Когда Софья принесла директрисе малоинформативный отчет об активности своих детей в соцсетях, та даже не глядя рассыпалась в похвалах. Такая учтивость Елены Георгиевны всегда означало одно: тяжелую дополнительную малооплачиваемую работу. Софья оказалась права в своих ожиданиях, но не до конца: предполагалось, что ее труд будет щедро вознагражден.

– Нина Николаевна нас так внезапно покинула, вот и образовалось место. Она сама вызывалась помочь, но видите, как все вышло… Да и ваша репутация в таком деле не помешала бы, сами понимаете… – юлила директриса.

Софья согласилась даже раньше, чем успела как следует об этом подумать. Спустя неделю на очередном педсовете Елена Георгиевна торжественно объявила, что в связи с участием школы в подготовке к выборам подписи в этот раз будет собирать Софья.

– Если все пройдет хорошо, то Софья Львовна любезно согласилась войти в избирательную комиссию.

Удивление на лицах сменилось понимающей усмешкой. Хотя из раза в раз сбор подписей оказывался унизительной повинностью и формой наказания непослушных, участие в выборах награждалось – не столько финансово, сколько привилегиями. Эта высшая форма доверия означала вхождение в ближний круг директора, где распределялись бонусы, надбавки и методические дни без посещения школы. Анна Васильевна, к примеру, работала на полную ставку по четырехдневке, а порой и вовсе выходила на три дня.

После собрания в коридоре ее нагнал Николай Александрович.

Вот уж кто не приближался к избирательным участкам. Сейчас начнется – подумала она – и не ошиблась.

– Софья Львовна, я, признаться, обескуражен.

– Отчего же?

– Зачем вам это?

– Что именно?

– Софья Львовна, вы всегда казались мне женщиной более сложного устройства, чем те, кто в этом участвует. Вам-то зачем вносить свою лепту в это действо? Тем более сейчас, когда дети вам так доверяют? – Он раздраженно взмахнул рукой.

– Мы все в нем участвуем. Приходим, не приходим, наблюдаем, игнорируем – участвуем.

Он поморщился:

– Пусть так. Но вы же знаете, что там будет, – он понизил голос до гневного шепота. – Как это будет.

– Не знаю. Я раньше не голосовала.

– Позвольте же, сколько вам лет?

– Достаточно, чтобы не верить в то, что мое мнение имеет силу.

– И вы пошли за сильным? Ради чего, что же вам пообещали? Да неужто оно того стоит, Софья Львовна? Береги честь смолоду, разве нет?

Софья притормозила у двери своего кабинета. Сжав ручку, она пробормотала в пол:

– Я могла бы объяснить, но какой смысл? Вы за меня уже все постановили и вынесли приговор, хотя кому, как не вам, знать о презумпции невиновности. Всего доброго, Николай Александрович.

По крайней мере, в школе у нее всегда была дверь, которой можно было хлопнуть.

* * *

– Неожиданно.

– Что именно?

– Вы не выглядите… политически активным гражданином. Гражданкой.

– А как, по-вашему, он должен выглядеть? Воин с советского плаката, так?

– Зачем вы всё язвите, Софья Львовна? Вам так проще?

Он и правда обижен. Ей все чаще становится неловко в его присутствии.

Будто он человек.

* * *

Софья знала, кто подбросил те листовки в школьные туалеты. Вернее, догадывалась.

Ее догадка только укрепилась, когда накануне дня X на ее занятии в 11 «А» завязалась дискуссия. В программе Замятин, у доски – Беляков, который бубнил скачанный реферат, подглядывая в листочек. Софья морщилась, но не перебивала. Женя был жертвой тщеславия своих родителей, выпихнувших его в школу в пять лет. Не догоняющий программу леноватый Женя не входил в число ее любимчиков, но приходилось делать скидку на то, что перед ней, по сути, девятиклассник. Беляков собирался идти на повара, часто приносил на уроки самодельные пироги и таким образом компенсировал нехватку знаний. Всей школой его вытягивали на тройки, приговаривая: «Оценки плохие, но мальчик хороший!»

– Замятин предупреждает о возможности возникновения общества, в котором не будет места свободе. Многие социалисты-утописты пропо… пропо… да блин! – Испуганно покосился на учительницу. – Проповедовали государство всеобщего благо… о-о-ой… благоденствия с полным комфортом и единым мнением. Роман «Мы» развенечивает такое счастье. Несомненная уникальность замятинского произведения заключается в том, что оно открывает целый ряд антиутопий в литературе девятнадцатого века…

– Какого века? – Софья встрепенулась.

