Мы лежим в темноте, слезы на моем лице давно высохли. С того времени, как увели моего сына, я перестал подсчитывать все эти минуты, часы – уже поздно. У меня нет представления о времени и о справедливости этого мира. Ничто из этого для меня уже не существует. Только девушка с рыжими волосами оживляет собственным громким дыханием наше оцепенелое существование. Мы здесь погребены заживо, осуждены без Божьего благословения, без Божьего сочувствия. Ее неравномерное дыхание хорошо слышно в каменных стенах. Я слушаю его некоторое время и бездумно начинаю считать, понимая, что делаю то, чего не хочу. Я должен остановить это, отныне уже не буду думать ни о чем! Но я не могу заткнуть уши – каждый пятый раз девушка выдыхает долго, как будто жалуясь. «О чем она думает?» – задаю я себе глупый вопрос. Не знаю, почему я об этом спрашиваю, почему заставляю мозг работать. А это уже лишнее – и для нее, и для меня. Загубленные судьбы не стоит разбирать, потому что все уже произошло. Я не хочу размышлять о чужой доле – мне своей хватило. Я хочу, чтобы наступил конец этого представления, даже если оно называется «жизнь». Я желаю себе смерти, любой, лишь бы она была быстрой.

Девушка, вопреки всему, выдыхает. Может быть, это какая-то стерва. Я не вижу ее глаза, и я рад, что она не видит мои. Что бы мне сказала Йованка на то, что я дал увести сына просто так? Я провел с ней тридцать три года и пятьдесят дней. Вот, я уже снова считаю, не могу остановить собственный мозг – он превратился в неуправляемый прибор. С Владимиром наша жизнь длилась двадцать пять лет и тринадцать дней. Последняя цифра мне вообще не нравится, я снова пересчитываю все против своей воли. Сколько я в своей жизни встретил людей, не могу подсчитать, как и то, сколько я видел зверей и деревьев. То, что я инженер, теперь ничего не стоит, потому что руки мои в железных оковах. Если бы я смог их разорвать, мой сын не должен был бы… Я не хочу заканчивать эту мысль. Сейчас ночь, и сколько она продлится, никто не знает.

* * *

Йозеф шаг за шагом шел по коридору, освещенному только зарешеченной контрольной лампой у потолка. В камуфляжной куртке, сгорбленный, как пантера, в черной вязаной маске, приблизился он к первым дверям, которые были закрыты на железную задвижку. Те единственные, что находились справа, были приоткрыты. Сверху из бара доносились приглушенная музыка и невнятные пьяные голоса. Он почти не слышал их, готовый к прыжку, способный сделать что угодно, лишь бы выжить. Он хорошо ориентировался в пространстве, которое позавчера прошел. Инстинкт вел его туда, где было открыто. В полутьме он споткнулся о канистру с бензином, которая и не двинулась. Рядом с ней стояла вторая, точно такая же. Он приподнял ее – она была полной. Только теперь он заметил, что у других дверей справа засов тоже не был задвинут. До него дошло, что если Яна где-то тут и жива, то она будет находиться в камере, что ближе всего к черному входу.

В большом помещении светил неяркий свет. Постель, на которой в тот раз спал инвалид, была пустой, в воздухе чувствовался запах хлороформа. На полке возле хирургического стола блестели новые инструменты – скальпели, какой-то крючок, пилка. Те старые наверняка выбросили в контейнер. Под столом на полу что-то лежало. Это были две пары металлических наручников. В тех, что находились ближе к нему, торчал ключ. Задумавшись на секунду, Йозеф вытащил его и сунул в карман.

Вот он снова в коридоре. Шум наверху усилился. Мужчина положил ладонь на дверь с отодвинутым засовом, но не открыл ее. Жива ли Яна, он узнает через минуту, а больше ничего знать он не хотел. Йозеф подкрался к лестнице, которая вела наверх, к бару. Он отчетливо слышал громкую музыку, двое перекрикивали друг друга. Он не понимал их, но ему было все равно; потом он прикрыл железные двери – звук сверху стал доноситься слабее. Он снял с головы маску, чтобы не напугать Яну. Теперь он наконец мог открыть эту сраную первую комнату!

* * *

Я лежу без движения, в полной пустоте. И снаружи, и в душе царит тьма. Девушка с рыжими волосами уже не дышит громко, возможно, уже не дышит вообще. Даже прислушавшись, я не слышу ее дыхание. Что-то громыхает в замке, но, возможно, мне это только кажется, ведь потом не раздаются тяжелые шаги. Я вижу слабый свет, который проникает из коридора в комнату. У двери маячит мужской силуэт, пробил третий час волка! Я не закрываю глаза, я знаю, что меня ждет. Но человек не зажигает свет в комнате, он держит в руке свой фонарь. Я прикрываю ослепленные глаза, и девушка у входа жмурится. Незнакомец склоняется к ней, приближает к ней лицо, на голове его нет маски.

– Это я, Йозеф, – шепчет он.

Фраза произносится не по-сербски, но я ее понимаю.

– Ты должна молчать. – Он прикладывает к ее губам указательный палец и срывает с нее скотч, запутавшийся в ее волосах.

Девушка не издает ни звука, когда отдирает липкую ленту. Он встает перед ней на колени, расстегивает наручники. Девушка по-прежнему тиха, как ночь в пустыне. Я ничего не понимаю. Они оба встали на ноги, похоже, они пара. Только эта его униформа сбивает меня с толку.

– Они наверху. – Человек указывает на потолок. – Мы должны валить отсюда!

Девушка потирает запястья, на мгновение взглядывает на меня.

