем письме от нашего брата Эмиля, что отчеты, в которых мы время от времени излагаем ход научных изысканий в Индии, были приняты Вами с тем же искренним интересом, что и прежде.
Мы признательны Вам за постоянную мотивацию и наставления, помним о них и руководствуемся ими в работе и заботимся о том, чтобы результаты нашего труда были достойными Вашего внимания. Мы с Робертом обобщили наблюдения, сделанные в Куньлуне, в отчете, отправленном из Леха в конце сентября, – сейчас он уже должен прибыть в Берлин. Настоящим письмом отправляем отчет Адольфа, который обследовал горы Куньлуня западнее Хотана.
На зиму у нас следующие планы. Адольф отправится в Пешавар, затем, путешествуя вдоль Инда, доберется до Карачи, потом до Бомбея. Роберт попадет в Бомбей по более южному маршруту – через Мултан, Синд и Гуджарат. Сам я собираюсь в Лахор и Патну, оттуда, как, кажется, уже окончательно решено, в Катманду. Из Непала отправлюсь в Калькутту.
Благодаря удачному стечению обстоятельств мы почти все время шли разными маршрутами. Надеемся дополнить исследования в Индии достаточным количеством наблюдений, чтобы с наступлением летней жары начать приготовления к отъезду.
На полноту, как мне кажется, претендуют и наши геологические, геоботанические, зоологические и этнографические коллекции. В марте и апреле 1856 года мы отослали 210 больших ящиков в штаб-квартиру Ост-Индской компании, после чего к ним прибавилось еще 109 ящиков с коллекциями этого года. Все образцы продублированы, и я надеюсь, нам удастся передать через совет директоров компании большую часть объектов для Пруссии.
Единственное, что может несколько задержать наш отъезд, – расчеты с местными властями. Благодаря личным договоренностям с партнерами в Бомбее и Калькутте и авансам местного правительства с обязательством расплатиться позднее мы смогли, не теряя времени, объездить все районы Индии и покрыть расходы, понесенные при сборе коллекций. Однако пока мы не расплатились с партнерами в Калькутте за бóльшую часть внутренних перевозок. Существенную статью расходов составили траты на палатки, прислугу, лошадей и, прежде всего, носильщиков (кули) – здесь на все это уходит немало средств, особенно если постоянно перемещаешься по стране. Поездки в граничащие с Индией районы Тибета и Туркестана также были сопряжены с большими расходами, которые мы вряд ли сможем переложить на индийское правительство.
В письмах Эмиля мы находили много подтверждений тому, что Вы часто вспоминали о нас в этой связи и со свойственной Вам участливостью выражали желание поддержать наши изыскания. И пусть сейчас мы обеспечены необходимыми средствами, все же мы не ожидали, что расходы в целом настолько возрастут. С Вашего позволения вынуждены обратиться с пожеланием, что посредством Вашего деятельного участия о нашем положении станет известно Его Величеству.
За время пребывания в Индии мы получили от Его Величества, помимо 80 фунтов на теодолиты, дополнительные 100 фунтов в конце 1854 года в Мадрасе, хотя Вы сообщали, что в начале нашего путешествия король распорядился выдавать по 3 тысячи талеров ежегодно.
Очевидно, что постоянные разъезды сильно затрудняют присылку средств, поэтому были бы очень рады, если бы деньги пришли, пока мы находимся в Калькутте и не уехали из Индии.
Скорее всего, стоит направить аккредитивное письмо прусскому послу, в соответствии с которым он смог бы выдавать нам средства на покрытие расходов по выставленным счетам в Индии.
Мистер Килборн – прусский консул – пребывает в Калькутте. С момента нашего приезда он принимал активное участие в организации путешествий и делал все возможное, чтобы наша работа продвигалась, в том числе занимался отправкой посылок, корреспонденции и проч. Он наверняка возьмется помочь уладить эти вопросы, в том числе и потому, что это входит в его обязанности. Таким образом, предложение, которое мы просим Вас передать Его Величеству, состоит в следующем:
посредством письма из Министерства торговли или Министерства иностранных дел наделить господина Килборна полномочиями, позволяющими ему выплатить сумму от 18 до 20 тысяч талеров (в которую, разумеется, входят те ежегодные 3 тысячи талеров от Его Величества), чтобы покрыть наши расходы в Индии. Стоит направить это сообщение консулу напрямую из Берлина, минуя генерального консула в Лондоне и штаб-квартиру Ост-Индской компании. Индийские власти в этом отношении обнаруживают чрезвычайную чувствительность, в чем мы убедились по опыту получения 80 фунтов за оборудование, посланное нам при содействии господина Хебелера. Кроме того, в местной прессе уже неоднократно отмечалось, что мы не англичане. Совсем недавно во всех газетах печаталась масса нелепостей о «наших возможных встречах с российскими агентами в Туркестане». Пересылка средств из Пруссии через индийские власти вызовет, таким образом, лишние затруднения.
Необходимо извиниться за то, что сумма, о которой мы осмелились просить, настолько велика. Однако расходы почти всегда нужно умножать на три из-за количества маршрутов, а путешествие длилось без малого три года. Мы сумели преодолеть значительные по индийским меркам расстояния за сравнительно небольшой отрезок времени, но это получилось исключительно благодаря тому, что задействовались все доступные средства передвижения и коммуникации. На днях мы подсчитали, что в сумме путь, проделанный нами по Индии и Гималаям, то есть из Бомбея в Мадрас и Калькутту, из Садии на излучине реки Дихинг в Ассаме до Тируччираппалли на юге Индии и из Бенгалии до самой дальней точки на северо-западе Тибета и Туркестана, превышает 24 тысячи километров.
Есть еще одно обстоятельство, достойное упоминания в контексте извинений за приведенную сумму, – гораздо легче отправить большую часть наших коллекций в Берлин, если оплатить доставку напрямую, а не через индийское правительство, с которым придется рассчитываться. Письма из Берлина в Калькутту обычно идут около полутора месяцев. Если с Вашей помощью удастся послать письмо из министерства быстрее, прусский консул получит разрешение вовремя. Сообщаем о расходах так поздно, поскольку только сейчас нашли возможность подсчитать их полностью. Траты составили в среднем по 1 тысяче рупий (1 рупия – 2/3 талера) в месяц на каждого, а суммарно с октября 1854 года по начало 1857 года – более 70 тысяч рупий на троих. Тщательно и подробно расписать эти расходы не представляется возможным.
Единственное, что дает нам надежду рассчитывать на прощение, это искреннейшее участие, которое Вы всегда проявляли в ходе наших исследований и путешествий по Индии.
Оба моих брата, равно как и я сам, через несколько дней выезжаем из Равалпинди. Наилучший способ связи остается через Калькутту, через консула Килборна, эсквайра.
С безграничным почтением и уважением к Вашему превосходительству, благодарный и преданный Вам Герман Шлагинтвейт
Ваше превосходительство!
Исполненный тревожных сомнений, состоится ли путешествие в Непал, о котором я, пожалуй, даже слишком уверенно упоминал в предыдущем письме, я прибыл на станцию Патна, проехав Лахор, Джелам, Лудхиану, Дели и Агру. В Патне я получил письмо от непальских властей, гласившее, что и мне, и моим доверенным лицам – наблюдателям и коллекционерам – разрешается въезд в страну.
