35.

Макар.

Каренский смотрел на меня, как на подопытную мышь: вроде бы и брезгливость есть, но в то же время любопытно, как же она выберется из этого кувшина.

— Свои связи есть. - Выдохнул Каренский и остановился напротив. — всё совсем плохо, Макар Владимирович?

— А сами не догадываетесь? — Равнодушно уточнил, не желая расшаркиваться здесь перед этим московским прохиндеем. Ещё непонятно было, что его притащило сюда.

Мне он в момент первой встречи выдал только наполовину правду, дескать: его интересует местное общество, а в частности — прекрасная Лида.

НУ, я и втащил, не задумываясь о том, что вроде не в подворотне.

Да, не удержался.

Просто я вообще очень ревностно относился к любому проявлению мужского внимания в отношении Лиды. Я такая падла ревнивая, что уже среди знакомых даже анекдоты ходили о том, что лучше на Лиду не смотреть, потому что все прекрасно знали, что это повлечёт за собой ого-го какие последствия. И ладно, если я обижусь. Но если я разозлюсь — это намного хуже.

— Зачем вы приехали?

— Удостовериться. А то знаете, есть давно известная истина: если хочешь, чтобы все получилось — сделай это сам. Вот я самолично и приехал удостовериться, что с Лидией Антоновной все должно быть в порядке.

— Я так подозреваю, и к нам в город вы приехали тоже, чтобы самолично удостовериться в том, что дело, которое вы ведёте, будет завершено в порядке? —Обтекаемо уточнил я, хотя понимал, что мне сейчас абсолютно не хотелось влезать в это дерьмо с руками и ногами. У меня Лида там непонятно как была.

И от этого душу бередило и рвало на части.

Это же моя Лидочка.

Как она вообще могла не среагировать?

Она расстроилась, наверное, жутко, что я вышел из кабинета УЗИ.

— Я так понимаю, вам сейчас не до диалогов?

Я посмотрела на Каренского, как на идиота.

— сдаётся мне, что вы впервые за долгое время правы.

— Тогда вы помолчите, а я поговорю. Вас такой вариант устраивает, Макар Владимирович?

Я медленно встал со скамейки и, распрямившись, смерил Каренского оценивающим взглядом, примеряясь, как бы половчее уложить в случае чего в гробик.

— Право слово, Макар Владимирович. — А сейчас Каренский не был нагловатым пижоном из Москвы. Он разыгрывал партию такого всевластителя, который снизошел. — Мне с вами нечего делить. Скажу даже больше — при должном диалоге мы с вами можем очень многих высот достичь.

— Не надо сейчас рассказывать о том, что политика — дело такое. — Фыркнул, складывая руки на груди.

Я прекрасно знал, что таким вот не то, что верить, с такими на одном поле гадить не сядешь.

— Глупости. Но вы послушайте, послушайте. Я так понимаю, что у вас сейчас будет не особо много времени для того, чтобы препираться со мной. И вы же понимаете, что если мне что-то понравилось, я в любом случае не откажусь от этого?

Я набычился, подсобрался весь.

В принципе, если я ему здесь челюсть сверну, то в травматологии её вправят быстро.

Да, это было в теории и очень красиво звучало в голове, но…

— Это отступление. А по факту мы с вами взрослые люди. У нас есть точки соприкосновения, и мне было бы очень любопытно посмотреть, скажем так, на некоторые дела ваших клиентов.

Каренский сузил глаза, став похожим на хитрожопого лиса.

— Крысу из меня сделать хотите? Стукача? — Усмехнулся я и покачал головой. —Мелко плаваете, Максим Игоревич. Мелко плаваете.

— Почему сразу крысу и стукача? Вы прекрасно знаете, что работа в законе — она накладывает определённый отпечаток. И когда-то этот закон может обратиться к вам для того, чтобы, скажем так, вы посодействовали. От вас не так много требуется. Вот три фамилии. — Каренский развернул ко мне свой мобильник, и я действительно прочитал несколько знакомых мне фамилий.

Первый — депутат городского собрания. Второй — алкогольный бизнесмен. Третьего не знал.

— Если вы мне дадите хоть немного больше информации, чем у меня имеется, то поверьте, мы с вами можем плодотворно сотрудничать.

Я стоял, смотрел на него и думал какой же он идиот, потому что у меня вот-вот жена может в операционной оказаться, а он мне здесь о своих делах рассказывал.

Причём рассказывал так, что у меня возникало только одно желание — вынести этим человеком раму и всё.

Я покачал головой.

— Но опять-таки вы должны понимать, что абсолютно кристально-безвинных людей не существует. У каждого есть свои скелеты в шкафу. Я так подозреваю, что у вас скелеты не в шкафу, а где-нибудь в угодьях прячутся, либо в старых гаражах. Вы же не думаете, что я не догадываюсь о незаконном хранении оружия?

Я смотрел на него со взглядом человека, который понимал, что ни черта-то ему собеседник предложить не может.

