Я была терпеливой в моменты, когда у нас могли начаться обыски. Я не помнила, какой это год был. Знаю, что Маша была маленькая.

Я была терпеливой, когда несколько лет подряд уговаривала его:

— Пожалуйста, пожалуйста, Макар. Я знаю, что тебе это не нужно, мы сможем по другому выбраться из нищеты и обязательно это сделаем. Но вот так вот, кладя себя в угоду амбициям, не надо.

Все, терпение кончилось.

Рано утром я поехала на работу, но перед рестораном меня ждал Макар.

Букет, как обычно, притащил такой, что руками не обхватить. Стоял, буравил меня недовольным взглядом.

— Что тебе нужно? — Спросила раздражённо, проходя мимо.

— Я пытаюсь с тобой договориться.

— А знаешь что?

Я развернулась, не дойдя несколько шагов до входа, перехватила один из бутонов роз, мерзко, со скрипом раздавливая между пальцами хрупкие лепестки.

— Ты, прежде чем мне угрожать, что ребёнка заберёшь, лучше бы подумал о том, что появление твоей девки возле меня никак не способствует хорошему прохождению беременности. И знаешь, что самое страшное во всей этой истории, что если со мной и с моим ребёнком что-то случится, это не я пущу тебе пулю в лоб. А ты сам застрелишься. Поэтому сиди и трясись, чтобы я доносила этого ребёнка. Хорошо? Ведь в противном случае тебе одна дорога — на кладбище, Макар.

8.

У Макара дрогнули губы. Знай я его чуть поменьше, я бы сказала, что он поразился моей речью. Но так я прекрасно понимала, что он обозлился и дрогнули губы в зверином оскале.

— Ты мне, это здесь…

— Что я тебе это здесь? Ты, что, считаешь, будешь мной манипулировать, давить на то, что имеешь право отобрать у меня ребёнка, а я буду глотать это все и молчать?

Я стряхнула с ладони сок лепестков роз и провела кончиками пальцев по пряди, выбившейся со стороны виска. Убрала её за ухо.

— Если ты ещё раз посмеешь рот открыть на тему того, что ты отберёшь у меня ребёнка- ты этого ребёнка вообще не увидишь. Не мне тебе говорить, как это произойдет.

Макар больно схватил меня за локоть, обжигая своим прикосновением даже сквозь пальто.

— Ты мне не угрожай. Я твои угрозы на раз два развею. Сядешь в каком-нибудь рехабе и тихонечко доносишь ребёнка.

Я оттолкнула застывший между нами букет свободной рукой и перехватила Макара за ворот куртки. Потянула к себе так, чтобы лбами стукнулись.

— А я тебе ещё раз говорю: надумаешь меня здесь, как своих девок прогибать- ни ребёнка не увидишь, ни меня. И не мне тебе говорить, как решается проблема беременности.

Я ни в коем случае, никогда даже мысленно не позволила бы себе представить о том, что я могу поступить с ребёнком, зачатым в любви таким образом, как просто избавиться от него. Нет. Мне эта мысль приносила физическую боль. Я молчу уж о моральной. Но если Макар не понимает по-человечески, то значит я буду бить его его же оружием.

Я оттолкнулась от Макара, тряхнула руками ещё раз и посмотрела исподлобья.

— Ты не там свою смелость показываешь и напор. С девкой разберись. А то у тебя походу сотрудники вместо того, чтобы охранять, лапшу китайскую в машинах сидят жрут.

Я закусила губы и зашла в ресторан.

Мне тут же навстречу выбежала хостес, помогла снять пальто и стала рассказывать о том, как дела проходили в ресторане. Я на все поспешно кивала и попросив, чтобы мне принесли завтрак и улун с дыней, двинулась к своему кабинету.

Он был на втором этаже . Стеклянная стена, непрозрачная снаружи, но прекрасно позволяющая наблюдать мне за тем, что происходит в зале, выходила в сторону балкона.

Я быстро стащила с ног аккуратные ботиночки и, чтобы никто не видел, под столом переобулась в пушистые тапки.

Надо почки проверить. Потому что ни в первую, ни во вторую беременность у меня не было отёков, а сейчас срок ещё маленький, а я нет нет, замечала, что после долгого дня щиколотки становились раздутыми.

После завтрака я созвонилась с Машенькой., уточнила, как у них дела. Дочь восприняла развод болезненно, остро и ходила, косилась в сторону своего мужа.

Да, у Маши было все не так, как в сказке- бешеный папа тому виной. Разин мог позволить всему произойти так, как этого хочет дочь, но в момент, когда узнал о беременности старшей, тут же начал психовать. Но поскольку теперь мы были в разводе, меня особо не волновало, что он скажет и что подумает по поводу того, помогаю я дочери или нет.

— Плевать. Ты пожалуйста не расстраивайся. — Тихо произнесла я.

Я и раньше, как могла, деньгами помогала Маше. Но теперь уж можно все в открытую делать и не переживать.