В одном из писем Его Величеству я обобщил проведенные наблюдения и также упомянул, что мне позволено пользоваться гораздо большей свободой передвижения по Центральному Непалу, чем можно было надеяться, а также разрешено применять оборудование для наблюдений[8]. Примерно в начале мая я планирую покинуть Индию и совсем скоро буду иметь удовольствие лично представить Вам результаты исследований.
В Патне, перед самым отъездом в Непал, я получил письмо прусского консула вместе с 3 тысячами талеров от короля, за что передаю Его Величеству нашу глубокую благодарность.
Учитывая, какое искреннее участие Вы проявляете по отношению к нам, не осмелюсь повторить сумму, о которой писал в предыдущем письме и в которой мы нуждаемся для покрытия наших расходов в Индии. Адольф планирует остаться в Индии еще на несколько месяцев для исследования области в Гималаях между Кангрой[9] и Кашмиром, где ни один из нас еще не бывал[10]. Он сможет решить все финансовые вопросы даже после нашего с Робертом отъезда.
Повторно выражая глубокую благодарность и искреннейшее почтение и уважение, Ваш Герман Шлагинтвейт.
Адресовать Адольфу А. Килборну, эсквайру, прусскому консулу в Калькутте
В путешествии из Равалпинди в Барамулу мы на редкость хорошо провели время. Ехали в тонгах – странных, маленьких и низеньких, но вместе с тем великолепно подрессоренных двухколесных повозках. На первом участке пути в восемьдесят километров каждые пять – семь километров меняют лошадей, благодаря чему мчишься с поразительной скоростью. По пути из Мурри в долину реки Джелам мы преодолели около трех километров за три минуты – кони мчались как бешеные.
Однако по прибытии в Мурри начался муссонный ливень, и это нас здорово задержало. Дождь шел стеной, дорогу размыло, а мост разрушился. С помощью многочисленных крестьян-кули наши тонги в целости и сохранности переправили на другой берег. Но из графика мы, конечно, выбились.
На пути попалось множество англичан. Нигде в Альпах я не встречал еще столько путешественников.
В Мурри я навестил генерала, который очень тепло меня принял. Он пошлет с нами двух солдат-гуркхов и уведомит командование в Абботтабаде и Чиласе, чтобы оказывали нам всяческую помощь. Оказалось, сам вице-король распорядился уведомить резидента о нашем приезде. Отныне нас будут принимать по-королевски!
Под Барамулой встретились с майором Брюсом[12]. Он проделал путь из Абботтабада в Барамулу (около четырехсот километров в обе стороны!), чтобы снабдить нас лошадьми, обслугой, поварами и прочим. Благодаря стараниям Брюса у нас теперь имеются двенадцать пони, повар, надсмотрщик над кули, а также порядочные запасы риса, муки и прочего. Жаль, что Брюс уехал до нашего отправления, – закончился отпуск.
А сейчас мы плывем в чем-то вроде гондолы по удивительно прекрасному озеру. Вся его поверхность покрыта кувшинками, оно похоже на огромный переливающийся желтым луг. Чудо как хороши виды вокруг: за рядами деревьев и мягкими очертаниями предгорий далеко-далеко заснеженные вершины. Нам непременно нужно приехать сюда вместе и поплавать по озеру. Куда ни посмотри, места затмевают красотой все, что доводилось видеть прежде. Лебеди и ласточки без устали летают взад-вперед. Невероятная даль, голубые горы, чернеющая толща леса и, самое главное, целое море кувшинок.
Мы подготовлены наилучшим образом и уверены, что все пройдет удачно. Учитывая, что лошадей здесь можно нанять за 6 пенсов в день, а людей за 20 шиллингов в месяц, сложно представить себе, как можно быть недовольным.
С нами в гондоле оказались два торговца, которые, пытаясь перещеголять друг друга, наобещали уйму всего, поэтому теперь можно рассчитывать на все, что только пожелаем: идет ли речь о бочке пива или о печенье «Huntley and Palmer», о мясных консервах или об английской муке, все доставят удобным нам способом и куда потребуется.
Один из торговцев снабдил меня рекомендательными письмами, адресованными его людям в Асторе и Скарду, которые будут ссужать рупиями, сколько понадобится, снабжать свежими овощами и фруктами, словом, всем, что будет угодно, а расплатиться можно будет по возвращении.
Кажется, все здесь стараются помочь и угодить нам. Что касается технических сложностей на восхождении, с ними вряд ли столкнемся. В разреженном воздухе подниматься наверняка будет трудновато, но вреда он нам причинить не сможет.
Думаю, по приезде в Астор в течение трех недель займемся разведкой местности, рассчитываем, что в августе установится хорошая погода. Сейчас условия гораздо благоприятнее, чем при обычной швейцарской погоде, но все-таки еще не настолько хороши, чтобы хотелось начинать восхождение на Нанга.
Добрались до нашей горы. Путь был долгим, но ехали с невероятным комфортом, да еще и палатки и всю нашу поклажу нам занесли прямо сюда. Когда носильщикам платишь по 4 пенса в день, можно ни в чем себе не отказывать.
У нас выдающийся повар, его стряпня просто бесподобна. Остальные заняты сегодня стиркой, хотя сомневаюсь, что они добьются приемлемого результата.
По пути встретили военного, который отвечает за переправку двух пушек через перевал Шандур (в рамках операции в Читрале)[13]. Он буквально заставил нас отужинать и оставил на ночь у себя в лагере. А солдатам из горной батареи приказал провести дефиле, то есть устроил в нашу честь небольшой парад. Думаю, в ближайшие пару дней он навестит нас.
Первым делом нужно привести себя в соответствующую физическую форму. Думаю, завтра взойдем на один из окрестных пятитысячников. Здесь их много, правда, снега на склонах достаточно, что, безусловно, осложнит подъем. Но в любом случае это полезно для тренировки легких. Полагаю, что при восхождении на Нанга не возникнет серьезных трудностей. Вопреки ожиданиям, на горе оказалось мало висячих ледников. Исход экспедиции в итоге будет зависеть от нашей выносливости.
Со здоровьем все отлично, вот только ноги работают не так хорошо, как хотелось бы, так что ближайшие три недели посвятим прогулкам и тренировкам. Поэтому в следующий раз ты получишь от меня телеграмму примерно через месяц (17 августа) или чуть позже.
О нашей экспедиции проинформированы все местные власти, их проинструктировали оказывать полное содействие. Так что можешь представить, как хорошо нас снабжают и как уважительно относятся.
Англичан здесь больше, чем я представлял себе в Асторе. Тут помощник резидента Гилгита (полковник Стюарт) и двое почтовых служащих, и так везде. Леди свободно перемещаются из одного населенного пункта в другой и, как ты понимаешь, берут для сопровождения целые караваны.
Базовый лагерь установили под сенью ив. Недалеко протекает речушка, вдоль берегов на шесть-семь километров тянутся небольшие луга. Если бы ты оказалась здесь, не испытывая всех тягот путешествия, тебе бы очень понравилось.
За нас не беспокойся, ничего не случится.
Вчера было очень весело, когда налаживали переправу через речку Рупал. Наши славные парни в их странной одежде и постоянно улыбающиеся представляли интересное зрелище. Один из них дотащил мой тяжелый чемодан сюда, сначала по огромной морене, а затем через ледник, при этом, похоже, для него это был сущий пустяк.