— НО этим же никого не удивишь. А вот, например, старые дела поднять.

— Сроки давности, Максим Игоревич. Тем более уголовки у меня никогда не было.

Чем вы меня шантажировать-то собираетесь?

Каренский усмехнулся и покачал головой.

— А вот мы, собственно, и пришли к тому вопросу, почему я здесь. Понимаете, шантаж — это очень плохое мероприятие. Результат от него обычно больше негативный. Но я могу вам сказать так, что если ваша жена сейчас потеряет ребёнка — мне это будет даже на руку. Я её утешу, ласково так, нежно буду гладить по волосам.

36.

Макар.

— Позовите кого-нибудь из медбратьев! здесь человеку плохо стало!

Произнёс я, потряхивая кулаком.

Каренский был зажат между двух скамеек и не мог ни черта сказать. Просто из-за того, что удар в челюсть пришёлся такой точный, что она, хрустнув немного, сместилась, и теперь господин прокурор не только сомкнуть свою пасть не мог, а даже элементарно сказать что-то.

Начала суетиться подбежавшая медсестра.

— Да-да, — сказал я медсестре и покачал головой. — лучше в травматологию.

Когда девчонка исчезла из поля зрения, я выдохнул, сбрасывая адреналин. Присел на корточки.

— Послушай меня, прокурор, я, конечно, понимаю, что ты нарыть много чего можешь. А ещё я понимаю, что все мы под Богом ходим. Но это не говорит о том, что я позволю к моей жене какому-то залётному фраеру подкатиться. Сейчас я тебе челюсть вывихну, а завтра пальцы буду ломать за гаражами, где ты всё ищешь моих скелетов. Ты немного не с того начал. Если ты хочешь со мной договориться, то тебе в первую очередь надо со мной договариваться, а не манипулировать мной.

Манипуляции не помогут. Или ты считаешь, что Москва — это панацея от всего?

Нет. Поверь, и в Москве много людей, которым ты не нравишься.

Подбежал медбрат и попытался узнать, что происходило, но я только пожимал плечами.

— Сам не понял. Вдруг равновесие потерял. Видимо, приступ случился. Может, у него эпилепсия? Вы проверьте. Ну вот, и сейчас еще мычит.

На Каренского было страшно смотреть — морду перекосило. Он не мог сомкнуть челюсти. Из-за этого больше вымораживался, психовал и явно чувствовал себя не в своей тарелке.

Да только там, где он законами учился крутить, как веретеном, — я учился бить так, чтобы, во-первых, парализовать на какое-то время, во-вторых, не оставить следов.

А в-третьих, доставить максимум неудобства.

Каренский бросил на меня бешеный взгляд, когда его под руки повели в сторону лифта. А я пожал плечами, намекая на то, что если я что-то сказал, то это должно быть услышано. И мне как-то особо без разницы: дойдёт до него с первого раза или не дойдёт. Потому что я не гордый.

Я и повторить могу.

Только на этот раз все-таки выбью челюсть до конца.

Я тряхнул кулаком и посмотрел на костяшки. Попытался взять себя в руки, чтобы не расклеиваться. Да только ни черта не выходило. Сердце долбило в грудь, и мне казалось, что у меня вся жизнь пролетала перед глазами.

Все-таки набрал Машу.

— Дочь…

— Так, если ты сейчас опять будешь что-то хотеть…

— Доча... - И дрогнул мой голос. — Доча, пожалуйста, собирайтесь и езжайте к Вике в загородный дом. — Попросил я и покачал головой.

— Пап?

Маша была папиной дочкой. Поэтому, наверное, я так отреагировал на её беременность и на то, что она не замужем была. Потому что Маша была папиной дочкой. Волосы мне постоянно дёргала и ела с моих рук. Лет пять ей было, я после поездок к отцу на дачу привозил лещей вяленых, чистил, сидя на кухне, а Машка подходила, на коленку залазила.

— Папа рыбку. Рыбку дай. — Шептала мне она на ухо.

Я от косточек все отделял, чтоб не подавилась.

И она была такая во всем: чуть что — сразу папа.

Папа на коньки ставил. Папа с велосипедом учил управляться.

Поэтому и взбесился, потому что думал, что папа всегда будет на первом месте, а там вот муж появился. Это потом я уже понял, а в первый момент злился от того, что все пошло как-то неправильно и через одно место.

Поэтому Машка была папиной дочкой, и она сразу прекрасно учуяла, что что-то не так.

— Пап, что случилось? — Дрогнул её голос, и я тяжело выдохнул.

— У нас девочка. — Произнёс сдержанно, настолько, насколько мог — Мама попала в аварию.

Вой на том конце провода был таким за душу берущим, что я весь содрогнулся.

— Пап, ну как так?

— Солнце моё, пожалуйста, собирайся и езжай к Вике. Побудьте немного вместе, пока мы здесь во всем разбираемся.

— Ладно, пап. Но зачем так, пап? — Заходила слезами Маша.