— Мам, да я не переживаю. Просто наш папа…

— Наш папа- самодур и эгоист. Это всегда было понятно по его поведению.

Маша вздохнула.

После разговора с ней, я перевела внушительную сумму ей на карточку. Она тут же стала перезванивать, плакать и говорить, что им не надо, у них все есть. Но я не слушала.

— Раз есть, значит, просто отложи на всякий случай. Может быть, я садик внуку оплатить хочу?

— До школы, что ли? — Усмехнулась сквозь слезы дочь.

— Хотя бы до школы. — Холодно заметила я.

Закруглившись с диалогами, приступила к работе.

Пора корпоративов, поэтому заказы столиков были обычным делом. Ко мне несколько раз забегал шеф, уточняя, что мы можем себе позволить на самые поздние корпоративы, которые ближе к новому году. Я пожимала плечами. В принципе все, что в гранях разумного.

Но когда я закончила рабочий день, оказалось, что Разин по прежнему ждёт меня.

— Я не уеду. Я не собираюсь играть с тобой в твои игры, где ты- властная госпожа, а я обольщённый раб.

Я села в машину и посмотрела на Макара снизу вверх.

— Господи, прекрати, прекрати. Я с тобой не играю в игры. Пожалуйста, вспомни тот год, когда Маша уже большенькая была, но ещё не пошла в школу. Вспомни.

По лицу Макара скользнула тень раздражения, неприятия и отчаяния.

— Так вот, я умею от тебя уходить. Я тебе уже это доказывала. Поэтому не надо здесь цирк устраивать. Ты находишься рядом только потому, что я это позволяю.

Но, если я задумаю действительно уйти, то меня ни твои мордовороты не остановят, ни ты сам. Даже меня беременность не остановит. Подумай об этом на досуге, Макар.

9.

Я оставила Макара стоять в негодовании, в раздражении. Хлопнула дверью машины и, когда завела, выехала на развязку к трассе.

Я сейчас точно не могла сказать, но, по-моему, это был две тысячи седьмой либо две тысячи восьмой год, что-то в этих моментах. Маша ещё в школу не пошла, а Вика, по-моему, трехлетняя у меня была на руках, и Макар настолько заигрался, что потерял вообще какое-либо понимание: что правильно, что неправильно, что можно, что нельзя. Он настолько заигрался, что на него завели уголовное дело. Я его просила остановиться, прекратить. Я очень сильно боялась за него.

Это были те моменты, когда после какой-то драки приезжает домой, то, наоборот, исчезает на пару дней, а потом каким-то волшебным образом в почтовом ящике появлялся конверт с деньгами.

Он психовал, кричал на меня…

— Я не для себя стараюсь. У меня семья, дети. Ты что, хочешь, чтобы Машка в ношенных колготках в садик ходила? Или, может быть, вспомним, что Вика толком ничего не ела после рождения? Даже грудь не брала нормально. Ты чего хочешь?

Чтобы я, как девяносто процентов мужиков, лёг на диван и рассуждал о том, что все кругом воры, бандиты, продали Россию и всё в этом духе? И при этом ничего не делал? Так ты скажи, я могу запросто стать среднестатистическим мужиком. Буду лежать, продавливать диван. Ты выйдешь на работу.

Я и так тогда работала, но он имел в виду другое: “выйдешь на работу, будешь тащить меня на себе”

— Можно как-то иначе... Понизила голос я тогда, чтобы не разбудить детей.

— Можно. — Холодно ответил Макар, вставая из-за стола. - Можно, Лид, иначе.

Например, там, где большие риски, там большие бабки. Я рискую. Вот тебе иначе.

Вот тебе по-другому.

Я ударила его кулаком в грудь:

— По-другому, Макар. А если завтра ты не приедешь домой? У тебя двое дочерей.

Что мне делать? Вот тогда да, я выйду на работу. Не на одну. Не на две. А на три. И только тогда, если ты завтра не приедешь домой, у Машки будут рваные колготки и Вика их будет донашивать. Ты об этом думал?

Он меня перехватил, посадил на стол, толкая коленом мои ноги, чтобы встать между, и навалился.

— Я каждый раз об этом думаю. Поэтому я всегда возвращаюсь. А ты вместо того, чтобы мне нервы делать по вечерам, лучше бы радовалась.

А я не могла радоваться, когда знала, что он непонятно чем занимается, а потом деньги в почтовом ящике.

Уголовное дело было заведено. Там несколько статей: мошенничество, лёгкий вред здоровью и ещё что-то было. Уже не помнила я. Только отчётливо видела перед глазами лицо следака, который напротив меня и который требовал ответы на вопросы, которые задавал. А я же ничего не знала и плакала.

И поздно вечером, собрав девчонок, я поняла, что это край. Я не сказала матери, куда поехала. Я никому ничего не сказала. Просто взяла ключи у одной своей коллеги по пекарне и закрылась в загородном доме.

Хотя в каком загородном доме?

В дачном домике где-то у черта на рогах. Мы прожили так три месяца. Макар не мог нас найти. Пока мама не стала бить тревогу. Пока мама не стала заходиться истериками. Я сидела и не собиралась высовываться с дочерьми.