Здесь даже можно услышать пение кукушки и жаворонка, совсем как дома.
Жить в лагере очень весело. К нашим услугам всевозможные удобства, а люди бегают с поручениями, приносят и уносят все, что пожелаем. Пока мы поднялись только на один небольшой скалистый пик. После перехода через перевал Мазено (им пользуются местные) мы спустились в Диамирскую долину – она не заселена, но невероятно красива: чудесные деревья, в основном березы и сосны, густые заросли шиповника и множество цветущих кустарников.
Передохнув день, вернулись обратно через очень длинный перевал, на котором попались один-два участка, где стоило бы поупражняться в скалолазании. К сожалению, пройдя через перевал, мы оказались на другой стороне горной цепи и должны были в итоге снова вернуться к Мазено, потому что еда закончилась.
Шли целый день на высоте от четырех с половиной до пяти с половиной километров и чувствовали себя великолепно. Так что даже не переживаю, что из-за разреженности воздуха будем слишком утомляться.
Эти горы не идут ни в какое сравнение по высоте с другими, наша техника скалолазания тут не работает. К разреженному воздуху привыкать оказалось очень тяжело. Скорее всего, придется потратить еще месяц на тренировки. Мы провели здесь пока слишком мало дней.
Уверен, что покорим гору, что все упирается лишь в целенаправленные тренировки и правильное дыхание.
Мы наслаждаемся проведенным здесь временем. Даже если не суждено будет взойти на Нанга-Парбат, я никогда не буду жалеть, что удалось увидеть эти гигантские горы и огромный горный массив у Хунзы, за которым граница с Россией.
Мы с Колли абсолютно в норме. У Гастингса все еще болит потянутая лодыжка[14]. Впрочем, надеюсь, он будет в строю уже через несколько дней.
В общем и целом тут неплохо, но восхождение не имеет ничего, ну или почти ничего общего с тем, к чему мы привыкли в Альпах. Дыша разреженным воздухом, за день едва ли удается преодолеть чуть более километра, да и то получается дойти только туда, куда могут добраться носильщики с грузами.
Нам удалось занести часть груза на Нанга на высоту 4900 метров, но чтобы тащить его дальше, потребуются неимоверные усилия, потому что носильщики не могут пройти выше отметки в 4419 метров, где начинается верхний ледник.
Но я надеюсь, что все получится, ведь до сих пор мы преодолевали все трудности и сильно продвинулись в тренировках.
Я сделаю все возможное, чтобы положить Нанга к твоим ногам, пусть даже понемногу и начинаю сомневаться в успешном исходе.
Находиться в разреженном воздухе тяжело, но еще хуже солнце, оно так печет, что к десяти утра мы уже совершенно без сил.
Мы с Колли занесли вчера 5,5 кг шоколада, шесть упаковок с печеньем (по 900 граммов каждая), консервированные супы и прочее почти на 5200 метров на склон горы и сложили все в водонепроницаемые мешки. На следующей неделе сделаем еще одну ходку, чтобы доставить эти сокровища на вполне преодолимый скалистый гребень на высоту около 6000 метров.
Затем с третьей ходкой рассчитываем поднять припасы до подножия главной вершины, на отметку около 7000 метров. В любом случае путь нам теперь более чем известен.
Шансов покорить вершину немного. Колли уже не особенно и рвется, а старина Гастингс умудрился простудиться, так что я могу рассчитывать лишь на гуркхов. Они, к слову, превосходные альпинисты и прекрасные люди, но все же не могут оказать должного содействия члену Альпийского клуба. Ну да ладно, я, видимо, уже совсем скоро вернусь. Не огорчайся из-за Нанга.
Я сделал несколько удивительных высотных восхождений и видел такие утесы и сераки, которые Альпам и Кавказу даже и не снились.
Нанга с этой стороны – это три с половиной километра скал и льда, невероятно крутых и сложных, словно несколько Маттерхорнов и Монбланов, поставленных один на другой.
Наверняка удалось бы подняться, если бы Рагобир, один из гуркхов, в решающий момент не заболел. Пришлось провожать его вниз.
Несомненно, разреженный воздух выше 5,5 км сильно влияет на нас.
Завтра собираюсь вместе с гуркхами добраться до долины Ракиот через перевал. Гастингс и Колли возьмут носильщиков и припасы и пойдут в долину низом.
Если северо-западная сторона Нанга окажется легче, тогда, может, мы и поднимемся. Тебе тут же пришлют телеграмму, и она придет раньше, чем это письмо!
Это последнее письмо не датировано. Возможно, оно было отправлено 23 августа. 24 августа Маммери с обоими гуркхами видели на склоне горы последний раз.
Экенштейн[16] настаивал, чтобы я не брал с собой книги. Согласно его концепции, путешествуя в дальних странах, нужно на время превращаться в настоящего дикаря. Но по опыту я знаю, что человек жив не хлебом единым. Поэтому причину возникновения психической и моральной неустойчивости у европейцев, которую приходилось наблюдать почти в каждом путешествии, я связываю скорее с тем, что им недостает спокойствия ума, чем с физическими тяготами и лишениями. Так, из-за какого-то куска сахара даже лучшие друзья могут начать бить друг другу морды. Не то чтобы я хотел сказать, что не выжил бы без Мильтона и других авторов на леднике Балторо, однако нельзя игнорировать факт, что Пфаннль спятил, а Весселей превратился в такого обжору, что начал красть еду[17].
В случае моей смерти Джорджу Сесилу Джонсу надлежит сделать следующее: тело забальзамировать, облачить его в белую мантию Тау, красно-золотую тунику Абрамелина с поясом, положить в гроб корону и жезл. А также большой красный меч. Все мои магические драгоценности похоронить вместе со мной. Нужно подготовить склеп для подобающего размещения гроба, при этом отказаться от всяких украшательств. Использовать белый камень. На надгробии написать одно-единственное слово «Пердурабо»[18]. Замуровать вход в склеп, тщательно скрыв его от глаз простых смертных. Избавиться от любых упоминаний об этом месте. В склеп поместить пергаментные книги со всеми моими произведениями в герметичной упаковке. Место должно быть выбрано исключительно Джорджем Сесилом Джонсом, и знать о нем должен лишь он один. Склеп должен располагаться на священной земле.
До вершины Канченджанги всего три километра отсюда, и я наконец-то смог увидеть земли, прежде скрытые от людей. Как только я поднялся еще на пару метров выше, последние сомнения рассеялись.
Перед нами простирались ущелья, беспрестанно атакуемые лавинами, глядя на которые приходилось оставить всякую надежду на то, чтобы добраться до главного хребта напрямую. Вид самой горы удручал гораздо меньше, чем пути, к ней ведущие.
Ни одно снежное поле даже отдаленно не было горизонтальным. Ни на одном участке склона не видно было ни единого квадратного метра, чтобы поставить хотя бы самую маленькую из наших палаток. А на самих скалах (если допустить, что человеческих сил хватит на то, чтобы проделывать акробатические трюки на такой высоте) не просматривалось ни одного приемлемого пути для восхождения.
От себя лично и как член Королевского географического общества выражаю сочувствие в связи с крушением Ваших лучших надежд. Вы, равно как и близкие семи погибших, можете рассчитывать на мою искреннюю деятельную поддержку. Это печальное событие дало повод вспомнить о распространенном у моего народа веровании, согласно которому горные выси являются обителью богов Шивы и Парвати. Любая попытка вторгнуться в их владения обернется для индуистской страны ужасными последствиями. Эта вера настолько сильна, что Вашу великую неудачу обусловливают гневом богов, который никто из моих подданных не осмелится вызвать[19].