– Отстегни ему наручники, – трогает она его за плечо.

Сердце в моей груди бешено бьется, я жду, что сделает худой парень. «Может быть, у меня еще есть шанс», – думаю я о спасении Владимира, ведь надежда умирает последней.

– Кто это? – нерешительно спрашивает он и продолжает стоять, держа в руке маленький ключ.

– Не знаю. – Девушка продолжает настаивать. – Освободи его!

– Чего ты еще ждешь! – Я кричу через скотч на губах, зная, что он меня не понимает.

Молодой человек светит фонарем мне в лицо – наверное, для того, чтобы запомнить меня.

– Как только я тебя освобожу, – приседает он ко мне, – молчи и делай то, что я скажу!

Я киваю, и он расстегивает мои наручники. Я отдираю скотч со своих губ.

– Хвала! – это единственное слово, которое я произношу.

Он тут же показывает мне наверх, где находится бар. Я делаю понимающий знак головой, освобождаю ноги. Молодой человек, держа рыжую девушку за руку, гасит свет, собираясь выйти в коридор.

– Подожди! – шепчу я ему по-сербски. – Где мой сын Владимир?

– Не знаю, я его не знаю. – Он машет мне, чтобы я поторопился. Я ковыляю за ним, вообще не представляя, что мне делать.

Мы втроем стоим в коридоре. Сверху доносятся звуки.

– Как мы отсюда выйдем? – Девушка растерянно оглядывается по сторонам. – Снаружи охрана!

У меня чувство, что она вот-вот потеряет сознание.

– Идите оба за мной! – Молодой человек прижимает ее к себе, указывая рукой на задний вход.

Я оглядываюсь, медлю, смотрю на обратную сторону, к железным дверям, слышу музыку и пьяные голоса.

– Опасно!

Молодой человек серьезно смотрит на меня, вертит головой и говорит по-сербски:

– Это наша дорога, – снова показывая на задний вход. – Идите за мной!

Мы тащимся, куда он требует. Я помогаю ему придерживать девушку и думаю при этом о Владимире.

* * *

Снаружи царила тьма, как будто сам Бог не хотел видеть, что творится под покровом ночи. Лошадка зафыркала. Йозеф погладил ее по шее, потом вытянул из-под седла черный мешок. Когда он расстегнул молнию, Зоран с Яной посмотрели друг на друга. Никто из них не произнес ни слова.

– Залезай в него. – Йозеф подал ей мешок для трупа. – Я тебя увезу отсюда!

Она сглотнула и залезла в пластик, в котором так или иначе должна была покинуть Вальбону. Йозеф вытащил второй мешок. Собственно, он и сам не знал, зачем брал его с собой, но сейчас он ему пригодился.

– Ты не хочешь уйти? – спросил он удивленно.

Зоран покачал головой:

– У меня здесь сын!

Йозеф вспомнил о комнате с отодвинутым засовом. Если Владимир внутри, наверняка он будет именно там, в морге. Может быть, все не так, но как может быть иначе, спорил он в душе сам с собой. Ведь вертолет прилетал два раза, тогда как Микун только один раз ездил на свой склад. Вслух о своих предположениях он не сказал ничего, когда они с Зораном привязывали Яну к седлу.

– Ты должна будешь немного потерпеть! – шепнул он ей, и она его послушалась. Она верила ему, ничего другого ей не оставалось. Мертвую она никогда в жизни не изображала, даже во время детских игр. Теперь она лежала, перекинутая через седло, а он устраивал ей отверстия для дыхания, а потом затянул ремни.

– За углом слева находятся развалины. – Йозеф указал Зорану направление. – Там в кустах охранник!

Мужчины стояли друг против друга. Они родились по разные стороны гор. Несмотря на это, они подали друг другу руки. Зоран повернулся и исчез в подвале Вальбоны.

Часы Йозефа показывали 22:40.

– Теперь ни звука, – шепнул он Яне. – Пока я тебе не скажу.

Потом он стиснул Яне руку через холодный пластик, она ему ответила тем же.

– Эй! – Он шлепнул лошадку по крупу, натягивая на голову маску.

Он медленно шел рядом с домом, поворачивал, зная, что не держит свою судьбу в руках. Ему казалось, что он снова родился, хотя первое свое рождение он не помнил. Ему хотелось к свету. Это было единственное, чего он хотел. Он надеялся, что его не уничтожит мужик в зарослях. Да даже случись что-то, он готов был сделать все, что в его силах. Судьба, покажи свою силу, и ты, Боже, дай силу жить! Но и Яна понимала, что у них это выйдет или сейчас, или уже никогда, поэтому крепко держала язык за зубами. Она чувствовала под собой упругий хребет, движение копыт и суставов, запах лошадиного тела. Охранник пока не появился у фасада развалины. Только листья зарослей нашептывали свою равнодушную песню. Йозеф шел точно так же, как лошадь, склонив голову к земле, при этом внимательно следя за происходящим. Он хорошо знал, что настоящая опасность приходит не тогда, когда ее ждешь, но помочь себе ничем не мог.

Музыка на лугу усилилась, свет из Вальбоны освещал ему дорогу. Может быть, им улыбнется счастье, может быть, охранник проспит эти несколько десятков метров, которые оставались им до леса. В конце концов, и мужчины из Армии освобождения не железные. Он улыбнулся этой пустой мысли и сделал несколько следующих шагов. Ветки под каменным входом раздвинулись, у Яны, привязанной к лошадиному хребту, остановилось дыхание, сердце ее бешено билось. Йозеф на ходу медленно обернулся. Охранник смотрел на него от дверей руины и молчал…