– Девятнадцатого…

– Женя, а мы сейчас что проходим?

– О-о-о-о-ой!

– Женя, если скачал реферат, прочти его хотя бы перед уроком, а не у доски. Читать, кстати говоря, можно бы и повыразительнее. А что мы понимаем под антиутопией? Какие характерные черты жанра ты можешь выделить на основе, как я надеюсь, все-таки прочитанного? Женя? Давай так, сколько черт назовешь, столько я тебе и поставлю.

В голове Белякова закрутились шестеренки.

– Ща, ща, ща, Софльна. Есть человек, а есть система.

– И?

– И человек против системы.

Софья загнула один палец. Беляков водил взглядом по кабинету, будто надеясь отыскать подсказку на стенах. Увидел камеру и воскликнул:

– И за человеком следят!

– Он под контролем, да, – Софья загнула второй палец. Беляков беззвучно чертыхнулся и уставился на Алину с первой парты, которая так и крутилась ужом, желая уже ответить. Алина была его соседкой по парте – когда-то Женю к ней подсадили, чтобы вытянуть, но со временем это соседство превратилось в искреннюю дружбу. Алина кашлянула и уткнула лицо в руки, а потом резко их убрала.

– Лицо… Без лица… Человек без лица.

– Обезличенный человек, да. Что, будешь дальше пытаться?

– Можно я уже сяду, Софльна?

Софья отпустила Белякова с тройкой.

– Хорошо, ребята. Точнее, плохо, так что давайте продолжим вместе. – Она встала из-за стола, сдвинула с него тетради и присела на краешек. – Смотрите, Замятин пишет роман в 1920-м. В Советской России он выйти не может и появляется в печати только спустя пять лет уже на английском языке, в США, оказывая влияние на литературную жизнь как Старого, так и Нового Света. Первое издание на русском языке – 1952 год, первое издание в СССР – конец восьмидесятых. Замятина не было в живых уже больше пятидесяти лет, он не увидел, как его текст попадает к тому, о ком он его и писал изначально. И это злая ирония: текст, написанный в начале и о начале страны, попадает в эту страну на ее исходе, когда все уже заканчивается…

– Так не заканчивается же.

Все повернулись. Дима Левкоев по прозвищу Гоголь – меланхолично-задумчивый юноша: длинные раскиданные по плечам черные волосы, отсутствующий взгляд и мама с докторской по Гоббсу (Гоголь появился из-за того, что Дима как-то раз у доски обозвал Николая Васильевича Гоббсом). Софья почти не сомневалась, что Дима прочел всю школьную и внешкольную программу еще класса этак до седьмого. Он походил на человека, родившегося со знаниями по любому предмету. Обычно Дима отмалчивался, но если уж брал слово, то всерьез и надолго. Софья, впрочем, была не против.

– Что ты имеешь в виду?

– И вот спустя сто лет мы в той же точке, что и Замятин когда-то.

– Это некорректное сравнение, Дима.

– Хотите сказать, мы живем в утопии? – Его лицо искривила издевательская усмешка.

Софья ухватилась за возможность переключить тему:

– Хорошее замечание. Вообще-то, несмотря на приставку «анти», утопия вовсе не противоположна антиутопии. Антиутопия появляется в результате достижения утопических идей. Первая известная нам утопия – «Государство» Платона. И знаете, что мы там видим? Строгую кастовость, массу запретов и ограничений и – заданность ролей. Ту же обезличенность, что в любой антиутопии. Система, при которой всем должно быть хорошо, парадоксальна по своей сути, ведь принуждение к счастью – это тоже неволя, а неволя и есть несчастье.

– Софья Львовна, хотите сказать, вы собирались строить утопию, но перепутали Платона с Платоновым и угодили в котлован с подписями?

– Дима, я не буду это обсуждать.

– Значит, это правда. Вы в избирательной комиссии.

Диме исполнилось восемнадцать, как и еще паре человек в классе. Софья косится на часы: звонок всего через несколько минут, можно бы и отпустить всех пораньше. Но Левкоев не сдается.

– Софья Львовна, можно еще один вопрос? По теме?

– Только если по теме, Левкоев.

– Вы говорите про обезличенность. Про то, что человек превращается в винтик. Но и винтик может скрутиться и подорвать систему, верно?

– Допустим.

Звонок прозвенел чуть раньше. Она вздохнула с облегчением.

Левкоев, проходя мимо ее стола, обронил:

– Да начнутся голодные игры, Софья Львовна.