Сегодня вечером вчетвером занимались проверкой кислородных аппаратов. Ирвин усовершенствовал конструкцию, облегчив ее вес на два с лишним килограмма, и она стала гораздо лучше и надежнее. Оказалось, что я могу легко нести аппарат в гору, даже не открывая вентиль, а уж с использованием искусственного кислорода и подавно. Передвигаться по сложному рельефу на большой высоте с грузом очень тяжело, лучше идти налегке. Общий вес аппарата сейчас около четырнадцати килограмм. Спереди ничего не болтается и не мешает идти, и по ощущениям нести его довольно удобно. Мой план – тащить на себе как можно меньше, идти как можно быстрее и поскорее добраться до вершины. Финч с Брюсом в прошлую экспедицию были слишком перегружены кислородными баллонами.
По-прежнему чувствую себя хорошо и всем доволен. Тибет дарит много прекрасных моментов. Погода необычайно теплая, гораздо теплее, чем в 1922 году, и это путешествие в целом пока приятнее, чем предыдущее. Здорово ехать на собственном пони. Лошадка славная, но со здоровьем не очень – сегодня у нее был приступ колик. Но вскоре предстоит долгий отдых, надеюсь, пони отъестся и вернется в Дарджилинг здоровым. Там я собираюсь его продать.
Остается всего четыре дня пути до монастыря Ронгбук. Мы уже почти у цели. 3 мая наша четверка отправится из базового лагеря на восхождение. Примерно к 17 мая надеемся быть на вершине. Мне не терпится ринуться в бой.
А сейчас я желаю тебе спокойной ночи и забираюсь в уютный спальный мешок с чистой накидкой – одной из двух, что ты мне сшила, на кнопках, чтобы удобнее было прикреплять. Кожа лица очень сильно сохнет здесь, и это приспособление себя отлично зарекомендовало. Если восхождение удастся, придет телеграмма, которая, думаю, опередит это письмо. Имен в телеграмме не будет. Знаю, ты надеешься, что одним из победителей буду я. В свою очередь надеюсь, что не разочарую тебя.
Почту отправят завтра, это известие застало меня врасплох. Мы только вчера пришли сюда, и все это время я был очень занят. Сто пятьдесят тибетцев-носильщиков отправились сегодня в лагерь II с поклажей, и эти грузы надо было заранее распределить и подготовить, чем пришлось заниматься в авральном режиме. Особое внимание я уделил подготовке снаряжения и продуктов для высотных лагерей. Вчера утром, когда привели животных, я отыскал нужные ящики, которые почти все узнаю по внешнему виду, буквально вытащил их из-под ног у ослов и яков и сложил отдельно. Всего получилось тридцать единиц груза, не считая запасов продовольствия. Позже мы долго беседовали с Нортоном об организации работы носильщиков. Подъем грузов в высотные лагеря – дело чрезвычайно сложное. Нужно следить за тем, как и сколько носильщики работали в предыдущие дни, чтобы правильно оценить их физическую форму и понять, насколько они адаптировались к высоте.
Потом потребовалось спланировать установку и снабжение лагеря III, из которого будет снабжаться лагерь IV, потому что обычные носильщики выше третьего лагеря не пойдут. Я набросал план транспортировки, приведя его в соответствие с планом восхождения. Эти расчеты, разумеется, очень приблизительные, зато дают запас по времени, так что даже день или два непогоды не повлияют на наше продвижение сколько-нибудь серьезно. Мы с Ирвином, Битэмом и Хазардом выходим отсюда 3 мая. После того, как Битэм и Хазард отдохнут день в лагере III, они начнут подготовку к установке четвертого лагеря на Северном седле. В это время мы с Ирвином взберемся по восточному гребню Чангцзе, это будет и тренировка, и возможность оценить уровень подготовки Ирвина. Заодно получим возможность осмотреть склон в поисках наиболее подходящих площадок для лагерей. Через два дня Битэм и Хазард отправятся вместе с первой группой носильщиков в лагерь IV. Оделл и Джеффри Брюс последуют за ними со второй группой и на следующий день разобьют лагерь V. Затем поднимутся Нортон и Соммервел. Потом придем мы с Ирвином, проведя два-три дня в первом лагере.
Долина Ронгбук встретила нас скверной погодой. Две ночи подряд дул ледяной ветер, небо было затянуто тучами. Вчера утром проснулись под вой снежной бури, снег шел целый день. Но сегодня светит солнце. Погода значительно улучшилась, и мы обсуждаем, что этот вечер вполне подошел бы для восхождения. Любопытно – нижняя часть Эвереста покрыта снегом, выпавшим за последние несколько дней, но на верхних склонах снега почти нет. Этот феномен мы не раз наблюдали в 1922 году, включая день, когда предприняли первую попытку восхождения.
«В ближайшие два дня буду занят подготовкой своего снаряжения. Надеюсь получить от тебя весточку и думаю, что останется время написать ответ и мыслями побыть с тобой. Бог знает, когда в следующий раз отправят нарочного с почтой».
Компания подобралась отличная, мы прекрасно ладим друг с другом. Битэм на удивление быстро поправился и всем видом показывает, что с радостью возьмется за тяжелую работу, но нет уверенности, что он достаточно окреп. Не думаю, что он будет в числе первых, кто пойдет наверх.
Прости, что письмо получилось коротким и писалось в спешке. Я сейчас в отличной форме, хотя, пожалуй, не настолько, как был в 1921 году. Полагаю, что я лучше всех в команде, несмотря на то что – и тут Нортон со мной согласен – в этом году компания подобралась сильная и уровень подготовки участников выше, чем в экспедиции 1922 года. На этот раз невозможно сказать, что кто-то из нашей восьмерки сможет подняться на большую высоту, а кто-то нет. Очень рад, что первая попытка будет моей. С таким надежным тылом, как у нас сейчас, мы так просто не сдадимся.
А теперь расскажу, что произошло после того, как мы покинули базовый лагерь. Эти дни были непростыми, потому что, казалось, все обернулось против нас. Носильщики, по-видимому, еще не вполне привыкли к высоте, и им приходилось несладко.
3 мая. Ирвин, Оделл, Хазард и я отправились в лагерь I. Половина носильщиков сильно отстала. Они были перегружены, потому что сверх распределенных грузов взяли с собой много личных вещей.
4 мая. Решил оставить в лагере I пять грузов, без которых на первых порах можно обойтись. Вместо них пять человек понесли теплые одеяла для всех носильщиков и другие их вещи. Это дало результат, теперь кули стало гораздо легче идти. Мы с Ирвином поспешили вперед и добрались до лагеря II около половины первого. Не торопясь поели, и тут стали подходить первые носильщики.
