— Ты будешь? — спросила я, стараясь расслабить мышцы лица. Улыбка вышла натянутой, как струна, готовая лопнуть от малейшего давления. Сейчас главное было усыпить его бдительность.

Показать, что лед тронулся. Пусть думает, что я сломалась. Пусть поверит, что я просто напуганная до смерти женщина, не способная даже соображать.

Он сидел в кресле, лениво вращая в пальцах пустую чашку. Тени от камина ложились на его скулы, делая лицо похожим на маску, вырезанную из мрамора.

— Нет, спасибо. Я не люблю сладкое. Я всегда отдавал сладкое ме… — голос прозвучал задумчиво и грустно, но в следующую секунду он осекся. Пауза повисла тяжелая, липкая.

Он не договорил. Челюсть сжалась, мышцы на шее напряглись. Словно он случайно приоткрыл дверь в чужую память и вовремя захлопнул её перед моим носом.

А мне хотелось узнать. Жажда информации жгла изнутри острее голода. Хотелось знать, с кем я имею дело. Что это за тварь, которая поселилась в теле моего мужа? Какой у нее вкус? Какие привычки? Где швы, где слабые места? Мне нужна была каждая крупинка, каждая оговорка, каждый взгляд.

Я взяла пирожное. Малиновое варенье выступило на сгибе теста темной, кровавой каплей. Я откусила кусочек. Сладость разлилась по языку, приторная, почти

тошнотворная.

Под столом, скрытая складками юбки, моя правая рука опустилась на льняную салфетку. Палец, испачканный вареньем, скользнул по ткани. Я выводила буквы медленно, чувствуя, как липкая масса забивается в поры полотна.

Он молчал. Смотрел на огонь. Профиль его был жестким, неподвижным. Я изредка бросала на него взгляды украдкой, боясь, что он заметит движение моих рук под столом. Боясь, что он услышит предательский стук моего сердца, который отдавался в ушах как барабанная дробь.

— Я могу уносить? — послышался голос дворецкого в дверях.

Норберт стоял на пороге, словно тень, готовая раствориться в коридоре.

— Да, — я улыбнулась, и уголки губ сами поползли вверх, болезненно и неестественно. Я протянула ему пустую тарелку. — И… и салфетку заберите, пожалуйста…

Я сняла её с колен. Льняная ткань была теплой от моего тела и липкой от варенья. Я вложила её в руку Норберта, пальцы наши соприкоснулись на мгновение. В этом касании был немой крик. Я засунула салфетку ему в ладонь, стараясь, чтобы складки скрыли надпись.

Дворецкий удалился. Дверь за ним закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Щелчок замка отрезал меня от мира.

А мне оставалось только надеяться на успех.

Надежда была тонкой, как паутинка, но другой опоры не было.

Я так надеялась, что мудрый Норберт всё поймёт. Что он развернёт ткань, увидит красные, корявые буквы и не сочтет это бредом сумасшедшей.

«Боже мой, а не подумает ли Норберт, что я сошла с ума, раз пишу на салфетках вареньем? Не станет ли это доказательством, что у меня поехала крыша?»

Мысль холодила кровь. Если он не поймет, если просто отнесет салфетку в стирку… Я останусь одна. Совсем одна с этим существом, принявшим облик моего мужа…

— Время позднее, — послышался его голос. Он не повышал тона, но в комнате сразу стало темнее от его голоса. — Пора ложиться спать…

Я молча встала. Колени затекли, в теле гудела усталость, смешанная с адреналином. Я смотрела на него с тревогой и напряжением, ожидая следующего удара судьбы.

Он поднялся. Высокий, широкий, он заполнил собой пространство у камина.

— Ты куда? — вопрос прозвучал мягко, но в нем звякнуло стальное лезвие.

— В свою комнату, — ответила я, и голос предательски дрогнул.

— Нет, — он сделал шаг ко мне. — Ты будешь спать со мной. В супружеской спальне.

Воздух в легких закончился. Я замерла, чувствуя, как по спине ползут ледяные мурашки.

— Зачем? — выдохнула я.

— Понимаешь, дорогая… Я тебе не доверяю. И поэтому хочу иметь полный контроль над тобой, — он сказал это просто, как констатацию факта. Как будто сообщал, что завтра маги-синоптики обещали дождь.

Он усмехнулся, и в этой усмешке было что-то хищное.