И сейчас рассказывать мне о том, что это какое-то техническое возгорание было глупо. Но ещё глупее было стоять и говорить мне о том, что ой, нет-нет, моя любовница здесь ни при чём". Зачем её при мне оправдывать?

После такого у меня возникало одно единственное желание — с лопатой наперевес в лес выехать.

— И давай ты здесь не будешь выгораживать свою зазнобу, чтобы разобраться в проблемах моего ресторана. Я не просила тебя приезжать.

— мне позвонили охранники.

— Я знаю. — Перебила Макара и сложила руки на груди. — Мой недосмотр. Не надо было позволять им своевольничать. В следующий раз я обязательно об этом подумаю и предупрежу, чтоб не набирали тебя.

— Лид, послушай меня, пожалуйста.

— Нет, Макар, это ты меня послушай. То ты со своим «люблю», то ты с тем, что твоя девка не виновата. Ты определись, пожалуйста. Потому что в моей картине мира, когда человек любит, не бывает такого, что у него есть кто-то ещё, которого он при любой возможности начинает выгораживать перед женой. Ты сам-то определиться можешь с тем, что у тебя на душе происходит?

Мне было очень тяжело. И это тяжело исходило из беременности. В любом другом случае я оставалась бы спокойной, как удав. Но сейчас не могла себе этого позволить. Гормоны шалили так, что оставалось держаться за воздух. Я ни с Машей, ни с Викой в таком состоянии не находилась. Наверное, потому что тогда я была глубоко и успешно замужем. Даже за таким неспокойным мужчиной, как Макар. Но первые две беременности у меня было святое понимание, что никуда он от меня никогда не денется, что он рядом, он со мной. Сейчас ситуация была в том, что меня подвесили над пропастью и верёвку не обрубали, но и не скручивали, чтобы засунуть обратно на мост.

Это выматывало.

Я прошлась до своего кресла. Упала в него и зажала пальцами виски.

— Определись, чего ты хочешь. А то знаешь, ты меня только сильнее раздражаешь тем, что и меня вроде бы любишь, и ничего объяснить не можешь.

— Лид, а что я тебе должен объяснить? Что? Я сам не помню: спал я с ней или нет.

Но знаешь, в свете новых событий я все больше прихожу к теории того, что ни фига я с ней не спал. Но ты же мне не поверишь, если я сам в этом не уверен. Если бы можно было просто так, в моменте, когда ты нашла эти бумаги, стоять и доказывать, что нет, я ни с кем не спал, это тебе привиделось, это кто-то надо мной пошутил — я бы так и стоял, и объяснял. Но проблема в том, Лида, что я не изменял тебе. В моей картине мира любящий мужчина не может изменять. Я всю жизнь, весь наш брак был тебе верным. И когда возникла ситуация с тем, что я так подставился, первое, что возникло в голове — это бежать как можно дальше и уже потом разбираться. Но я не разбирался, я пустил ситуацию на самотёк. Потому что, что было в Черногории — осталось в Черногории. - Макар зло усмехнулся, запрокидывая голову к потолку. — А потом, да, можно было бы стоять, отпираться.

Если бы это было у меня в практике. Но я не знаю, как себя вести, когда тебя жена подозревает в измене. Я не знаю, как себя вести. Поэтому да, я говорил то, что мне на тот момент казалось рациональным, что я ничего скрывать не буду. Я не буду никак форсировать события, пока во всем до конца не разберусь. Но это не означает, что я во всем до сих пор уверен. Нет, Лида, я не уверен. Поэтому я не могу тебе сказать что-то определённое и конкретное. Я тебе могу только объяснить, что никогда не хотел тебе изменять. У меня в голове не было этих мыслей. Я не дрочил, сидя на порнозвёзд на разных сайтах. Мне не надо было флиртовать с уборщицей либо с топ-моделью. Нет, Лид, этого не было у меня в базовых настройках. Поэтому сейчас я растерян. И поверь, эта ситуация с тем, что я точно знаю, что Зина к этому никак не причастна, выходит только из того, что она сейчас и без того излишне сильно занята. У неё нет ресурса на то, чтобы лезть к тебе.

Я облизала высохшие тубы. Ощутила, что на нижней трещинка кровила и, нахохлившись, взмахнула рукой, намекая Макару, что он может уйти.

Но он не уходил. Обошёл мой стол и, остановившись, наклонился, желая добиться моего внимания.

— Я не могу тебе сейчас ничего сказать. Правда. Потому что я сам не понимаю, в чем заключается вопрос. Но поверь мне, как только я докопаюсь до истины, я все тебе объясню.

И заверение это было какое-то глупое. Как будто бы от его объяснений что-то могло изменить.

— Лид, поверь мне, пожалуйста. Я тебя прошу.

Я тяжело вздохнула и покачала головой.

— Поезжай. Не растягивай рабочее время. У меня слишком много дел. — Сказала холодно и, отвернувшись, встала со своего кресла.

52.

Лида.

Макар ещё о чем-то разговаривал с пожарным инспектором и с моим шеф-поваром.