Лагерь II выглядел крайне непривлекательно, несмотря на то что тут уже несколько дней находился начальник носильщиков, ответственный за сохранность примерно ста пятидесяти грузов, и два его помощника. Низкая неровная стенка из камней огораживала площадку, предназначенную для палаток сагибов. Присматривающий за грузами с помощниками жили на другой огороженной площадке под парусиновым навесом. Вскоре нашу стоянку привели в порядок; две палатки разбили для нас четверых, а для Ноэля поставили его замечательную коричневую палатку. Планировалось, что для кули сложат из камня хижины, называемые сангарами, а вместо крыш используют полотнища палаток. Но сангары еще не были готовы – не так просто построить жилье для двадцати трех человек, пусть и временное. Я прикинул, что на огораживающих стенках можно сэкономить. Так что мы с Ирвином и еще четыре носильщика принялись за работу – стали строить продолговатый сангар чуть больше двух метров в ширину. Остальные носильщики, немного отдохнув, присоединились к нам.
Удивительно, как мало порой нужно, чтобы апатия сменилась жаждой деятельности. Достаточно лишь небольшого импульса. Таковым послужил большой камень, который требовалось переместить, чтобы сформировать угол постройки, и вскоре мы даже стали петь! И таким образом этих уставших парней удалось убедить сделать что-то для их же удобства. Без подобного убеждения они не предприняли бы ничего, чтобы сделать жизнь сносной.
Около трех дня мы с Оделлом (Ирвин немного переутомился, таская камни) отправились разведать дальнейший путь по леднику. Сначала пошли по левому берегу по камням, как в 1922 году, но продвигались плохо, идти было гораздо труднее, чем в прошлый раз.
Слева меж ледовых образований вскоре увидели камни морены. Чтобы добраться до них, пришлось применить несколько нестандартную технику лазания. Затем мы немного прошли назад по своим следам в сторону второго лагеря и забрались на выступ, откуда открывался хороший вид на ледник, поднимавшийся выше к югу. Недалеко приметили место, до которого нетрудно добраться – было очевидно, что серьезных препятствий не возникнет. Главное – найти попроще путь к лагерю II. Затем мы продолжили спуск по морене, напоминающей огромный желоб, между высокими фантастическими ледовыми зубцами – очень красивое место, и неподалеку от второго лагеря обнаружили довольно простой путь между ледовых глыб. Так что всего за полтора часа удалось наметить и разведать самую сложную часть пути к лагерю III.
Ночь на 5 мая. Ужасная ночь, очень холодная. Сильный снегопад. Сильный ветер.
День 5 мая. В итоге проснулись поздно. Первое, что слышишь в лагерях, – звук мехов, с помощью которых тибетцы раздувают огонь, в качестве топлива используется ячий кизяк.
Завтрака пришлось ждать очень долго. Начальник носильщиков ни в какую не мог поднять своих людей, тут можно говорить о восточной лени. Если точнее, из палаток носильщики вылезали с большой неохотой, кроме того, начались трудности с грузами. Один кули в летах, бывший солдат, выбрал себе легкую поклажу и отказался взять тяжелый тюк, на который я ему указал. Пришлось устроить спектакль и поднести к его носу кулак, только тогда он подчинился. Далее последовали препирательства по поводу провизии для носильщиков, покрывал, котелков – брать или не брать. Несколько человек заявили, что больны. В итоге вышли только в одиннадцать.
Прокладывать новый путь всегда труднее, чем идти по известному, проторенному. А тут еще ночью выпал снег, и маршрут по леднику, который накануне вечером выглядел простым, оказался не столь безобидным. Ветер сдул снег с открытых поверхностей. Днем воздух не прогревался достаточно сильно, поэтому открытые участки теперь были покрыты гладким, словно отшлифованным льдом, внешне похожим на стекло, – ни малейшей шероховатости, а между выступами скопился свежий порошкообразный снег. Как следствие, много времени и сил уходило на то, чтобы либо вытаптывать ступени в снегу, либо вырубать их во льду. И когда мы наконец достигли места, известного под названием «желоб», – впадины во льду, глубиною около пятнадцати метров, а это лишь треть пути, стало понятно, что придется сильно постараться, чтобы добраться до площадки третьего лагеря.
Некоторое время мы шли по «желобу», он скрывал нас от непогоды, что было очень кстати, но затем снова оказались на открытом участке ледника, где свирепствовал ветер, поднимая снег. К счастью, дуло в спину, но лишь до момента, пока мы не обогнули массив Чангцзе, – тут ветер с Северного седла стал дуть прямо в лицо. Носильщики сильно устали, плюс сказывалась высота, и подъем был мучительным.
Я шел впереди, словно одинокая лошадь, в поисках наилучшего пути, поэтому пришел в третий лагерь первым. И тут появилось странное чувство: вспомнились события двухлетней давности, как увидел пустые кислородные баллоны, сваленные напротив каменного тура, который мы сложили в память о погибших носильщиках. Вопреки ожиданиям, тут мало что изменилось с тех пор, несмотря на то что ледник постоянно движется. Ботинки на ногах замерзли, и стало понятно, что на комфорт в лагере III надеяться не стоит. Я указал носильщикам, где разместиться (уже было 18.30), и достал из рюкзака четыре примуса. Три отдал носильщикам, четвертый – нашему повару. Затем установили две мидовские палатки[20] для нас, расположив их входами друг к другу на расстоянии около метра, чтобы было удобнее переговариваться.
Носильщики, кажется, совсем выбились из сил. Уже в шесть вечера было очень холодно, и мне стало не по себе от сложившейся ситуации. Сам-то я довольно быстро согрелся – неподражаемый Ками сотворил нечто вроде горячего ужина, и я улегся в удобном спальном мешке. Но единственное, о чем мог думать, – теплые спальники для носильщиков нужны уже здесь, хотя планировалось их использовать только в лагере IV и выше. Спальники находились в лагере II, а я не отдавал указаний второй группе носильщиков поднять их сюда завтра. Вторая группа, состоящая, как и первая, из двадцати человек, следовала за нами с промежутком в один день. Единственная верная мысль – встать с утра пораньше и добраться до второго лагеря, прежде чем носильщики оттуда выйдут наверх, – пришла в голову посреди ночи, и я сунул свои замерзшие ботинки под верхний слой спальника. Но к утру, разумеется, они по-прежнему были твердыми от мороза, и мне стоило больших трудов натянуть их на ноги.
Хорошо, что солнце в третьем лагере начинает светить рано, около 6.30, так что уже в семь я вышел, велев, чтобы половина наших носильщиков, а если возможно, то меньше, прошли вниз, к лагерю II, четверть пути, чтобы встретить вторую группу и помочь ей поднять груз в третий лагерь.
Я рассчитывал, что вторая группа носильщиков после холодной ночевки не выйдет из лагеря II раньше девяти утра, поэтому решил поискать более удобный маршрут между лагерями, но лишь впустую потратил время. Когда в половине девятого вышел к «желобу», то тибетцы уже поднимались навстречу. Разворачивать их было поздно. Выяснилось, что некоторые кули решили, что не успеют занести поклажу в третий лагерь и спуститься назад за день, поэтому взяли много груза, в том числе одеяла и прочее. Меньше всего я хотел такого развития событий, потому что надеялся сохранить моральный настрой и хорошее физическое состояние второй группы носильщиков, чтобы они могли работать с полной отдачей. Ведь настроение носильщиков в лагере III было далеко не на высоте. Так что я отправил Ноэлю записку и не торопясь повел встреченных тибетцев вверх по леднику. Около полудня распорядился сделать временный склад на леднике и отправил вторую группу носильщиков назад, в лагерь II. Сам поспешил в лагерь III, куда, однако, дошел сильно пополудни, потому что поднимался медленно – сказывалась усталость, к тому же я ничего не ел. Атмосфера в лагере была гнетущая. Носильщики в один голос утверждали, что плохо себя чувствуют и не могут идти дальше. Ирвин и Оделл вызвались спуститься к складу и принести самое необходимое.
