Собрание закончилось поздно. Андрей уже полчаса ждал ее во дворе жилого дома за школой.
– Что-то случилось?
Он всегда улавливал плохой сигнал. Ее это восхищало и раздражало одновременно, потому что закрыться в своей привычно-приличной холодности больше не удавалось.
– Классное руководство случилось. Радуюсь.
Раздражение искало выход. Это Андрею она обязана непрошеным мешком ответственности. Ей придется делать то, от чего она старательно открещивалась все эти годы. В остальном новые обязанности не давали повода для жалоб. Отчаянный шаг Васи в пустоту в чем-то пошел классу на пользу, оздоровил атмосферу и отношения.
– На меня радуешься? – он бросил быстрый взгляд.
– И на тебя тоже. Если честно, голова болит. Давай помолчим?
– Давай.
Андрей обиженно засопел, но ей было не до того. Она тупо просматривала список соцсетей, в которых ей придется искать компромат на своих шестиклашек. И зачем она только пошла в школу?
В университете она даже и не думала о «педагогической карьере»: уже словосочетание звучит как оксюморон, не правда ли? («Ребята» кивнули с пониманием.) Школа была для нее вариантом про запас: так приберегают в шкафу старый свитер, который недостаточно хорош для выхода, но сгодится, чтобы переждать зябкие дни до того, как включат отопление. Конечно, как и многие с ее факультета, Софья со второго курса подтягивала школьников к экзаменам, мотаясь по городу от одного такого же замотанного ребенка к другому. Тогда она не могла понять, что же не так, отчего дети не успевают в школе. От их рассказов впору было хвататься за голову: в самом деле, какие репетиторы, дополнительный иностранный / спорт / музыкальная / художественная школа, если ребенок спит по пять-шесть часов в день? Дайте выспаться и хоть немного выдохнуть – глядишь, и помощь не понадобится. Но родители предпочитали закармливать своих детей всевозможными развивашками – пока не доешь, из-за стола не выйдешь! Она все еще помнила девятиклассницу Женю, которая тащила непосильную программу спецшколы, боясь рассказать родителям о том, что падает в обмороки от недосыпа. Мама же старалась, расталкивала локтями других конкурсников-олимпиадников-льготников, пристроила дочку в лучшую школу. Как можно было ее разочаровать? Пришлось объяснить и девочке, и маме, что из-за нервного срыва они разочаруются куда больше.
Каждый родитель встречал Софью словами о том, насколько необычен их ребенок, насколько труден конкретно этот случай, насколько дурны учителя в их школе. Ей было жаль детей, в какой-то мере она чувствовала себя с ними заодно. Против родителей. Против учителей. Это перешло с ней и в школу, это и стало ей костылем в работе.
Она была союзницей детей.
Сообщницей.
Соучастницей.
А сейчас ей предлагалось их предать.
Дома Андрей обнял ее, они молча сидели несколько минут. Наконец она заговорила:
– Скажи, у Васи остались аккаунты?
– Да.
– Почему? Я имею в виду, после всего случившегося?..
– Что ж теперь поделать. Несправедливо ограничивать его из-за каких-то уродов. Это тоже часть его жизни. Пацан должен держать удар. Из-за этого с Инкой цапались не раз. Она не понимает, что характеру нужна закалка.
– «Что нас не убивает»? Всегда считала это чушью.
– Ты же стала сильнее.
– Лучше б я осталась живой.
– О чем ты?
Софья отодвинулась и обвила руками колени. Андрей считал ее человеком, который цепляется за свой футляр, но что, если они с футляром так срослись, что человека в нем не осталось?
Андрей вглядывался в ее лицо:
– Сонь?
Она рассказала о собрании. Андрей молча вертел в руках сигарету. Когда она закончила, он только выругался.
– И что? Ты же не будешь этим заниматься?
– А у меня есть выбор? – Его фырканье возмутило. – Я же специально не брала руководство.
– Это я виноват, получается?
