Муж и его друзья решили большинство дней в неделю играть в маджонг в доме Хого. Они приносили с собой закуски и напитки, делились с ней, а также платили деньги за аренду помещения для маджонга. Таким образом, компания игроков развлекала Хого и обеспечивала ей небольшой, но регулярный доход.

Смерть Мясника забылась довольно быстро. В конце концов, какой смысл бесцельно коротать время, ожидая, что в любую минуту может случиться что-то плохое с кем-то еще? Наверняка пройдет немало лет, прежде чем в деревне кто-нибудь другой так же, как Мясник, упадет замертво.

Я отправила дочери еще немного денег, и она перестала просить меня приехать в Шанхай. Она живет там уже почти три года. В шестнадцать лет дочь хотела бросить школу, но я настояла, чтобы она доучилась в старших классах и сдала экзамены в университет. Однако, как и следовало ожидать, на экзаменах она получила недостаточно высокие баллы для поступления. Потом дочь говорила, что я заставила ее потратить три года впустую на занятия ерундой в школе.

Жизнь в Шанхае была мечтой для большинства людей, проживавших в провинции. Однако на самом деле дочь и ее парень жили не в Шанхае. Днем они ходили куда-нибудь в Шанхай на заработки, а ночью спали где-нибудь в Шанхае. Однажды они уедут оттуда – когда накопят достаточно денег или когда им надоест этот город. Они не окунулись в атмосферу Шанхая, не стали шанхайцами. Они были приезжими и навсегда останутся ими. Они никогда не смогут сказать, что они из Шанхая, поскольку в этом городе у них нет прописки.

Я бы не хотела становиться жителем Шанхая. Я предпочитала чувствовать себя в этом городе гостем, которого никто не замечает. Меня завораживал его шум, эти человеческие горы, это человеческое море[3]. Мне нравилось все, что можно было купить в шанхайских магазинах. Правда, в основном это были дорогие вещи, которые я не могла себе позволить, но я все равно ходила по магазинам с удовольствием. На улицах было так много людей, что я невольно задавалась вопросом: а сколько из них на самом деле настоящих шанхайцев.

Иногда я чувствовала себя виноватой из-за того, что не родилась в таком большом городе, как Шанхай, и у моей дочери не было городской прописки. Когда дочь поехала работать в Шанхай, я была почти уверена, что она не сможет получить шанхайскую прописку, но у нее появится пусть крошечный, но все-таки шанс выйти замуж за шанхайца. В этом случае, если не она, то хотя бы ее дети будут иметь городскую прописку. Это стало бы прорывом для нашей семьи. Но, похоже, дочь не стремилась встречаться именно с местным парнем, и ее это вообще не волновало.

Вероятно, дочь не чувствовала себя в Шанхае как дома, оттого и свидания с шанхайцами не прельщали ее. Я понимала чувства дочери: Шанхай был слишком велик, чтобы стать моим домом. Как и Нанкин. Я никого в этом не винила, кроме себя самой, – за то, что у меня не нашлось ни знаний, ни навыков для постоянной работы в большом городе. Мой дом – это маленькая вонючая деревушка под названием Синихэцунь. И какой бы непривлекательной она ни казалась, но мое место здесь. Мне это место не нравилось, но в итоге я все же сюда вернулась. И куда бы я ни поехала и как долго бы там ни оставалась, я должна буду возвратиться обратно.

Сейчас перед нашей деревней забрезжила призрачная надежда. Женщина, которую я встретила в парикмахерской – мать подруги моей дочери, – сказала, что нашу деревню могут продать каким-то застройщикам.

Променяю ли я эту вонючую деревню на что-то более приличное?

Слухи о чем-то подобном ходили уже лет десять. Когда-то деревенский комитет чуть не продал нашу деревню после многолетних переговоров с застройщиками из Даляня. А несколько лет назад комитет выставил деревню на торги, запросив полмиллиарда юаней, однако участник, предложивший самую высокую цену, был готов заплатить лишь триста миллионов, поэтому сделка сорвалась. С тех пор ни один застройщик не проявил к нам серьезного интереса.