А я мог только объяснять, что все произошло слишком быстро.

— Ты меня поняла? Доча, езжай к Вике.

Дочка сказала, что сейчас с работы освободятся и сразу стартанут.

Я мерил шагами коридор. Казнил себя, материл последними словами. Понимал, что ничего по факту сделать-то сейчас не могу, потому что бессилен. Мне казалось, что время просто замерло. Минутная стрелка слишком долго падала с одного деления на другое. Я губы изнутри изодрал, потому что бесился и психовал.

Двое из ларца одинаковы с лица, которые были представлены к Лиде, скинули записи с камер наблюдения. Не было там ничего. Лида не увидела фуру. Которая выезжала с парковки, и повело её из-за того, что выбросило на встречную полосу.

Я закусил костяшки пальцев, тяжело выдыхая.

Как это могло произойти?

Это по мне должно было долбануть!

А долбануло по Лидии. Просто из-за того, что, оказывается, примерно так настигает расплата предателей.

Я прошёл до смотрового кабинета, пытаясь вслушаться, что же там происходило за дверьми, пытаясь понять.

И чуть не огрёб торцом в момент, когда дверь распахнулась.

— Макар Владимирович, вы что здесь стоите? Подслушиваете?

— Что с ней? — Этот дурацкий вопрос, который звучит во всех сериалах, в самых драматичных сценах, сейчас обладал какой-то магической силой.

Мне отчаянно важно было понять, что с моей женой. Я смотрел в глаза врачу, который нас встретил, надеясь понять, что именно нас ожидает.

— Макар Владимирович, — тяжёлый вздох, который был мне ответом.

37.

Макар

— Макар Владимирович, я понимаю, как вам тяжело. Но от того, что мы не виделись с вами пятнадцать минут, ситуация никак не исправилась.

Я тяжело выдохнул.

— Тогда вы не могли бы хотя бы не делать таких пауз, а то вам операционная для инсультника понадобится.

Врач сделал шаг в сторону и произнёс:

— Мы делаем всё, что в наших силах. Видимых повреждений нет. Больше реакция, вероятно, на стресс и на пониженное давление. Как только состояние стабилизируется, ваша жена придёт в себя.

— Ребёнок? — спросил, испытывая горечь и раздирающую боль в горле.

Как же моя маленькая девочка?

Как же моя принцесса?

Как же моя ягодка?

Я не представлял себе, что будет, если, упаси Боже, с ребёнком что-то произошло.

Я ж с себя шкуру спущу. Я ж повешусь на ближайшем суку. Я вообще не представлял, как так бывает в жизни, что смыслом её становится одна женщина и всё, что делает эта женщина.

— Пока нет ничего фатального. — Врач обошёл меня и двинулся в сторону ординаторской.

Я чуть было не долбанул кулаком в стену, психуя и раздражаясь.

Каренский ещё этот под ногами мельтешил, как жук-навозник.

Может, действительно грохнуть?

Так, тихонечко, чтоб никто не заметил.

Если он без дел сюда приехал, то может, и не заметят?

А если не грохнуть, а просто вывести к Федьке в угодья да погонять его с двустволкой?

Тоже мне охота на филина будет.

От Каренского надо избавиться. Это было почти однозначно. Такой беспринципный мудак по земле не должен ходить и топтать её просто так.

Меня больше всего убивало то, что он был беспринципным. Сказать человеку, у которого жена лежит без сознания, беременная, такое — это значит попросту ни во что не ставить людей.

Я сам не лучше. Но я никогда не бил по больному.

Помнил один случай из молодости: мужик на бабки встрял, набрал долгов у знатных людей. Я приехал переговорить. Он прекрасно понимал, что и пальцы ему переломают, и то, что печень с почками отобьют, но не стал шкериться по углам. Он вышел, распахнул руки и вздохнул:

— Что хочешь делай. У меня дочери двенадцать лет. Ей онкологию поставили.

Хочешь режь, хочешь бей.

У каждого есть предел, за который он не будет переступать.

Вот мой предел — долг я выплатил сам. Мужик отдал мне свою тачку. Хотя она мне не нужна особо была. Я дождался, когда у него дочка войдёт в ремиссию, и предложил машину вернуть. Он качал головой и повторял одно:

— Ничего не надо. Только чтобы дочь была здорова.

У Каренского не было никаких принципов. Ему было плевать на всё: на детей, на женщин. А такие, как он, не останавливались ни перед чем. Именно поэтому никогда мне и не нравились.

Через полчаса, когда врач зашёл в смотровой кабинет я ощутил, что у меня рубашка вся насквозь пропитана потом. Я уже не мог больше ждать. От бессилия и бездействия сходил с ума.

Я вообще не тот человек, который может наслаждаться тем, что сидит и ничего не делает. Сидеть и ничего не делать можно в одном случае — когда у тебя ноги не ходят, мозг отказал и челюсть вставная в стакане плавает Во всем остальном постоянно надо что-то делать. Я вечно на кипише.