Под конец учебного года организм засбоил. Май всегда давался ей тяжело, и этот раз не стал исключением, так что накануне спектакля Софья свалилась с больным горлом. Расстроенная, она позвонила Николаю Александровичу, а тот велел ей отлеживаться и приходить в чувство. Рассказал, что на финальном прогоне захотела поприсутствовать директриса, однако, как водится, в последний момент выяснилось, что кто-то где-то как-то напутал с экзаменационными бланками, так что Елена Георгиевна не подоспела.
Утром в день спектакля Софья получила сообщение от Тимофея: «Как вы себя чувствуете? Вы же придете?» Температура сбилась, но голос, как и силы, так и не вернулся. Она заставила себя встать с постели, прополоскала горло ромашкой, налила в термос чай с мелиссой и, натянув маску, все же отправилась в школу, хотя все происходившее там так и осталось для нее невнятным туманом.
Приуроченный к последнему звонку спектакль начался в полдень. Ребята выступали без заминок, а родительский зал оказался благожелательной аудиторией. Отлично сработал Тимофей, которому пришлось заучить огромные куски текста. Софья еще на репетициях заметила, что Вихрев действительно увлечен материалом: он охотно задерживался на репетициях, обсуждал характер своего героя, предлагал удачные правки. И сейчас она с тревогой обнаружила, что каким-то образом в пьесу, а именно в текст Тимофея, вернулись те части, которые они с Николаем Александровичем заблаговременно вырезали, посчитав их слишком провокационными. Когда она услышала первый отрывок о цензуре и самоцензуре, то подумала, что ошиблась, но на третьем эпизоде сомнений быть не могло. Отыскать Николая Александровича, чтобы выяснить, откуда такие перемены, она не могла: тот еще перед началом спектакля усадил ее в первый ряд и сбежал за кулисы.
В зале слышалось удивленное шушуканье школьников и родителей, время от времени раздавался смех и аплодисменты. Кто-то из школьников вытащил телефон и поднял его выше. Сбоку от сцены стоял школьный оператор в огромных наушниках и снимал все на камеру с прямой трансляцией на сайт школы.
Софья перевела взгляд на Елену Георгиевну. Та сидела очень прямо, стискивая в руках кончик косы, и, очевидно, кляла себя за то, что так и не удосужилась зайти на репетицию.
Софья, впрочем, ругала себя по тем же причинам.
Трансляция
Участники:
Тимофей Вихрев.
Елена Георгиевна.
Софья Львовна.
Вера Мозырь.
Николай Александрович.
10-е и 11-е классы.
В зале гаснет свет. На середину сцены выходит Вихрев. Свет падает на него.
Одновременно загорается проектор.
Вихрев. Ты помнишь, в детстве были такие картинки-загадки… Вроде бы обыкновенные рисунки, но с ошибками – часы без стрелок; тень падает не в ту сторону; солнце и звезды одновременно на небосводе. И подпись: «Что не так на картине?»
Тимофей отходит в сторону. Свет перемещается к экрану. Вера включает презентацию с названием «Так в каком веке мы живем?». В зале становится тихо.
Вихрев. Твой сосед по парте исчезает ночью, и никто ничего не знает. Зато в парках подают мороженое на любой вкус.
(Слайд 1: фотографии парков, использованных как агитационные площадки.)
Что не так на картине? Братьев Критских забрали за оскорбление царского портрета; Антоновича с друзьями – за организацию секретного общества, то есть за то, что они собрались у кого-то в комнате и вслух прочитали памфлет, который можно купить в любой парижской лавке.
(Слайд 2: фотографии политзаключенных с указанием статей и сроков.)
Молодые дамы и господа скользят лебедиными парами по катку. Колонна поляков, бряцая кандалами на ногах, тащится по Владимирской дороге.
(Слайд 3: фотография избирательного участка школы № 13.)