Его враждебность кислотой проникала под одежду и дальше – под кожу, разъедая изнутри. Софья решила отступить.
– Брось, Андрей. Никто не виноват.
Вопреки ее протестам он закурил в комнате.
– Значит, когда у вас травят ребенка – и не одного! – то никому вмешиваться не нужно. А когда в школе находят листовки, то сетевой план-перехват устраивают? И никто не виноват, да?
– Андрей…
– Да нет уж, знаешь ли, виноваты! А знаешь, что самое поганое? Больше всех виноваты именно такие, как ты. Вроде бы хорошие люди с вроде как убеждениями, которые чуть что глазки в пол, а сами под козырек. Горящая хата не ваша, да? Да эта хата по центру стоит! Всем гореть! А никому ничего не надо! Это же трусость! И стоишь ты такая в белом пальто рядом с кучей говна и думаешь, что не завоняешься. Да нет, Сонечка, так это не работает!
Она вжала ногти в ладонь, шрам уже привычно заныл. Тихо проговорила:
– Я ничего не могу поделать.
– Ты – можешь!
Парадный мундир оказался ей не впору. Героиня. Спасительница. Жанна д’Арк, не меньше. Она хотела бы забыть, но он не отпускал, жадно выдавливая из нее подробности того вечера: куда она хотела свернуть? какую музыку слушала? что было на картинах уличных художников? Из-за этого то и дело всплывали новые воспоминания, а детали, казавшиеся незначительно-случайными, обретали смысл, довершая картину трагедии. И каждая новая деталь убеждала ее лишь в одном: она самозванка, и стоит только ему это понять, как он уйдет.
Выпестованная обида прорывалась наружу. Софья медленно сжала и разжала кулак и ткнула в зеркало:
– Смотри, смотри, что там? Вот туда и плюй. Я не могу ничего поделать с мировой несправедливостью, прогнозом погоды и земным притяжением. Я учительница в средней школе. У меня нет блога на несколько сотен тысяч подписчиков, где я могла бы говорить о том, что меня действительно волнует, а не о гаджетах, на покупку которых учительнице средней школы придется откладывать полгода. А что касается Васи, – она знала, что пора замолчать, но не могла, знала, знала же, куда ужалить, – так где же ты был, отец года, когда твой сын так нуждался в поддержке? Может, от меня и воняет, да от тебя не меньше, милый!
Он побелел и попытался что-то сказать, но она не дала:
– Мне рано вставать, я в душ. Будь добр, проветри здесь. И знаешь что, не смей больше курить у меня дома.
Из ванной она услышала, как хлопнула входная дверь.
Он мнется в нерешительности.
– А ваши ссоры принимали… другой характер?
– В каком смысле?
– Он поднимал на вас руку?
– Нет, конечно. Как вам вообще такое в голову…
– Знаете ли, чаще всего так и начинается: здесь накричал, там сорвался, потом оплеуха, побои, пока и не доходит до… сами понимаете.
– Андрей никогда бы не… – Софья спотыкается, мысленно обругав себя. – Хотя теперь я уже и не знаю, на что он действительно был способен.
Андрей не объявлялся. Поначалу Софье хотелось написать, объясниться, но пальцы словно немели, прикасаясь к телефону, а в голове раздавался голос – язвительный, презрительный, обвинительный. Слова Андрея все еще жгли ее где-то там, под шрамом. Мужская зубная щетка насмешливо посматривала на нее каждое утро в зеркале: «Ну что, сколько продержишься?» Сегодня Софья была в особенно дурном расположении духа: прошла неделя, подводя символическую черту под ее недолгим романом. Щетка полетела в мусорное ведро, а оттуда незамедлительно отправилась на свалку. Не то чтобы злосчастная щетка была единственной из оставшихся от Андрея вещей, но именно она раздражала Софью своей глупой символичностью.