Незадолго до их возвращения зашло солнце. За день по обустройству лагеря не было сделано ничего, лишь сложили небольшое ограждение из камней вокруг палатки начальника носильщиков. К пяти дня (днем ранее термометра еще не было), за час до заката, температура опустилась почти до минус семнадцати. В таких условиях делать чем-либо можно только в часы, когда греет солнце и не дует ветер. Сегодня выдалась пара таких часов, но и сагибы, и носильщики, похоже, испытывали сильную усталость – сказывалась высота.
7 мая. Ночь оказалась очень холодной, температура упала до минус тридцати. Мне было тепло, но все же утром я чувствовал себя не очень. Оделл с Ирвином тоже выглядели неважно. Я решил послать Хазарда и нескольких носильщиков вниз, к временному складу, встретить там и привести несколько кули из второй группы (мы условились накануне, что они поднимутся сегодня). Выяснилось, что носильщики по-прежнему не в состоянии нести грузы, а некоторым из них нельзя было оставаться на этой высоте. Полтора часа прошло, пока был приготовлен и съеден завтрак. Много времени пришлось потратить, чтобы вытащить совсем заболевших из палаток, в которые они забились. Один носильщик был так плох, что не мог даже подняться – ноги распухли, ботинки на них не налезали, пришлось надевать их без носков. Он едва передвигался, мне пришлось поддерживать его на спуске. У склада из заболевших сформировали три связки, и они отправились во второй лагерь под присмотром их начальника. Вскоре показался Хазард, и четыре носильщика из второй группы отправились в лагерь III. Еще трое, из которых мы сформировали связку и которым помогали с грузами, выразили готовность остаться с нами. Так прошел второй день. В лагерь III доставили только семь грузов и пока не сделали ничего, чтобы обустроиться как следует, не считая того, что теперь у всех носильщиков тут были теплые спальные мешки. Между тем первая группа носильщиков полностью утратила боевой настрой. Стало понятно, что моральный дух ребят надо поднимать, и как можно быстрее. То есть требовалось привести наверх вторую группу кули и отвести день на обустройство лагеря.
8 мая. Снова встал рано и отправился в лагерь II, в девять утра встретил там Нортона и Соммервела. В голове у меня все перепуталось – был уверен, что они только пришли в лагерь, между тем они в соответствии с планом были здесь уже седьмого числа. Мы все обстоятельно обсудили, пока я завтракал, причем сидя не в палатке, а снаружи, под теплыми (в сравнении с третьим лагерем) лучами солнца. Нортон одобрил мое предложение и послал оставшуюся часть второй группы носильщиков вместе с Соммервелом в третий лагерь. По дороге они должны были захватить оставшиеся на леднике грузы. Спустившиеся накануне вечером носильщики первой группы получили горячее питание и сейчас тоже грелись на солнце, они явно чувствовали себя лучше. И возникла мысль, не вернуться ли к прежним нормативам работы, чтобы кули курсировали до третьего лагеря и обратно, как это делалось в 1922 году. Я высказался против, считая, что правильнее давать людям работу полегче, с которой они точно справятся, не пав при этом духом. Как только первая группа носильщиков наберется сил, им можно поручить переносить грузы до склада на леднике в течение трех дней. Это три четверти пути до лагеря III. Остальные носильщики могут нести грузы оставшуюся четверть пути до третьего лагеря в те два дня, когда они не заняты обустройством лагеря. Этот план поддержал Джеффри Брюс, который непосредственно отвечал за транспортировку грузов и который как раз пришел из первого лагеря.
Теперь груз ответственности лежал не только на моих плечах, можно было и на солнце погреться, и поспать как следует во втором лагере.
9 мая. Я собирался пойти вперед, чтобы посмотреть, как идут дела в лагере III, который к этому дню должен был преобразиться. Семь человек с новыми грузами, новые герои из базового лагеря, должны были добраться до лагеря III, в то время как носильщики из первой группы должны были спуститься от промежуточного склада на леднике во второй лагерь. В итоге мне пришлось сопровождать первую группу в лагерь III. Когда мы выбрались из желоба, погода была не из приятных. Серое небо и сильный ветер, поднимавший вихри снега с ледника. Иногда видимость сокращалась настолько, что люди – черные точки на склоне – исчезали полностью, я видел лишь ближайшего ко мне носильщика.
Пришлось как следует подбадривать носильщиков, желавших бросить поклажу. Вместе с Нортоном и Джеффри я довел последних трех носильщиков до лагеря III. Особого прогресса в обустройстве лагеря в такой день, разумеется, ждать не стоило. Однако услышать шум горящего примуса – это что-то. У нас их два, у одного горелка вертикальная, у другого горизонтальная, эдакий суперпримус. Ирвин с Оделлом поработали на славу, шутка ли – затащить в лагерь примус весом почти в двадцать кило. Это может показаться нелепым и расточительным – нести такую тяжесть. Не менее расточительный и расход топлива, кроме того, примус иногда барахлит. Повар боится этой штуки и, несмотря на все инструкции, так и не научился ей пользоваться, поэтому на помощь частенько приходится звать сагиба. Тем не менее повару удается готовить горячее питание для всей команды. Ради того, чтобы люди сохраняли бодрость духа, не жалко расходовать керосин.
В остальном в лагере не произошло никаких изменений, если не считать установку палатки Мида для двух новоприбывших альпинистов (двух, потому что Хазард сегодня отправился вниз). Однако винить некого, вторая группа носильщиков так же, как и первая, впала в нечто вроде прострации. Вероятно, наши носильщики не заслуживают того, чтобы их приравнивали к остальным людям Востока, все-таки они много поработали. Но им тоже присуще это свойство – по достижении какого-то предела после физической или психической нагрузки уходить в себя. Вот и теперь они лежали в своих палатках, свернувшись калачиком, будто в спячке. Правда, и сагибы также бездельничали в палатках, ведь заниматься чем-либо снаружи было невозможно.
Теперь обязанность следить за палатками, присматривать за работой носильщиков и отдавать указания легла на плечи Джеффри Брюса – именно он отвечает в экспедиции за носильщиков. Так что я устроился в палатке поудобнее вместе с Соммервелом на этот раз в качестве компаньона – Хазард отправился вниз. Снял ботинки и штаны, натянул шерстяные гетры, связанные женой, облегающие ноги по всей длине. Поверх надел серые фланелевые брюки, потом две пары теплых носков и парусиновые туфли. Верхнюю часть тела я тоже укутал. Ну, и наконец упрятал ноги в спальный мешок. Мы с Соммервелом играли в пикет[21]. Чуть позже заглянули Нортон и Брюс, чтобы обсудить дальнейшие действия. Потом они ушли к себе, а затем кто-то догадался связать вместе пологи от входов обеих палаток, стоявших входами друг напротив друга, так что мы все оказались словно в одной большой комнате. Мы разглагольствовали о кулинарных талантах Ками и о мощностях примуса, гадая, долго ли придется ждать горячего ужина. Потом я достал «Дух человека» и начал читать различные отрывки[22]. Соммервел напомнил, что ровно два года назад мы точно так же лежали с ним бок о бок в палатке. Всем нам понравилось стихотворение Кольриджа о хане Хубилае. Ирвин не особенно разбирался в поэзии, впрочем, его зацепила эпитафия из «Элегии на сельском кладбище» Томаса Грея. Оделлу понравились финальные строки «Освобожденного Прометея» Перси Шелли. Соммервел, довольно хорошо разбиравшийся в английской литературе, как выяснилось, не знал ни единого стихотворения Эмили Бронте, что было немедленно исправлено. Тем временем подоспел горячий суп.
