Наконец наступил отпуск. Порой Софья думала, что в школу ее толкнула одна лишь жажда вернуть себе лето, утраченное в семнадцать лет. В университете казалось чудовищной несправедливостью, что июнь уходит над подготовку к экзаменам, а июль на практику. Оставался только огрызок августа – не поесть, а так, надкусить.

Она не ожидала, что Андрей засобирается к ней, и не знала, рада ли этому вовсе. Последний раз она привозила к себе кого-то лет тринадцать назад, после полугодовых отношений и официального приглашения со стороны родителей. Старшекурсник Тимур с философского был платником, жившим на пару этажей выше нее. Тимур вполне годился на обложку женского романа о любви простой смертной и эльфа: он эффектно откидывал назад длинные светлые волосы, бросал пронзительные взгляды ярко-синими глазами, говорил на трех языках (эльфийского среди них не водилось, зато была латынь), остроумно шутил, вставлял между делом слова «бифуркация», «диалектика» и «трансцендентность» и утягивал первокурсниц целоваться на крышу общежития на рассвете. Софья так и не могла поверить, что его выбор пал именно на нее, поэтому тихо умирала от восторга все полгода.

А потом Тимур приехал к ней в гости. Он вышел из поезда, скривился в усмешке, оглядев вокзал, и выдал:

– Надеюсь, этот вояж себя оправдает.

Софья из кожи вон лезла, чтобы Тимур не остался разочарованным. Упросила отца повозить их по округе, водила на самые красивые дикие пляжи, на самые заповедные тропы в горах. А Тимур все скучал. Скучал в ее «деревне», как он заявил однажды. Софья тогда проплакала полночи в подушку, сама не понимая, отчего. Когда Тимур уехал на неделю раньше обещанного, папа нашел ее хнычущей в саду и взялся за расспросы. После этого он и сказал главное: Тимуру было скучно не у нее, а с ней.

– Ему публика нужна, не видишь, что ли? С чего тебя на выпендрежников потянуло-то, Сонь? Красивый, конечно, да дрянь пацан. Забудь.

Софья, как и всегда, послушалась папу и удалила номер Тимура, а на его звонки и сообщения не отвечала. После ее возвращения тот покрутился рядом еще с неделю и взялся за новоприбывших первокурсниц. Потом Софья, получив пару наглых ухмылок от незнакомых парней, узнала от одногруппницы, что Тимур то и дело трепался о ней в курилке. И правда, дрянь пацан оказался.

Ей было стыдно за то, что она вообще притащила Тимура домой. Хорошо хотя бы дедушка не застал этого. Не хотела она знать, что дедушка сказал бы о ее выборе.

По большей части дедушка молчал или что-то бормотал себе под нос едва слышно. По-русски говорил плохо и неохотно – в их городе можно было обойтись и без этого. С зятем ладил: тот тоже был не из болтливых. Однако с маленькой Соней дедушка становился словоохотливым – стоило им только выйти в лес, как минуте на десятой его пробивало на воспоминания о братьях, матери, годах в оккупации, высылке и голоде в чужой пустынной стране, раннем взрослении, знакомстве с женой и наконец столь желанном возвращении домой. Ребенком она росла беспокойным, так что гулять они ходили постоянно. Стоило пропустить хоть одну прогулку, как Соня принималась чудить: забираться на деревья, чтобы снимали ее как кошку, с пожарными, прятаться от старших на несколько часов, чтобы весь дом вставал на уши, прыгать из окон, играть со ржавыми гвоздями, вымазывать гуашью деревья, цветы и грядки. Поэтому на семейном собрании было решено каждый вечер Соню проветривать – чаще всего этим занимался дедушка, но, бывало, ходили и всей семьей. Гуляя «куда глаза глядят», они обошли все окрестности.

Если дедушка предлагал выбрать, куда глядеть ее глазам, она всегда тыкала в армянский храм на предгорье. Нагромождение серых, едва ли обтесанных камней, как будто силком втиснутое под черепичную крышу, кружило ей голову. Соня пыталась посчитать, сколько храму лет, но только путалась: выходило аж целых десять дедушек или сто Сонь. В этом сумрачном, спасительно-прохладном здании такие же суровые темноволосые и темнобородые мужчины читали на непонятном и оттого завораживающем языке молитвы. Туристы пытались вызнать, сколько стоят свечки, иконы, записки, а все свободно лежало рядом с ящиком с прорезью – безо всяких указаний. На все вопросы о цене чернобородый мужчина с акцентом неизменно отвечал: «Сколько Бог на душу положит».