Опустевшая квартира вызывала у нее тоску. По вечерам она охотно задерживалась после работы, чтобы не возвращаться к ехидной щетке (еще и зажигалке на балконе: ее она пока что избегала). Подготовка к спектаклю, репетиции, согласование сокращенного текста с Николаем Александровичем отвлекали ее.
Софья всегда симпатизировала историку: неизменно учтивый, неизменно внимательный, обращавшийся на «вы» даже к младшеклассникам и страшно их этим конфузивший, внешне напоминавший Чехова, в молодости он, должно быть, одним взглядом покорял старшеклассниц. При всей мягкости ему удавалось держать дисциплину в классах всех возрастов. Историю и обществознание в их школе знали назубок, а ученики Николая Александровича стабильно брали призовые места на олимпиадах. Даже профильные математические и естественно-научные классы упрашивали остальных учителей переносить тесты и устные опросы, если впереди маячила контрольная по одному из его предметов. Софью восхищало и даже немного пугало то безоговорочное уважение, почти поклонение, которое историк вызывал у школьников.
Николай Александрович напоминал ей Андрея тихим звучным голосом, вкрадчивой манерой общения. Его хотелось слушать. Он горел историей, не позволяя себе при этом сгорать, чувствуя детей. Несмотря на разницу в возрасте, ему удавалось удерживаться на одной волне с ребятами, и главным оружием в этой борьбе, как ни удивительно, были первоисточники: письма, газеты, дневники. Цитируя самые емкие, самые яркие, самые злободневно-актуальные фразы, ухватившие дух времени, он сближал эпохи, наполняя своей предмет жизнью, людьми, которые творили, чувствовали, дышали, – точно так, как это делают сейчас. Он умел находить связи между малейшими происшествиями, охотно проводил аналогии с событиями недавних дней, пусть и позволяя себе некоторые вольности в трактовке фактов. Непоколебимость авторитета спокойно позволяла ему рассуждать о популярных фильмах и сериалах, говорить о прототипах. К каждому периоду он составлял подборку фильмов и книг – их даже публиковали отдельной колонкой на популярном образовательном портале. Лишенный снобизма, он неустанно повторял, что самое важное – это дух эпохи. Если культура, в том числе массовая, позволяет это прочувствовать, почему бы ей не быть подходящим учебным материалом? Этим он значительно упрощал задачу Софье: привыкшие к рассуждениям ребята куда охотнее шли на контакт и на ее уроках, интересуясь обстоятельствами жизни и воспоминаниями писателей. В классах, где вел Николай Александрович, не было места спору «Лучше книга или фильм?» – все знали, что лучше история, которая лежит в основе.
Он регулярно проводил так любимые администрацией открытые уроки, на которых Софье довелось поприсутствовать. Тогда она и отметила, что Николаю Александровичу – в отличие от нее – такие мероприятия только в радость: к доске он выходил как на сцену. Умело выбирая правильные интонации, выдерживая эффектные паузы, он строил драматургию повествования так ловко, что волновал даже тех, кто прекрасно знал содержание лекции. Только недавно, во время репетиции, он признался Софье, что в юности и сам метил в актеры. Отучился год, но родители настояли на более приземленной профессии, вот и перевелся на исторический. Софья сразу уловила это грустное любование, которым он то и дело одаривал разгуливающего по сцене Тимофея.
Вскоре он подтвердил ее догадки.
– Знаете, Софья Львовна, чем хороша работа учителя?
– Вопрос с подвохом, Николай Александрович. Не так давно одному своему другу, – бывшему другу, поправила она себя, – я так и не смогла толком это разъяснить. Возможно, оттого что для меня это тоже большая загадка.
– Вы слишком суровы – к себе, в первую очередь.
Софья ответила ему в тон, привычно подстраиваясь под чужой слог:
– Если вы так считаете… Так что же, Николай Александрович, скрашивает ваши трудовые будни?
– Наши, Софья Львовна, наши. Я заприметил интересную особенность вашей речи: вы всегда говорите «мы» о себе и ребятах и никогда об учителях.
