Я иду по темному коридору искать своего сына. Закрываю комнату, где мы были в заточении всего несколько минут назад, тихо задвигаю железный засов. Сверху доносятся приглушенные звуки скрипки, протяжная мелодия сопровождает меня в ту единственную комнату, что находится с левой стороны. Перед ней на полу стоят две канистры. Я приподнимаю каждую, они полны. Красноватый свет в коридоре теперь сменился на приглушенно-фиолетовый. Я прохожу возле стола, кто-то положил на него белую простыню. Я чувствую, что ноги мои снова одеревенели, вижу собственными глазами все эти ножи и наконец пилку. Меня тошнит, но я сдерживаю рвоту. Сдерживаю, потому что должен двигаться дальше. Только мозг дает окаменевшему телу силу двигаться. Кто приказывает мозгу, понятия не имею. На полу за мной стоит серебряная посудина. Для чего она нужна, не знаю. Сзади у стены – канапе, его плохо видно в полутьме.
Луч света падает на раскрытый дневник, кто-то положил его на пластиковую полку. Не знаю почему, но я иду к нему. Мне не хочется читать его, но я должен. Листать его не надо – он открыт. В ряду имен последним написано имя моего сына Владимира. Красное обозначение NGX мелькает у меня перед глазами, в пометке справа в колонке «Источник» написано P. S. – как Peter Schmidt (Петер Шмидт), он же Арон Ходжа. Обозначенная дата – 25.8.2008.
Я смотрю на часы, уже на день позже – 26.8, время – 00:10. Я встряхиваю их, чтобы проверить, не сошел ли с ума я или сам Господь Бог. Прикладываю их к уху – тикают. Действительно – полночь уже миновала. Я опоздал. Наверху начинают играть чардаш. Я стою, как соляной столб, потому что на этом сраном свете я остался один. У меня отняли сына, отняли мою Йованку – все самое дорогое. Мои глаза уперлись в стальную переноску. Я делаю три быстрых шага к нему и возвращаюсь. Теперь я могу безопасно уложить регистрационную книгу в стальную посудину. Я делаю это на тот случай, если выживу. В голове моей родилась безумная идея, остается только ее исполнить.
Я выхожу из комнаты, запираю ее за собой. Смотрю на двери напротив, они приоткрыты. Там тихо, как в морге, хотя чардаш наверху набирает темп. Мои глаза смотрят на две канистры бензина. Непонятно, зачем их привезли. А вот зачем они нужны мне, я знаю. Мысленно измеряю расстояние, подсчитываю, сколько литров понадобится для подвала. Тихо иду к железным дверям, тихо их открываю. На ступеньках лежит пьяный в маске. Музыка играет громко, когда я тяну его в подвал; он упился в доску. Стягиваю с него зеленый пиджак и штаны, мгновение – и я переоделся.
Наверху тихо, кто-то стукнул по столу, по нему покатился стакан, упал на пол.
– Так запусти уже что-нибудь!
Я не понимаю албанские слова, жду. На полу возле человека в исподнем лежит балаклава, вероятно выпавшая из его кармана. Я натягиваю ее на голову, он глупо смеется. Наконец зазвучала музыка, не знаю, почему именно «Только к Тебе, Боже мой»[39]. Оркестр звучит, заставляя каждую клетку моего тела дрожать. «Только к Тебе, Боже мой, только ближе к Тебе». Я разливаю бензин по полу, начиная по порядку, с черного входа, лью его по земле и по стенам, у морга останавливаюсь, закрываю его двери на задвижку. Музыка меня подгоняет, но я, как инженер, должен продумать все до последнего пункта.
Йозеф стоял в лесу возле лошади с грузом, завороженно глядя на светящиеся окна Вальбоны, и слушал музыку. В последний раз он слышал ее на похоронах своей матери, поэтому она так пронзила его. Он не заметил, как лошадка тихо заржала.
– Все в порядке, – шепнул он, бросил маску на землю, все еще глядя в том же направлении.
– Отвяжи уже меня! – Яна, лежащая головой вниз, начала вертеться на седле. – Давай, иначе я описаюсь тут!
Он расстегнул ремни, стащил ее с седла. Музыка утихла. Лошадь снова тихонько заржала. Яна сорвала с себя пластиковый мешок для трупа, села на корточки, укрыв голову в ладонях.