Я уходила от него, а не от уголовного дела. Мама это знала. Я хотела, чтобы он прекратил. Я хотела, чтобы все закончилось.

Тогда ещё остались в маленьких посёлках телефонные будки. Маме домой звонила.

— Вернись, пожалуйста. Он с ума сходит. Всё у него хорошо. Никто его не судит.

— А ты что думаешь, что я уголовного дела напугалась? — Спросила я тогда горько.

— Мам, я уехала, потому что больше не могу. Я не могу каждую ночь лежать и думать, придёт он или нет. Я не могу сходить с ума оттого, что неизвестно, что меня завтра ждёт.

— Лид, он не будет. Он правда не будет. Он уже и на коленях у меня стоял в коридоре, клялся, молился, божился. Лид, приедь, пожалуйста, просто поговори с ним. Он девочек увидеть хочет.

Мать так плакала в трубку, что ещё спустя неделю я все-таки вернулась.

Я вернулась к ней, а не к Макару. Я долго не переезжала в нашу квартиру. Я хотела, чтобы все изменилось. Чтобы он бросил то, чем занимался.

Да, он бросил.

И только тогда я пришла, уткнулась ему носом в шею, потому что он сделал самое невозможное — отказался от всего ради семьи.

Утром следующего дня я поняла, что нервы ни к черту и надо как-то расслабиться и выдохнуть. Но, к сожалению, выдохнуть не получилось.

— Лидия Антоновна, вы не могли бы спуститься в зал? — Заглянув ко мне, тихо спросила хостес.

— Что случилось?

— С вами хотят поговорить.

— Если это мой бывший муж…

— Нет, это не ваш бывший муж. Спуститесь, пожалуйста.

Что-то было в голосе хостес такое, что меня заставило подумать, будто бы она призрака увидела.

Я медленно встала из-за стола и прошла в зал.

Широкоплечий, ухоженный мужчина сидел у окна и завтракал.

— А что ж вы, Лидия Антоновна, лично не встречаете прокурора из столицы, а?

10.

— Каренский Максим Игоревич.

Он медленно встал и немного театрально и по-шутовски поклонился так, что тёмные пряди упали на лоб.

— Рад лично познакомиться, Лидия Антоновна. И я, конечно, прошу прощения за свою дерзость, что без предупреждения. Но иногда такие визиты очень полезны.

— Чем обязана? — Медленно произнесла я, улавливая и отчётливый подтекст обращения, и тот факт, что Каренский был мужчиной, который не сомневался в своей привлекательности.

Все было намного хуже.

Он ей пользовался.

И за годы беспрекословного подчинения он привык, что его слово будет всегда самым значимым.

— А вы присаживайтесь, я угощаю. — Усмехнулся он и тёмные глаза блеснули, можно сказать, холодом стали.

Я облизала губы и присела за столик напротив Каренского.

— А мне у вас понравилось. -Решил завести светскую беседу этот самый работник юстиции и усмехнулся. Провёл пальцами по волосам, откидывая их назад и прошелся взглядом по моему ресторану. — Очень уютное место. Я бы сказал настолько, что отсюда уходить не хочется.

Мне было не по себе. И не потому что я чего-то испугалась. Нет. Мне было не по себе от его взгляда: откровенно прощупывающего, сдирающего всю одежду, и настолько наглого, что хотелось натянуть на себя не только шубу, но и в плед завернуться.

— Спасибо, я старалась.

— Это видно, и старания ваши видны.

— Так, чем я вам обязана? — Медленно произнесла, ощущая, что ладони вспотели и этот самый липкий пот никак не вытирался, даже несмотря на то, что я салфетку бросила себе на колени.

— Дело личное. Немного, наверное, даже затрагивающее интересы семьи вашей.

Я медленно опустила ресницы, понимая, что это дело касается Макара, но что я сейчас могла сделать, я не представляла.

— Что именно вас интересует?

— Ваш супруг? — Каренский обольстительно улыбнулся, проведя указательным пальцем по нижней губе.

Делал это нарочито медленно. Он красовался и смотрел диким зверем на меня.

Я ненавидела такой типаж мужчин.

У них слишком много власти.

Причём эта власть, полученная не путём того, что он доказывал своё право. А это власть, полученная следствием того, что ему её вручили в руки.

Это отталкивало. всегда отталкивало,

Разин никогда не был таким. Разин свою власть получал потом и кровью, поступками, действиями. Разин свою власть подтверждал и мог в любой момент доказать, что он имеет на это право.

Здесь же опьянённость властью.

— Мне показалось неправильным сразу задать официальный тон нашим диалога.

Поэтому я решил познакомиться лично. все-таки кто может больше всего знать про человека, чем жена?

— Я не жена.

— И это тоже интересный вопрос. Почему? Что послужило причиной развода? Я не собираюсь перетряхать ничьё грязное белье, но у меня есть предположение, что таким образом ваш супруг пытался очистить часть активов.