Она шутливо вскинула руки:
– Поймали! Когда-то я пыталась избавиться от этой привычки, но не задалось.
– Я вас вовсе не осуждаю, что вы. Но это как раз подтверждает мою теорию.
– Ну не томите же, – она улыбнулась.
– Хорошо. Вот скажите, Софья Львовна, в чем чаще всего упрекают учителей?
Она закатила глаза.
– В чем нас только не упрекают.
– И все-таки?
– В длинном отпуске. В халатности. В наплевательстве. В пристрастности. В излишней строгости. В излишней мягкости. В излишнем контроле. В недостаточном контроле. В лояльности. В сухости и закрытости. В излишней открытости. В эгоистичности. В резкости. В некомпетентности. В лени. В жадности…
– В унынии, чревоугодии, гордыне, алчности, гневливости, блуде, увы, тоже, а вот что осталось? Самое главное-то, Софья Львовна? Самое больное?
Вспомнилось разъяренно-красное лицо одной почти-медалистки, которой она перекрыла дорогу тройками за криво слепленные сочинения.
Она тихо ответила:
– Зависть.
Вы специально ломаете мне жизнь. Потому что в своей ничего не добились.
– Да. Вам доставалось?
Средняя учительница в средней школе!
Софья незаметно сжала вдруг занывшую руку:
– Есть же в этом доля истины. Кто умеет, тот делает, кто не умеет, тот учит.
– Кто не умеет учить, тот руководит? Бросьте, Софья Львовна. Во всем этом есть лишь крупица правды, которая, впрочем, и бьет наотмашь.
Вы посредственность.
Девочка все-таки выпустилась со своей почти-медалью, оставив Софье ощущение замаранности.
Я-то отсюда уйду, а вы здесь навсегда застрянете.
Понадобилось время, чтобы прочистить горло и заговорить:
– Разве не логично, что учить чему-то – тем более детей! – должны лучшие в своем деле? В спорте все просто и честно. Тренером становится бывший спортсмен, зачастую чемпион. А что у нас?
Учитель немецкого, который говорит с акцентом и ни разу не бывал в Германии даже в отпуске.
Учитель информационных технологий, который не разбирается в последних информационных технологиях.
Учитель химии, который едва помнит, когда в последний раз заходил в настоящую лабораторию.
Учитель рисования, который хоть одну свою работу видел на выставке?
Учитель биологии, который боится произносить вслух названия половых органов.
Учитель экономики, который все еще смутно представляет себе значение слова «стартап».
– Как вы, однако, критичны к коллегам… Учитель русского языка и литературы?..
– Которая со времен университета не написала ни строчки.
– Отчего так, кстати? Я, признаться, наткнулся как-то на рассказы некой Покровской С. Л. в сборнике нашей с вами alma mater. Весьма любопытно, надо сказать. Прием ненадежного рассказчика всегда интригует…
(Определите случаи, в которых НЕ с причастием пишется СЛИТНО:
1) так и не_случившееся творчество.
2) не_случившееся признание.
3) совсем не_случившиеся отношения.
4) не_задавшаяся жизнь.)
– Я ведь пошла в школу.
– И?
– Школа не место для людей с амбициями. Поэтому мы сюда и идем.
– Мы?
– Мы. Но не вы. Видите ли, Николай Александрович, нельзя позвать за собой в космос, если тебе, чтоб, простите, погадить, нужно у дежурного ключ от туалета выпрашивать. Пока мы на занятиях пол-урока выясняем, кто именно на доске рискнул, гм… воздать хулу святейшему Августу, а в свободное время еще и рыскаем по чужим аккаунтам с той же целью, на доброе и вечное уже не хватает. Вы исключение из правил. Я правило. Правило и есть посредственность. Посредственности и выучивают посредственностей. – Она чувствовала, будто грубоватые отрывочные фразы произносил за нее кто-то другой. Кто-то, по чьей резкости она успела соскучиться.