Я. вздыхая, стояла на балкончике второго этажа, рассматривая народ, который в ‘это время суток лениво ковырялся в тарелках.

Паршивое состояние, дурацкое.

Мне бы хотелось, чтобы все это оказалось неправдой и выяснилось, что Макар мне не изменял.

Серьёзно.

Я не знала, каким богам молиться. Может быть, дьяволу поклоняться.

Самое дурное в любой измене заключается в том, что когда безумно сильно любишь, рождаются бредовые мысли о том, что лучше бы он не соврал. Я готова была принять эту ложь, если он через неделю приедет, встанет на колени и будет рассказывать о том, что, Лида, ничего не было, там произошло вот такое и вот такое, но там ничего я не делал, я не изменял. Господи, я поверю. Я поверю. Буду плакать, бить его, говорить, какой он дурак, что он так нашу жизнь разворотил. Но я поверю.

Это на самом деле страшно, потому что такая любовь, она ненормальна, неправильна и по-своему калечная. Я не знала, как её ещё назвать.

Но давящее чувство в груди никуда не исчезало.

Поэтому по дороге домой я попросила заехать в небольшую церквушку и поставила свечки за здравие. Говорят, когда у человека отнимают все, у него остаётся что-то нематериальное: вера, надежда, любовь.

Дома, как обычно, был аншлаг. Я не знала, как с этим бороться, и уже отчаялась добиться того, что в какой-то момент я с Викой останусь наедине. Нет, понятно, что Маша с семьей уедут, но вот что касалось родителей, тут вообще бабушка надвое сказала. Потому что корни начали прорастать, и у подвала Макара отживали четыре квадрата под кладовку.

— Он снесёт эту хлипкую стену. — Произнесла я, разглядывая отгороженный участок угла при помощи створок.

Мой отец вздохнул и махнул на все рукой.

— Пока вы там определитесь, мы успеем кладовку целиком забить соленьями.

— Ну, а сейчас-то вам зачем она нужна? Сейчас-то вы что солить собираетесь?

Мама, протиравшая полки в этом небольшом закутке, вылезла и потрясла тряпкой, заставляя меня чихнуть.

— Сезон апельсинов и мандаринов. У нас ещё одна лялька родится. Компоты надо будет варить.

— Так можно взять и купить в любое время года мандарины и апельсины.

— Ох, Лида, не жила ты во время дефицита. — Зло произнесла мама.

Вечером по всему дому расползался аромат цитрусовых, которые мать сушила в дегидраторе.

Свекровь со свёкром тоже не оставались в стороне, поддерживали весь этот бред, считая, что все происходит ровно так, как должно было быть.

— Я ничего не хочу сказать, — тихо произнесла свекровь, зайдя ко мне в спальню. —Дурак он и виноват. Я не хочу сейчас хуже твоей матери стоять и капать на мозги, но, Лид, я не переживу, если в мой дом шагнёт другая женщина. Я серьёзно этого не переживу. Не от того, что буду плохо относиться к этой женщине. А просто потому, что есть вот вещи какие-то незыблемые. А мы старые. Нам для того, чтобы переехать, надо ого-го сколько сил вложить. И не потому, что нам тяжело это физически сделать, а потому, что мы консервативны. Я вот к тебе приезжаю, обои не в тот цветочек бесят. Так и здесь. Мы настолько привыкли к постоянному. А постоянное то, что наши дети вместе. А что другую бабу привёл — бесит. Вот так это будет выглядеть, Лид.

— Но от меня-то вы что сейчас хотите? Ну, что мне сейчас сделать? Я не понимаю, к чему эти душеспасительные разговоры.

— Да ни к чему. — Махнула рукой свекровь, опускаясь на кресло. — Ни к чему, Лид.

Просто все боимся, все переживаем. Ты едва ходишь с третьей беременностью, а этот дурак непонятно где носится. Ты думаешь, так мы хотели? Да ни черта. Хотели, чтобы этот дурак с тобой носился и на воду дул, только чтобы ты доносила. А сейчас вон как выходит. Что думаешь, твоей матери хорошо? Дочь ревёт днями и ночами. А она молчать должна? Нет. Ей плохо. Всем плохо.

И в этом свекровь была права. Плохо было всем. Но почему они это плохо пытались разрешить за мой счёт, я не понимала.

Утром следующего дня Маша захотела прокатиться в город. и поэтому в машине было шумно и весело. А я понимала, что жизнь движется вперёд, и значит надо, несмотря на то, что я находилась на мосту в подвешенном состоянии, что-то предпринимать. И начать хотя бы нужно было с элементарного.

Встреча с юристом была в обед. Я оказалась более собранной. Стояла, тыкала пальцем в бумаги.

— Вот это нам не надо. Вот это нам тоже не надо.

— Лидия Антоновна. — В который раз произнёс юрист. — Если Макар Владимирович прописал эти пункты, значит они необходимы.

— Что я буду делать с охранными агентствами? Как вы этого понять-то не можете?