Я снова стою над незнакомым человеком, положив рядом с ним пустую канистру. Беру в руки другую, полную. Жду следующую песню, верю, что она будет так же прекрасна, как та, что сейчас прозвучала. Заиграла скрипка, началось последнее танго. У мужика на полу длинная морда и черные растрепанные волосы. Он выглядит как Люцифер, только рогов не хватает. Он спит как чурбан или на самом деле упился до смерти? На всякий случай я лью из канистры ему на грудь и на голову, бензин стекает по его вискам на бетон. Женский голос по-албански поет в такте четыре четверти, южная капелла играет вовсю. Я выступаю по ступеням на подмостки сцены по имени Вальбона. Важно, чтобы все бетонные блоки были политы бензином. А я уже на досках, тут начинается свет. На голове у меня маска, и я поворачиваюсь в ритме жгучего танго вокруг стола. Вместо партнерши я сжимаю в руках канистру. Мужчины у стола что-то кричат мне, их там четверо. Масок на них нет, перед ними семь выпитых бутылок албанского коньяка. На одном из них вместо униформы белый медицинский халат. Это доктор Арнольд Браун из виллы Арона, я сразу узнал его по лысому темени.
Инвалид, который приехал сюда на мотоцикле, поразил меня своим невероятно кривым лицом. Его протез валяется где-то под столом – наверное, ему без него удобнее. Остальных двух я не знаю, у одного из них вытянутая фигура. Может быть, это охранник из грузовика. Я двигаюсь в ритме танго, захожу на второй круг, бензин при этом расплескивается на обе стороны. Доктор Браун что-то мне выкрикивает, но тут и собственных слов не услышишь. Он наливает мне коньяк, протягивает ко мне свою руку, его рукав чем-то измазан. И все остальные поднимают стаканы, а я дико кружусь вокруг них. Бензин понемногу выплескивается на пол. Я на минуту останавливаюсь глотнуть коньяку и разбиваю стаканчик об пол.
Все ржут, а больше всех долговязый. Он радостно вытаскивает сигарету. Я близок к финалу, и музыка скоро закончится, меня ждет третий круг. Хромой показывает на бар, чтобы я принес им еще выпить. Выпить хочет и доктор Браун, он стучит указательным пальцем по пустой бутылке. Зажигалку я в ритме танго беру с барной стойки. Но восьмую бутылку коньяка я доктору не подам. Я смотрю на семь опустошенных склянок, а ведь число семь знаменует счастье. Скоро мы узнаем, для кого.
Музыка доиграла, настала тишина. Долговязый протянул руку с сигаретой, чтобы я дал ему прикурить. Плеснув из канистры перед собой, я бросаю ее на стол перед сидящими. Стекло трещит, падает наземь, я быстро вытаскиваю зажигалку. Доктор Браун, вытаращив глаза, указывает на меня пальцем:
– Это он! – Больше из его уст никто ничего не услышит. Наклонившись к земле, я щелкаю зажигалкой – выскакивает искорка. По узенькой темной полоске фиолетовое пламя стремится к цели.
Из окон Вальбоны вырвалось пламя. Лошадь загарцевала на задних ногах, Йозеф едва удержал ее за узду. Но и Яна в полном шоке смотрела на это зрелище. Двери разлетелись. Из них выбежал Зоран, его спина и руки были объяты пламенем. Он бежал через луг к лесу, крича от боли.
– Подержи лошадь! – Йозеф дал Яне в руки вожжи.
Он стащил с себя камуфляжную куртку, чтобы ею погасить огонь на теле Зорана, и побежал к нему в белой рубашке. Пламя озаряло его лицо. Он был уже совсем близко, когда со стороны развалины прозвучал выстрел. В дверях дома стоял охранник, держа у плеча штурмовую винтовку. Другого выстрела, возможно, не требовалось: Йозеф повернул голову к беззвездному небу, как будто хотел спросить, почему именно сейчас. Небо молчало, как и оркестр цикад в траве. Откуда-то издалека послышался звон, колокол ударил один раз, два, три…
Яна оцепенело смотрела на него, как будто она была из камня. Йозеф упал посреди луга, как бревно.
Они лежали в паре метров друг от друга – два человека в высокой траве, каждый с разных сторон гор. Зоран протягивал руку к Йозефу, извивался в корчах, в гудении огня не было слышно ни слова. Но и его движение остановилось, как у потопленного в море корабля. Лошадь высвободилась из рук Яны, та не мешала ей убегать. Лежащие в траве фигуры из того места, где она стояла, были не видны. Но и стрелок в маске не мог их видеть. Он вышел из зарослей и медленным шагом направился к своей жертве, поднял винтовку на высоту глаз. Яна знала, что если останется стоять здесь, как знак Y, то мужик с винтовкой наверняка застрелит Йозефа.
Она хотела выбежать на луг, отвлечь стрелка в сторону, но кто-то сзади потянул ее в лес. Вальбона снова взорвалась, пламя билось во все стороны. Стрелок остановился, горящие обломки падали рядом с ним. Охранять уже было некого. Охранник еще чуть-чуть поколебался и повернул назад.