– Софья Львовна, позвольте. «Сперва добейся» – удобный софистический инструмент, но не более того. Да и, бог мой, вы только представьте школы, наполненные высококлассными экспертами! Эта картина далека от утопии, поверьте мне. Я и сам преподавал в подобном экспериментальном заведении: одаренные дети и учителя, которые из таких же детей выросли или не выросли, что еще печальнее!
Во-первых, многие из преподавателей, которые были столь сведущи в своем предмете, категорически не могли его объяснить. Они уходили в непостижимые глубины, сбивались на побочные темы, которые, быть может, и имели отношение к уроку, но весьма опосредованное. Они попросту слишком сложно говорили. Потому что прекрасный ученый и прекрасный преподаватель порой счастливо совпадают в одной персоне, но не так часто, как это представляется нашим законотворцам.
Но допустим, чаяния школьников и преподавателей совпали – я уже и не говорю о том, что в таких условиях порой эти чаяния совпадают уж слишком… Но я сейчас не о том, хотя эта тема тоже весьма и весьма существенна. Браки бывших учителей и учениц видятся мне все же несколько…
– Извращенными? – подсказала Софья.
– Эк вы припечатали, Софья Львовна. А ведь супруга моя бывшая аспирантка, вы знали? Да не краснейте, я с вами согласен, если по существу. Все мы родом из… башни. Но я бы назвал такие браки, да и связи несколько порочными, поскольку укрепляют и без того излишнюю замкнутость таких мирков на себе. Этих детей помещают в образцово тепличные условия. И вот они приходят в лучшие университеты с чувством своего превосходства – и…
– Оказывается, что в этих лучших университетах они могут быть вовсе не лучшими. У нас так и было. Чаще всего впадают в депрессию и бросают учебу на первом курсе.
– Именно. Дети сталкиваются с тем, что они совершенно не подготовлены к жизни. Мы растим Эмилей, а получаем Бельтовых, только и всего. Потому я и ушел. Было в этом всем какое-то ощущение мертворожденности.
– Что ж, как ни делай, все к худшему… – невесело заключила Софья. – Так что же вас все-таки радует в нашей профессии?
– Мы сеем. Не фыркайте, ну что вы, в самом деле… У нас всегда остается новая возможность. Каждый ребенок – это наш шанс, это наша безграничная возможность. Каждый учитель добивается многого, пробившись хотя бы к одному. Поймите, Софья Львовна, вам вовсе необязательно быть великим литератором, чтобы посеять ту самую любовь к слову. И может быть, кто-то из ваших учеников станет прекрасным писателем, журналистом, сценаристом, пиарщиком – да хоть кем. Или же в самый гадкий час своей жизни вспомнит какие-то фразы или произведения, которые вы обсуждали на уроке. Или же вспомнит вас – с признательностью. И в этом будет и ваша заслуга тоже. Каждый ребенок – это и наше продолжение.
Софья поймала взгляд Тимофея, отрабатывавшего монолог, и улыбнулась. Вот он замечательный мальчик: умный без зазнайства, вежливый без угодничества, спонтанный в творчестве и въедливый в работе. Лучшего ведущего актера им было не найти. И заслуга Николая Александровича в его успехах была понятна. А ее собственная роль?
Кто она в этом спектакле?
К Тимофею подошла Вера и стала ему что-то быстро объяснять, как обычно излишне рьяно размахивая руками. Тима аккуратно взял ее за плечи, чтобы успокоить. Девушка вспыхнула и умолкла. А ведь он ей нравится. Неудивительно, впрочем, Тима пользуется популярностью у девушек. Из них бы вышла неплохая пара. Если б не это соперничество, не ее вечное упрямство…
Накатила горечь. Она едва различала, что говорит ей историк:
– Софья Львовна, вы не верите в себя, но только взгляните: эти ребята собрались по одному вашему слову. У вас куда больше власти, чем думаете.