Ночь была одной из самых неприятных на моей памяти. Сильнейшие порывы ветра забрасывали снег в палатки, несмотря на все наши ухищрения. Стоило высунуть голову из спальника, снег оседал на лице. Утром с моей стороны палатки оказалось сантиметров семь свежего снега. Выглянув наружу, я поначалу даже не смог определить, сколько его нападало за ночь; ясно было только, что погода отвратительная. В моменты, когда буря стихала, удавалось разглядеть занесенный снегом лагерь; но уже через секунду все снова скрывал белый вихрь.
Вскоре явились посоветоваться Нортон с Брюсом. Джеффри высказался за немедленное возвращение. Все понимали, что в ближайшие дни к Северному седлу мы продвинуться не сможем и что не стоит подрывать моральный дух носильщиков. Однако я допускал, что погода скоро может улучшиться и, может быть, это произойдет даже сегодня, во второй половине дня, и можно будет что-то делать. Так что носильщикам лучше переждать бурю в лагере III. Во всяком случае, стоило подождать до утра – времени оставалось достаточно, чтобы начать спуск. Нортон согласился с этим предложением.
Одним из самых серьезных поводов для беспокойства был расход топлива. В лагере II мы сожгли упаковку твердого спирта и сколько-то (но вряд ли много) керосина. Здесь, в третьем лагере, приходится добывать воду, растапливая снег, на что уходит много спирта. А ведь еще появился примус, который поглощал невесть сколько топлива. Следовательно, перво-наперво следовало сократить количество сагибов в лагере. Планировалось, что Соммервел, Нортон и Оделл завтра доберутся до Северного седла, мы же с Ирвином хорошо потрудились, и, значит, спускаться надо было нам. По пути вниз Ирвин сильно мучился и жаловался, да и я чувствовал себя не очень. Причина – так называемая ледниковая усталость. Ирвин оказался подвержен ей больше моего. Эта загадочная напасть, по-видимому, как-то связана с воздействием солнечных лучей и с ослепительным светом, отражающимся от свежего снега.
В лагере II мы были рады найти покой и компанию в лице Битхэма и Ноэля.
11 мая. Погода пасмурная и малообещающая. Я отправил пятнадцать грузов в промежуточный склад и распорядился спустить двух больных. У одного из них – лепча[23] – были обморожены ноги; у другого – старого слуги Келласа[24], умелого малого, который в этой экспедиции обслуживал Ноэля, начался бронхит.
Через полчаса после ухода носильщиков мы услышали крик. Оказалось, один из парней на леднике сломал ногу. Мы сразу же отправились на помощь, по пути повстречали посыльного от Нортона, сообщившего, что на данный момент тот сворачивает третий лагерь и всем составом спускается в базовый, что было ожидаемо. Потом мы добрались до несчастного носильщика, нога оказалась сломана в области колена, но, к счастью, без смещения кости.
В тот же вечер Битхэм, Ноэль, Ирвин и я ушли в базовый лагерь; остальные присоединились днем позже.
Собственно, вот и все, что случилось до этого дня. Я убежден, что Нортон принял правильное решение, ведь нам удалось далеко продвинуться. Экспедиция держится на носильщиках, поэтому необходимо постараться привести их в конечную точку, то есть в лагерь III, в наилучшей форме. Не исключено, что в 1922 году запас прочности экспедиции был гораздо ниже, чем мы предполагали. Я тогда не переставал удивляться, как удачно получилось организовать транспортировку грузов. В этот раз в третьем лагере условия были куда суровее – и температура ниже, и ветер дул сильнее и дольше. Думаю, что носильщики справятся сейчас так же хорошо, как и их предшественники. Лично мне в этот раз в третьем лагере было гораздо тяжелее. Конечно, потеряно много времени на ожидание хорошей погоды. Сейчас она, кажется, налаживается, и мы снова собираемся наверх. Штурм вершины сдвинут с 17 мая на 28-е. Вопрос лишь в том, не начнется ли муссон.
В целом это были тяжелые дни. Подумать только, какие невзгоды пришлось вынести и насколько они нас вымотали. Вспоминаю мрачные виды, когда выглядывал из палатки на заснеженный мир, и потерю надежды, и все же мы добились кое-каких успехов. Участники экспедиции приняли боевое крещение. Первый подъем на Северное седло можно назвать триумфом для членов предыдущих экспедиций. Мы с Нортоном сделали это, причем мне выпало рубить ступени. Я наслаждался восхождением выше третьего лагеря насколько это возможно, наслаждался подъемом по ледовой стене, прохождением ледового камина и преодолением последних крутых шестидесяти метров. Оделл очень помог, идя впереди от лагеря до седла. Я был сильно измотан и вряд ли смог хотя бы на полчаса сменить его, хотя оставалась еще энергия, чтобы задавать ему правильное направление движения. Спуск прошел из рук вон плохо. Мне вдруг пришло в голову проверить, можно ли спуститься старым путем, по которому шли вниз в 1922 году. Мы с Нортоном отправились вперед, будучи не в связке, следом шел Оделл, отвечавший за носильщика, который нес на седло небольшой груз. Вскоре оказались на участке склона, который, имея сноровку, можно пройти без кошек (их у нас с собой не было), вырубая кое-где ступени в твердом фирне или во льду. Я прошел этот отрезок нормально, Нортон один раз опасно поскользнулся, а носильщик упал, проехав несколько метров вниз, – у него развязался узел на веревке. Бедняга страшно испугался. Затем я в поисках надежного пути провалился в трещину. Почему-то я посчитал, что проверил ледорубом засыпанный снегом участок передо мной и что можно просто пройти здесь, а не рубить ступени. Видимо, это невнимательность вследствие усталости. Одним словом, провалился метра на три, сверху меня засыпало снегом. Я повис ослепленный и чуть не задохнувшийся. Падение остановил ледоруб, который я не выпустил из руки и который чудом встал поперек трещины. Под ногами зияла крайне неприятная черная дыра. Прошло несколько страшных секунд, прежде чем удалось закрепиться надежнее, и я стал звать на помощь. Сам выбраться не пытался – боялся, что эти попытки приведут к обрушению снега и я полечу дальше в пропасть.
Однако вскоре я устал кричать – наверху никто ничего не слышал и не видел. Я стал осторожно разгребать скопившийся снег и сбрасывать его вниз, понемногу расширил дыру и выбрался наружу – трещина шла вниз по склону. К сожалению, вылез не на ту сторону, поэтому пришлось рубить ступени в очень твердом льду, а потом пробираться вниз по трудным заснеженным участкам. Наконец удалось добраться до относительно безопасного места, где меня уже минут десять дожидались остальные. Бесконечная рубка ступеней после трудного дня меня доконала. Об этом, пожалуй, все.