Что не так на картине? Ты слушаешь? Ты ведь тоже часть этой картины.
Гаснет свет. Кто-то начинает робко хлопать, затем аплодисменты набирают силу, прокатываясь по залу волной.
Елена Георгиевна (из темноты). Прекратить!!!
Раздается музыка и включается общий свет. На сцену выходят все участники спектакля и несколько одиннадцатиклассников с красными лентами. Ребята берутся за руки и начинают петь «Перемен». Кто-то из родителей тоже встает и подпевает. Елена Георгиевна стоит перед сценой, ее дергает за рукав Анна Васильевна. Директриса подбегает к оператору, закрывает рукой камеру.
Музыка резко умолкает.
Вихрев (в микрофон). Вообще-то у нас есть еще продолжение, но я боюсь, что теперь нам не позволят его показать. Это не страшно, мы уже сказали все, что хотели, и очень надеемся на вашу поддержку.
Аплодисменты, выкрики из зала: «Круты!»
Вихрев (улыбается и чуть снисходительно поднимает руку, чтобы продолжить). Я думаю, вы знаете, кому посвящен этот спектакль. Нашей учительнице, нашему режиссеру, нашей героине. Давайте поблагодарим Покровскую Софью Львовну. (Аплодисменты, выкрики.) Софья Львовна, встаньте, чтобы вас все видели!
Софья неуверенно поднимается и поворачивается к залу. Аплодисменты усиливаются.
Вихрев (снова поднимает руку, постепенно зал стихает). Многие из вас знают ее как самого отважного человека в нашей школе. Человека, который пошел против вооруженного преступника, чтобы спасти ребенка. Но Софья Львовна сделала больше. Она еще и спасла наши голоса. Именно Софья Львовна в марте не дала сфальсифицировать выборы. И как вы думаете, сказал ей кто-то спасибо за это? Как вы думаете, что произошло? Вы знаете, что произошло. Софью Львовну выгоняют из нашей школы.
Раздается улюлюканье.
Вихрев (повышает голос). Вот именно! А мы считаем, что в нашей школе должны работать такие люди, как Софья Львовна, а не такие, как те, кто ее увольняет. Правда?
Голоса из зала (хором). Да!
Софья опускает глаза, смаргивая слезы. Она не видит Елену Георгиевну, которая уже приближается к ней. Елена Георгиевна поднимает руку и со всей силы кулаком бьет Софью по лицу так, что та падает обратно в кресло.
В зале раздается визг.
Елена Георгиевна стоит над Софьей с покрасневшим кулаком. Она дрожит. Подбегает физрук и оттаскивает Елену Георгиевну в сторону. Та всхлипывает и валится в его руки. Вихрев спрыгивает со сцены и протягивает Софье бумажный платочек. Держит ее за руки и что-то шепчет, почти плача.
Подбегает Николай Александрович.
Николай Александрович (громко). Да что же это делается?!
Софья Львовна, снимая окровавленную маску, поворачивается к камере.
Она улыбается.
Он выглядит озадаченным.
– Как-то это прошло совсем мимо меня.
– Видео сразу снесли с сайта школы. Хотя где-то оно и лежит. Можете проверить.
– Я вам верю на слово.
Вот и отлично.
– А не слышали вы об этом, потому что мы попытались не выпускать видео за пределы школы. В школе, конечно, только и разговоров было.
– И что же в итоге?
– Ее попросили, конечно.
– А мальчишка? Он же подставился. С чего вдруг?
Софья нервно усмехается:
– К сожалению, этот вопрос я не потрудилась задать вовремя.
По словам Николая Александровича, ребята сами ухватились за слух о ее скором увольнении. Кто-то из одиннадцатиклассников (Софья, конечно, понимала, кто именно) сразу предположил связь с выборами и подозрительно прозрачными результатами по их участку. Ребята из труппы стали выпытывать правду у Николая Александровича, а он и не стал отпираться.