– И что же мне с ней делать?
Он нетерпеливо стучит пальцами по столу.
– Почему вы все время возвращаетесь к этой постановке?
– Потому что этим я запустила еще один спектакль, куда сложнее. Потому что там определились и место действия, и главные герои. И я должна была быть режиссером, а вместо этого стояла в стороне и смотрела, даже не догадываясь, к чему все идет.
– Софья Львовна, вы всё повторяете, как вы ничего не сделали, но… знаете, мне было бы куда проще, если бы это было действительно так. И вас бы здесь тогда не было. И я бы сейчас спал в своей постели со своей женой.
Она чуть закашливается: жена, настоящая женщина в постели рядом с ним не очень-то вяжется с его бесцветным образом.
– Знаете, я тоже думала, что лучше ничего не делать. Очень долго так думала.
– Как долго?
– До прошлого ноября. И если бы я ничего не сделала тогда, то сейчас меня бы уже точно здесь не было.
Он вздыхает: возразить на это нечего.
Вечером у школы ее поджидал Андрей. Выглядел хуже обычного, борода опять превратилась в непонятное месиво у лица.
– Привет.
– Привет.
– Домой пустишь?
Она пожала плечами.
– Я тебя хотя бы подвезу?
По дороге они молчали. Она отвернулась к окну, разглядывая город, пестро увешанный предвыборными баннерами с обещаниями светлого будущего. Даже не услышала, как он задал вопрос.
– Прости?
Он выглядел озадаченным.
– Где ты сейчас? Я сказал… Думал, ты позвонишь.
– Это же ты ушел.
– Ты меня задела.
– Ты очень старался задеть меня.
– Знаю. Я приезжал вчера вечером, но тебя не было дома.
Она молчала. Андрей продолжил со странной интонацией:
– Не хочешь рассказать, где была?
Софья только фыркнула:
– Серьезно? Пытаешься устроить мне сцену?
Он вздохнул:
– Я пытаюсь помириться. Ты могла бы пойти мне навстречу.
Она отвернулась к окну.
– Конечно. Не в твоем стиле, да? Знаешь, Софья, а я не удивлен, что ты ни разу не была замужем, – процедил Андрей сквозь зубы.
– Останови машину.
Покачал головой. Она тотчас дернула ручку, Андрей едва успел заблокировать дверь и притормозить. Выругался. Руки стиснули руль. Наконец он сказал:
– Нагрубил. Был неправ. Извини.
– Выпусти, – выдавила, еле сдерживаясь.
– Не надо так со мной разговаривать. Как будто я тебе враг.
– Ты заставляешь меня делать то, чего я не хочу. Сейчас ты мой враг, Андрей.
Со вздохом он разблокировал дверь и поднял руки вверх:
– Да понял я, понял. С тобой шутки плохи, тебе лишь бы отбить.
– Что ты сказал? – Она отдернула как будто обожженную ладонь от ручки.
– Говорю, как чувствуешь удар, так отбиваешь в два раза сильнее. Иначе не можешь, да?
Смысл не в том, чтобы отбить, понимаешь? Смысл в победе, Соня. А ты слишком горячишься. Мама тоже так играет, вдвоем так вы вообще друг друга поубиваете…
Сжала кулак.
– У меня все ракетки полопались, знаешь. Я же во все стороны махала… Лупила ей без разбора: все, всех, всегда… Тогда так и было. Он как воланчик мне был, понимаешь?..
Андрей притянул ее к себе, накрыл своим пиджаком и стал неловко поглаживать.
– Ну что ты, что ты, не плачь. Это тебя и спасло. Такой я тебя и люблю, Сонь.
Это он только чтобы утешить.
– Лучше помолчи, – она пробубнила откуда-то из-под мышки. – Если будешь меня успокаивать, я никогда не закончу.
Он уткнулся носом в ее волосы и хмыкнул:
– Если ты не закончишь, значит, мне тебя и отпускать не придется.