— Он останется управляющим. Он останется наёмным директором. Ничего страшного не будет.

Я в очередной раз тяжело вздохнула.

По пути домой попросила завести меня в один торговый центр для того, чтобы забрать заказ из детского магазина. У меня в принципе так-то все было. Только все это было от Вики, а значит очень морально устарело. Сейчас я заказывала какие-то базовые вещи: пустышки, контейнеры. Оказывается, с момента моей последней беременности столько всего нового появилось, и мне все это новое обязательно нужно было.

Когда я вышла с охраной из торгового центра, то моему взгляду предстала интересная картинка. Каренский вылез из своего внедорожника и двинулся по парковке вниз. Я нахмурилась. Быстро перебирая ногами по выпавшему снегу, я двинулась следом. Он остановился возле машины с шашками и за руку выволок оттуда любовницу Макара.

53.

Лида.

Смутные подозрения закрались.

У нас Зина была прям многостаночницей.

Мне было интересно: она свою бедную дочку уже и Каренскому пыталась на шею повесить? Или как?

Гонимая жаждой разоблачения, я двинулась в сторону этой воркующей парочки, но была остановлена рукой охранника.

— Лидия Антоновна, не велено.

— Там мой знакомый. Я подойду, поздороваюсь.

Я развернулась, всучила охраннику пакеты с покупками и в два раза быстрее зашевелилась в сторону такси. Каренский что-то выговаривал. Лишившись своего прежнего лоска, он вообще был помятым. И на скуле виднелся такой неплохой отёк.

Я прикусила губу, не понимая, чего это он. Вроде, если они с Макаром и выясняли отношения, то это было в больнице, а значит, должно было уже все сойти.

Когда я приблизилась на ещё один ряд машин, то услышала звонкий писк Зины.

— Я ничего такого не делала. Я просто позвонила вашей жене и всю правду о нас рассказала.

— Я тебя придушу, твою мать — Рявкнул Каренский на всю парковку.

У меня засбоило все.

Чего она только что сказала?

— Я просто позвонила вашей жене и сказала, что у нас с вами все серьёзно.

— Если у тебя нет мозгов, я тебе сейчас их вправлю. Соберу, так сказать, из остатков вещества, которое у тебя по черепной коробке болтается без дела. —Прохрипел Каренский.

А я не поняла, она реально такая бессмертная, что спокойно взяла и поехала на встречу к прокурору, который однозначно не очень хорошо настроен?

И вот в этом я видела какую-то кармическую, с одной стороны, справедливость.

Каренский доставал меня, и я, посмотрев на его жену, поняла, что, как бы она такого не заслуживает, и просто припугнула его тем, что сдала его жене. А вот Зина не пугала. Зина взяла и сделала все в лоб. Как сделала с Макаром.

Я приблизилась ещё, понимая, что если сейчас что-то не ляпну, то буду выглядеть по меньшей мере глупо: стою между машин и притаилась. И стоит Каренскому повернуть в мою сторону голову — я буду тут же обнаружена.

— Здравствуйте, Максим Игоревич — Звонко произнесла я и потом идентифицировала свои чувства — Зина не спала с Макаром.

Вот что я только что услышала, вот что только что мне подсказала интуиция.

Зина крикнула фразу Каренскому о том, что "я позвонила вашей жене и сказала, что между нами все серьёзно". То есть по факту ей без разницы было, к какому мужику прицепиться. Но почему-то в прокуроре я была более уверена, нежели чем в собственном муже, и понимала, что он с ней не спал. И видимо, как-то так у меня сработал ассоциативный ряд, что Зину мне стало жаль из-за того, что она вляпалась в какое-то непонятное событие и сейчас балансировала на грани. Плюс появилась какая-то толика то ли благодарности за эту выкрикнутую фразу, то ли не пойми ещё чего. Но суть в том, что пресловутое женское чутье орало после всего этого — Макар не изменял.

Каренский медленно обернулся, и в этот момент Зина вывернулась у него из пальцев, поправила на себе короткую курточку и просверлила меня недовольным взглядом.

— Лидия Антоновна! — Хохотнув, произнёс Каренский, зачёсывая волосы назад.

— Не думала вас встретить здесь, я считала, что вы работаете.

— Работаю. Пытаясь посадить вашего мужа. — Зло произнёс Каренский.

Я покачала головой.

— Ну, в таком случае премии у вас не будет.

Каренский сделал шаг, но заметив за моей спиной охрану, вскинул брови и ухмыльнулся.

— А я смотрю, теперь уже другие указания?

— Да. - Кивнула я. — Но не волнуйтесь, говорить на расстоянии нам никто не запрещает.

— А я не хочу уже ни с кем говорить, Лидия Антоновна. Я не хочу ни с кем говорить.

И как считает наше законодательство и наша уголовная система — был бы человек, а статья найдётся. Поэтому раз уж мы сегодня разговариваем без купюр, давайте вы донесёте до своего мужа, что с прокуратурой лучше сотрудничать. Потому что в противном случае прокуратура начинает дружить с кем-то другим против этого человека.