– Все остальное они сами, я вам клянусь!
У Софьи не было причин сомневаться в словах Николая Александровича. Чтобы ему поверить, достаточно было одного взгляда на Тиму, когда тот стоял на сцене, упиваясь протестным триумфом.
Сразу после выступления она, даже не умывшись, с жалкой салфеткой, болтающейся в носу, бросилась его искать. Надо было немедленно убедить ребят, снимавших на свои телефоны, все удалить. Тима не соглашался, и ей пришлось объяснить киснущему на глазах бунтарю, какие последствия могут ждать всю параллель и лично его. Олимпиады, медали, рекомендации – малый список того, что могло стать ему недоступным. Неохотно, но Тима согласился запереть свой дебют в стенах школы.
После этого – неловко, многословно, запутанно, игнорируя боль в горле – она попыталась поблагодарить и вместе с тем пожурить Тиму за смелость. Вихрев же будто специально смотрел куда-то мимо нее, то и дело нервно сглатывая. Когда же она зашла на очередной виток объяснений, поддавшись профессиональному рефлексу разжевывать все до конца, Тима наконец поднял на нее глаза, нетерпеливо хлопнул девчачьи-густыми ресницами и выдал с внезапно прорезавшимся упрямством:
– Софья Львовна, я не маленький.
Из-за неожиданного отпора она вновь сбилась на свой защитно-нравоучительный тон, настолько неуместный сейчас:
– Но и не взрослый. И ты не должен защищать взрослых, защищать меня. Формально ты еще ребенок.
Разве он мог не вспылить в ответ:
– Мне почти восемнадцать! Если провалю поступление, окажусь в армии. И там я буду достаточно взрослым, чтобы вас защищать.
Резкий, но справедливый взбрык смутил ее. Не зная, что и сказать, Софья растерянно затеребила салфетку. Увидела свое отражение в окне, ахнула и поспешно вытащила бумажку из носа: наставлять в таком виде было никак невозможно.
Тима резко прижал руку ко рту.
– Что такое? Плохо? – испугалась Софья.
Он затряс головой и пробубнил:
– Кровь. Не могу… с детства
«Такой себе из тебя защитник», – чуть не ляпнула она.
Вслух же с чувством сказала иное:
– Я правда очень тебе благодарна, Тима.
Вихрев покачал головой и уныло поплелся прочь. Проклиная себя за неумение донести что-то важное не как проповедник, а как друг, она все же не выдержала и окликнула:
– Постой-ка.
Тима опасливо обернулся, уже закусив кулак. Выругавшись про себя, она торопливо спрятала салфетку в руке.
– Я давно не видела твои стихи. Ты перестал писать?
Впервые она это произнесла.
Тима закусил губу и выдавил:
– Я принесу. Обязательно.
До начала нового учебного года они больше не виделись.
После того злополучного дня она так и не побеседовала с Еленой Георгиевной. Андрей, который заехал за Софьей после выступления, сразу же опубликовал у себя в канале пост под названием «Школа произвола», в котором помянул добрым словом не только директрису, но и матушку Николаю. Не все из родителей поддерживали Софью, но подпускать к детям размахивающую кулаками директрису не хотел никто. Увольнение было вопросом времени.
Елена Георгиевна едва выходила из своего кабинета, на двери которого то и дело появлялись оскорбительные картинки и надписи.
Наконец вышло и официальное предписание покинуть пост директора. Публичного прощания, конечно же, не предполагалось. Обошлись и без отмечания конца учебного года.