Соне шесть лет.

Ей нравится жить в месте обитания разных богов и божков, у каждого из которых есть свое пристанище. Один – внизу, в древней мечети недалеко от шоссе, другой – в армянском монастыре на горе, третий – в ближайшем крупном городе на главной площади в украшенном цветистыми фресками православном соборе, еще один стоит на площадях и зовет в светлое будущее, а люди по-прежнему несут ему цветы, иной вещает из телевизора, одним лишь словом, взглядом, жестом обещая исцелить болящих и воскресить мертвых. Были и те боги, о которых знали только их жрицы – местные гадалки-ведуньи, к которым Соню с опасливым любопытством водила мама. Или же те неведомые боги, к которым в лес приходили люди с длинными волосами, называющие себя шаманами, – оттуда доносился бой барабанов и потягивало чем-то сладко-горьким.

Соне шесть лет.

Она не видит различий и противоречий, не знает о предшествующих им и уже происходящих по соседству кровавых спорах за власть правильного, того единственно верного Бога.

Соне шесть лет.

На вопрос «Кто такой Ленин?» она, фыркая, отвечает: «Памятник». Соня еще не знает, что родилась она в год большого разлома, прошедшего по их засушливо-степной местности чуть иначе, чем все ожидали.

Окна открыты настежь, но воздух даже и не думает заглядывать внутрь. Душно, отец обмахивается газетой и раздраженно фыркает, то и дело переругиваясь с телевизором, затараторившим на чужом языке – том языке, учить который он не собирался: как будто мало ему жены и тестя! Отец передразнивает ведущего новостей, коверкая слова, он считает этот язык ошибкой, искажением своего, родного. В комнату заходит мама, замирает у двери. Ее лицо кривится. Соня подходит к маме и обнимает ее за талию. Та рассеянно гладит дочь по голове, но тут же приговаривает: «Иди-ка поиграй с дедушкой». Соня пытается возразить, что дедушка давно спит, но не успевает: дверь за ней закрыта, а в комнате звенит мамин голос.

На пороге с ворчанием появляется дедушка: опять прервали его послеобеденную дрему. Он недовольно цокает, оглаживая длинную бороду, отодвигает Соню в сторону и входит в гостиную. Раздается дедов окрик – родители смолкают, побледневший отец с пачкой сигарет вылетает наружу. Соня прикладывает ухо к двери и слушает, как дедушка распекает маму: негоже упрекать мужа в том, кто он есть, и едва ли можно уважать того, кто отвергает своих же. Она же с самого начала знала, за кого именно идет замуж. «Рус, рус, рус», – слышится из-за двери.

Соне шесть лет.

Она плетется к отцу, забирается к нему на колени и потихоньку переводит отрывки из того, что успела разобрать. Она и не думает, что так предает маму, ведь главным кажется утешить отца, дергано закуривающего и тут же с раскаянием гасящего сигарету за сигаретой. Соня смотрит на собирающийся в пепельнице букет из едва тронутых бело-желтых палочек и принимается складывать из них человечка. Она уже успела позабыть о ссоре – они случаются все чаще, последний раз они жутко поругались из-за выбора школы, но Соня еще не ходит в школу, Соне еще нет до этого дела, Соня и не подозревает, что не пройдет и пары десятилетий, как ей придется вникнуть в самую суть дела.

Соне шесть лет, а будет двадцать два, когда все случится.

Когда придется выбирать сторону.

Но пока Соне шесть лет, ее мир все еще в порядке. Она все еще невинна, все еще без греха. Она ходит в лес с дедушкой, набирает воду в родниках и гоняет зайцев.

Небо над ней омрачится только в первом классе. В семь лет, в ее день рождения. Ранним сентябрьским утром дедушка наконец отведет ее на охоту, о чем она просила уже полгода. Об охоте она знает только по книжкам и мультикам; знает, что если идти в лес просто так, то приключений не будет, а если как охотник, то пожалуйста.

Соне уже семь лет. Соне пора искать приключения.

Дедушка будит ее на рассвете. Они завтракают приготовленными мамой с вечера бутербродами, собирают термос и еду в ее новенький ранец и отправляются в лес. По дороге дедушка тихо объясняет, как устроено ружье и как из него стрелять. Она только зевает и послушно угукает, едва поспевая за его быстрым шагом.