Кашель – единственное, что раздражает. Он начался примерно за день или два до выхода из базового лагеря, я не придавал этому большого значения. Но на высоте он превратил жизнь в кошмар. Даже после описанного выше трудного дня не удавалось и глаз сомкнуть, потому что из-за приступов кашля меня чуть не выворачивало. К этому прибавилась головная боль и общее недомогание. Все это сильно мешает восхождению. Соммервела мучает такой же кашель, хотя у него все началось позже. Он тоже не в восторге от своего состояния. На следующий день первая партия грузов была доставлена на Северное седло. Соммервел с Ирвином блестяще справились в метель с ролью грузового подъемника. Из-за неудачного стечения обстоятельств четыре носильщика остались одни в лагере IV.
Бедняга Нортон принял это очень близко к сердцу. Но ему самому был необходим отдых. Что там, мы все чувствовали себя неважно. И все же двинулись в путь, хотя шансы дойти до Северного седла были один к десяти, не говоря уже о том, чтобы спустить оттуда носильщиков. Я шел впереди от лагеря до места, расположенного чуть выше ровного участка ледника. Снег держал неплохо, так как за столь короткое время не успел подтаять. И все же мы потратили три часа, чтобы преодолеть этот путь. Затем вперед вышел Соммервел и вывел нас к месту, где Оделл и Джеффри накануне оставили свои грузы. На последнем отрезке пути тропить стал Нортон. К счастью, с набором высоты идти становилось легче. У Нортона единственного имелись кошки, и он смог довести нас без рубки ступеней до большой трещины. Здесь сделали привал на полчаса. В час тридцать пополудни я преодолел еще около шестидесяти метров по крутому склону и добрался до места, где трещина соединялась с камином[25]. Дальше следовали два неприятных участка. Нортон прошел первый из них, пока мы пробирались по краю расщелины, он сообщил, что снег держит. Соммервел лидировал на втором, идя по уже едва заметным следам Хазарда. Мы с Нортоном пережили несколько тревожных минут, организуя страховку. К тому же из-за ушедшего солнца сильно похолодало. Соммервел снова превосходно справился с задачей, спуская носильщиков. Впрочем, не буду повторять здесь свой отчет. Времени оставалось немного – была уже половина пятого, когда они начали идти вниз, держась за веревку Соммервела как за поручень. Сколько-то времени занял спуск по камину. В лагерь добрались затемно.
Нортон поступил мудро, снова отправив нас всех на отдых. Посылать ослабевших людей на гору нет смысла. Все члены команды пребывали в плачевном физическом состоянии. Мы должны попытаться восстановить силы и осуществить задуманное в более сжатые сроки. Один только Джеффри Брюс сохранил нормальную работоспособность. Нортон предоставил мне решать, кто пойдет во второй штурмовой связке. Перед этим он определил меня в первую. Но очень сомневаюсь, справлюсь ли. А тут еще муссон! Даст ли он шанс? Боюсь сглазить. Как раз в один из трех дней, которые понадобятся после прохождения Чанг Ла[26], почти наверняка разыграется непогода. Послезавтра снова идем наверх. Отсюда всего шесть дней до вершины!
В моем дневнике записано, что утром было ясно, а во второй половине дня на небе появились облака, и под вечер даже пошел снег. В 9.45 подошел Хингстон и стал помогать ослепшему Нортону спускаться в лагерь III. Хазард немного проводил их и вернулся ко мне. Я тем временем привел в порядок лагерь и занялся наблюдениями. После пяти дня из лагеря V пришли четверо носильщиков Мэллори, как и было запланировано. Они принесли записку, в которой он написал: «Ветра наверху нет, это вселяет надежду». 7 июня, то есть в день, когда Мэллори с Ирвином отправились из пятого лагеря в шестой, я вышел с Немой в лагерь V.
Нема – один из двух носильщиков на Северном седле. Им пришлось попеременно сменять друг друга, это объясняется ограниченной вместимостью высотных лагерей. Я надеялся, что по пути захвачу третий кислородный аппарат, который оставили там ранее. Но оказалось, Ирвин снял с него загубник и взял с собой на всякий случай про запас. Я все же прихватил баллон в надежде найти загубник в пятом лагере, но тщетно. Однако получалось вполне хорошо обходиться без искусственного кислорода, и я радовался тому, что отпала необходимость тащить громоздкий аппарат. Вскоре после моего прибытия в лагерь V сюда спустились четыре последних носильщика из шестого лагеря. Об их скором появлении свидетельствовали летящие сверху камни, которые попадали по палатке. Площадка пятого лагеря в этом отношении небезопасна. Носильщики принесли еще одну записку от Мэллори:
«Дорогой Оделл, прошу прощения, что оставили после себя беспорядок. Мы лишились плиты – она улетела вниз. Возвращайтесь завтра в лагерь IV вовремя, чтобы успеть до наступления темноты, что, надеюсь, удастся и мне. Кажется, я забыл компас в палатке. Ради всего святого, разыщите его. Досюда дошли на 90 атмосферах за два дня[28]. Поэтому дальше, наверное, пойдем на двух баллонах. Но подниматься с такой тяжестью все равно чертовски трудно. Погода благоволит подъему. Всегда преданный вам Дж. Мэллори».
У Немы началась горная болезнь, и рассчитывать на его помощь не приходилось. Так что я отправил его вниз вместе с четырьмя другими носильщиками. Просто удивительно, как быстро проходит недомогание, стоит только спуститься ниже или иногда даже просто принять решение о спуске. Я обратил внимание, что с шерпами такое случалось часто, с европейцами чуть реже. Уже сама мысль, что напрягаться больше не требуется, имеет целительный эффект. Душевное состояние во многом возвращается в норму. В любом случае, Нема зашагал вниз по склону весьма бодро.
Я был даже рад тому, что завтра смогу в одиночестве подняться в лагерь VI и по пути вести геологические наблюдения. В палатке после недолгих поисков нашелся призматический компас Мэллори. Перед сном я лежал, уже предвкушая хорошую погоду. И представлял, с какой большой надеждой Мэллори с Ирвином, должно быть, в этот самый момент тоже ложатся спать.
Передо мной разворачивались удивительные панорамы ледников и горных громад; на фирновой массе были различимы золотые и розовые блики. Напротив вздымались суровые склоны Чангцзе, по складкам которого я силился прочесть историю планеты. Массивные темные громады великолепно оттеняли сияющую даль Тибетского нагорья. Далеко на востоке, как бы зависнув в воздухе, виднелась Канченджанга. Из всего, что я здесь видел, эта картина навсегда врежется в память.
Съев лапшу с помидорами и отведав ягодного джема, я начал устраиваться на ночлег. Для удобства использовал оба спальных мешка и улегся поперек палатки, стараясь сделать так, чтобы не мешали крупные камни. Духи и стражи Джомолунгмы были благосклонны. Ветра, готового сдуть меня вместе с палаткой в пропасть, также не наблюдалось. Мне было тепло и даже получилось выспаться.
Рано утром я собрал рюкзак, положив провизии для покорителей Эвереста. В восемь утра поднялся по склону за лагерем V и вышел на северный гребень. Если утром было ясно и не особенно холодно, то теперь с запада подходили облака и клочья тумана начинали ползти вверх по склону. К счастью, ветер не усиливался.
Герман Буль перед отъездом домой из Равалпинди, Пакистан, после успешного восхождения на Нанга-Парбат в 1953 году.