В предпоследний рабочий день Николай Александрович отважился посетить крепость Елены Георгиевны. Та молча разлила на двоих уже ополовиненный коньяк. Николай Александрович отнекивался, а она настаивала: хочешь разговаривать, так пей, а на трезвую голову видеть тебя не могу, Иудушка. Николай Александрович просил не сгущать краски, она же в ответ несколько противоречиво предположила мужскую несостоятельность Николая Александровича и его озабоченность моложавыми прелестями Софьи Львовны. Тут уж Николай Александрович выпил и, осерчав, назвал Елену Георгиевну завхозом, не способным на принятие волевых решений. Елена Георгиевна с воплем: «Да подавись ты своими инициативами!» – швырнула в стену тяжелую папку, отчего со стены упал портрет с самым что ни на есть первым лицом. Елена Георгиевна испугалась и полезла собирать осколки. Поранившись, зашлась в пьяных истерических слезах. Николай Александрович вылил остатки коньяка на руку Елене Георгиевне. Елена Георгиевна возмутилась и слизала коньяк с ладони, а потом, развеселившись, запустила бутылкой в шкаф. То, что шкаф пострадал, а бутылка нет, изрядно разозлило Елену Георгиевну, но Николай Александрович не дал ей продолжить крушить кабинет, и без того уже пострадавший от директорского гнева. Между делом он напомнил о своем бывшем месте работы, которое как раз таки отчаянно нуждалось в натуре благонадежной и хозяйственной. Елена Георгиевна помянула недобрым словом учителей-извращенцев, но призадумалась, а затем засмеялась и велела звонить директору. Разудало выкрикнула в окно: «В завучи пойду! В за-ву-чи! А вы сами со своей школой любитесь!» Николай Александрович стащил Елену Георгиевну с подоконника, уложил ее на диван и под директорское похрапывание договорился о собеседовании со своим бывшим начальником. Оставил Елене Георгиевне записку и вышел вон.
Снаружи уже стояла Софья, которую, как и многих, привлек шум из кабинета директрисы. В руках она сжимала бумажку, на которой были нарисованы фривольно одетые Елена Георгиевна и Софья с подписью Choose your fighter!. Софье было противно, как когда она наткнулась на непотребный фанфик со своим участием.
Николай Александрович взял Софью под локоток и оттащил в сторону.
– Софья Львовна, сейчас определенно не лучший момент.
Софья не сопротивлялась: ей и самой не очень хотелось идти к Елене Георгиевне. С одной стороны, было что сказать и объяснить. С другой, она помнила директорскую угрозу утащить Софью следом и не хотела получить еще одну угрозу. Уж слишком благополучно для нее закончился учебный год, оттого тревожное предчувствие «что-то будет» только набирало силу.
Тем временем и. о. директора был назначен Николай Александрович. Он потрудился собрать все свои дипломы, сертификаты и награды и отправил увесистую папочку на рассмотрение. В школе едва ли сомневались в его успехе – беспокойно заерзали завучи, пригретые Еленой Георгиевной, обходительной стала Анна Васильевна. В учительской поговаривали, что Николай Александрович на свое место посадит близкого по духу человека, а кандидатов было немного, так что к Софье все враз потеплели. Анна Васильевна, сетуя на старость, пенсию и тоску по обществу молодых, пыталась подкормить ее побелевшими шоколадными конфетами из бесконечных школьных запасов да напоить дурным ароматизированным чаем. За этот учебный год Софью изрядно утомили скачки ее социального капитала, потому она не принимала новообретенную любезность коллег на свой счет. Поначалу она скептически отнеслась к идее Николая Александровича, но он говорил так воодушевленно, так убедительно, что пришлось задуматься. Административная работа – это, конечно, не по ее части, но если уж зачинать перемены, то бросать их на половине безответственно.
В конце концов, откуда еще взять школу, в которой захочется работать, если не выстроить самой?
– И как ваша директриса? В той школе?
– Да, дела там вроде бы идут на лад. Они снова в рейтинге отбили позиции. Не удивлюсь, если за счет Елены Георгиевны: она неплохой администратор, да и связи нужные у нее есть. Она может вполне эффективно функционировать. При системе сдержек и противовесов, конечно.
– Так кого поставили на ее место?
– Как вы понимаете, не меня.