Наконец он останавливается, прижимает палец к губам. Медленно опускается на колени, показывает рукой: мол, давай тоже. Целится. Выстрел. Птица испуганно улетает прочь.

Дедушка крепко выругивается, тут же испуганно ойкает и выругивается снова. Мама всегда на него злится, а дедушка без этого не может. Приучился еще в там, в Узбекистане. Он и его товарищи, такие же переселенцы, справлялись с непослушными вагонетками только отборными ругательствами, вот и сейчас нет-нет да проскочит бранное словцо.

Соня сдерживает смешок, делая вид, что ничего не услышала.

Идут дальше. Соня ноет, что хочет сама понести ружье. Дедушка вешает его ей на плечо и велит следить, чтобы оно не таскалось по земле. Соня кивает, а сама уже жалеет, что попросила. Ружье тяжелое, слишком тяжелое и большое для нее.

Пыхтит от натуги, пытается перезарядить. Дедушка хмыкает, забирает и возвращает уже заряженным.

Указывает на пень метрах в тридцати.

Она щурится и прицеливается. Волосы в глаза так и лезут, спать хочется, есть, пить, но главное – попасть в этот пень, вот же он, рядом. Спускает курок, в руку больно бьет, так что приходится прикусить губу, чтоб не расхныкаться.

Раздается удивленная похвала. Попала! Дедушка обещает, что даст ей выстрелить в цель посложнее.

Вот и нашли. Приходится почти улечься на ружье. Целится в серое брюшко; заяц у водопада, кажется, ничего не замечает. Сбить удается с первого выстрела.

Дедушка хлопает в ладоши и говорит, что у нее талант. Сам же идет за добычей, притаскивает тушку. Только теперь она понимает и заходится в слезливом протесте. Дедушка испуганно бормочет, пытается вызнать, в чем же дело, пока не догадывается спросить, что же такое, она думала, охота? Она хнычет про книжку, волков и Шарика. Тогда он понимает, охает и прижимает к себе хнычущее тельце, объясняя, что так уж устроен мир, что люди – хищники, а сильный побеждает слабого. Лучше не становится, Соня заходится еще более горькими слезами, говоря, что тогда она не будет сильной.

Дедушка гладит ее по голове. Говорит, что в ее возрасте он уже вовсю охотился. Что это был единственный способ не умереть с голода там, где им наказано было жить, там, куда их везли в теплушках бесконечными голодными неделями, делая остановки только для того, чтобы выложить у дороги трупы. Из еды давали пустую похлебку, да и то через день. Их вывезли в пустошь, где перекати-поле не перекатится, да велели рыть землянки. А вдали виднелись абрикосовые деревья. Оголодавшие переселенцы сдирали и запихивали в иссохшие рты еще совсем зеленые плоды, пока их не отогнали прочь. Тогда он чуть не помер – столько абрикосов съел разом.

Он был младшим из братьев, и только он и выжил в той страшной дороге – стараниями матери, которая урезала доли всех остальных ради него, любимого. И вот дедушке десять лет, они вдвоем – вдали от дома, без средств, без крыши над головой. Там и прибился к такому же старику, как он сейчас, который и выучил его охоте.

Потихоньку они окрепли: поставили дома, завели хозяйство, принялись засушивать уже поспевшие абрикосы, чтобы пить чай не пустой, русский, а как здесь принято, – с молоком и курагой вприкуску. Так за соседским чаем дедушка встретил бабушку и больше с ней не расставался – до самой ее смерти, как раз накануне возвращения домой. Тогда уж в тех местах стало беспокойно: национализм крепчал, пришлых шугали, женщин без паранджи оскорбляли. Все больше стычек, все меньше покоя. Бабушка не хотела такой жизни для дочери, родившейся, когда они уже почти перестали надеяться. Дочери болезненной, нервной, слишком хрупкой, слишком нежной для этих мест, дочери, так и названной: «терпеливый цветок». Дочери, росшей со знанием о том, что где-то есть ее настоящий дом, который страшные люди отобрали у нее страшной майской ночью за год до конца страшной войны.

Дедушка и мама похоронили бабушку и в числе первых смогли вернуться домой. Приехав в город, дедушка только озирался, уже сомневаясь, что найдет свой дом. Он не хотел думать: бывший дом.

Когда они постучались, дверь открыл высокий светловолосый мужчина под тридцать. По их напряженным лицам он сразу понял, кто они такие и зачем пришли. Дедушка отодвинул его в сторону и прошел внутрь. Он больше не узнавал свой дом, все было иначе. И все равно – это был его родной дом. Страна менялась, порядки менялись, но дом выстоял.

Переговоры пришлось вести дочери, бойко разговаривавшей уже на трех языках. Та рассчитывала увидеть захватчика, а нашла друга – тоже из семьи переселенцев, только с Кубани. Мужчина согласился продать дом и участок за умеренную цену, но предложил не торопиться и жить пока так: чтобы подыскать жилье себе, чтобы гостям не пришлось выкладывать разом всю имеющуюся наличность, чтобы они с отцом смогли бы для начала найти какую-нибудь подработку. Они пожали друг другу руки – мужчина удержал ее руку в своей чуть дольше положенного. Вечером они пожарили чебуреков, вынесли в сад стол и ужинали там, под распускающейся сиренью, до темноты. Отец давно ушел спать, а они как будто этого и не заметили, сидели и говорили, пока не закричали первые петухи.

Через полтора месяца, когда никто уже не вспоминал, что они здесь на правах гостей, она будет на рассвете красться не из своей комнаты и увидит, что отец стоит на веранде и смотрит на нее через стекло. Она затянет халат потуже, выйдет в утреннюю прохладу и молча сядет на деревянное крыльцо. Когда снова прокричит петух, отец спросит: «Ты же не из-за дома?» Она покачает головой. Он вздохнет с облегчением и скажет: «Так живите уже нормально». Она спросит: «Значит, ты не против? Он же не из наших». – «Как будто наши все хорошие. Он – хороший», – ответит отец.

Еще через месяц сыграют скромную свадьбу.

Сонин папа время от времени будет шутить: его взяли в мужья с домом в приданое; мама будет говорить, что так все и было. После этого он серьезнел и крепко прижимал к себе маму, закапываясь носом в ее густые темные волосы. «А вдруг бы ты не приехала. Как бы я без тебя?»

Так и появится Софья, нарочно названная чужим, греческим именем, в честь старухи-румейки, что помогла дедушке с бабушкой зачать Сонину мать.

Соня слушает мерный дедушкин рассказ и успокаивается. Но стоит ей взглянуть на шерстяной комок, как она вновь начинает всхлипывать.

– Сейчас же нам есть чего кушать! Зачем, зачем мы тогда?..

Дедушка говорит, что никто не знает, как обернется: сейчас не голодаем, а через годик, может, опять что случится. Он твердит про какой-то «дифолт», говорит, что сейчас все нестабильно, а сад, огород и лес всегда прокормят. Поэтому он и взял ее с собой. Случится чего – хоть уметь будет.

Она несогласно машет головой: ни за что!

Дедушка целует ее в лоб и говорит, что, если повезет, так и будет. Лишь бы не было войны, задумчиво говорит он вдруг на русском.

Она выкапывает руками ямку и бережно убирает поникшее тельце.

– Дедушка, а как думаешь, это он или она?

Дедушка только пожимает плечами.

– Лучше, чтобы он. А то вдруг есть зайчонки. Как же они без мамы?

Зайчата, дедушка поправляет ее. Почти не говоря по-русски, он легко исправлял ее ошибки.

Соня закапывает ямку, ставит туда камешек и кладет пучок солероса. Она уже была один раз на похоронах, помнит, что там красиво, но уж очень долго говорят. Поэтому она просит у зайца прощения и велит передать от дедушки привет бабушке, прабабушке, всем его братьям и тете Соне, которая наколдовала маму. У дедушки как будто щиплет в глазах, и он отворачивается. Дедушка плачет, так что Соня только разевает рот. Теперь уже она обнимает его. Под конец Соня торжественно обещает больше никого не обижать и защищать зайчаток.

– Ты сама зайчонок. А станешь львенком, – говорит ей дедушка.

– Почему львенком?

Так она узнала народную поговорку и запомнила ее на всю жизнь.

Не пугай зайца – превратишь его во льва.

Дедушка больше не брал ее с собой на охоту.

Но стрелять по мишеням обучил.

* * *

– Честно говоря, меня даже удивило, что вы не расспрашивали о моей семье подробнее.

Он пожимает плечами.

– Мы пробивали вашу мать, если вы об этом.

Софья сцепила руки под столом, и он вздохнул:

– Мне жаль. Софья Львовна, я, кажется, понимаю, к чему вы это, но, может быть, мы вернемся к более недавним событиям?

– Конечно. Мне просто интересно, заставило бы это задержать меня здесь подольше?

Он молчит.