И вот вдруг наша деревня вновь оказалась на повестке дня. Я спросила у той женщины, откуда она знает об этом, но она ответила, что не может раскрыть источник информации. По ее словам, богатые люди готовы покупать виллы, и наша деревня идеально подходит для их строительства. Горы, бамбуковая роща и водохранилище привлекут покупателей. Правда, теперь водохранилище высохло, но его можно наполнить водой. Жители деревни получат деньги на переезд в другие места, а для тех, кто захочет остаться, построят многоквартирный дом. Это станет большим событием для нашей деревни, сказала она.

Было бы неплохо спросить дочь, согласна ли она иметь квартиру в нашей деревне или лучше в каком-нибудь другом месте. Ведь в конечном счете все, чем мы с мужем владеем, достанется ей, так что будет проще, если она выберет место проживания заранее. Мне все равно, где жить, главное – в квартире. За квартирой легче ухаживать, чем за домом, легче содержать ее в чистоте и порядке – без этой вечной вони от свиных и куриных какашек. Единственный недостаток жизни в квартире – негде выращивать овощи. Впрочем, в квартирах почти всегда бывают балконы.

Хого недавно прошла медосмотр в больнице. Все было в норме, ребенок рос большим и здоровым. Но оказалось, что она забеременела раньше, чем я предполагала.

Однажды, когда я сидела у нее в гостях и шила нагруднички для ребенка, Хого внезапно разрыдалась. Я молча ждала, когда она успокоится. Я не хотела мучить ее расспросами – возможно, после пролитых слез ей станет легче.

– Это я убила Мясника, – еле слышно проговорила Хого, вытерев глаза.

– Что?!

– Когда Мясник узнал, что я беременна, он сказал, что мне теперь нельзя спать с теми мужчинами.

– Он был прав.

– Еще он нашел работу. Сказал, что хочет стать ответственным отцом.

– И где он работал?

– В деревенском продуктовом магазине.

– Чем занимался?

– Разгружал машины с товарами по утрам. Иногда ходил туда и днем.

– Но как ты могла его убить? Я думала, он умер за игрой в маджонг.

– Это то, что увидели люди.

– Как ты его убила?

– Он закончил работать раньше обычного. А когда вернулся домой, я лежала в постели с мужчиной.

– Значит, ты не перестала спать с теми мужчинами?

– Они поругались. Потом ему сделалось плохо.

– Он умер не сразу?

– Нет. Тот мужчина помог Мяснику подняться и пообещал ему, что больше не будет со мной спать.

– Он был товарищем Мясника по маджонгу?

– Да. И остался в тот день ради игры.

– Безумие какое-то.

– Начали приходить люди. Мясник и тот мужчина не хотели, чтобы кто-то догадался, что произошло.

– Короче говоря, вы все притворились, будто ничего не было?

– Нам пришлось, – кивнула Хого. – Потом Мясник крупно выиграл и сразу же умер.

– Зачем ты мне все это рассказываешь?

Я не знала, стоит верить Хого или нет.

– Если бы он не застал меня с тем мужчиной в постели, то не умер бы.

– А тот человек, которого застукал Мясник, – он и есть отец ребенка?

– Я не знаю.

– Ты должна это выяснить.

– Но тогда я потеряю дом и деньги. Родители Мясника оставили ему немного денег. Теперь они мои.

– Значит, ты не хочешь знать, кто настоящий отец?

– Не хочу. У Мясника останется ребенок, который будет ухаживать за его могилой, а ко мне не прилипнет плохая репутация.

– Все зависит от тебя. Если ты хочешь, чтобы отец нес ответственность за ребенка, тебе надо выяснить, кто это.

– Я не думаю, что кто-то из них захочет брать на себя ответственность.

– Когда они спали с тобой, они понимали, что делали. Ты не предохранялась?

– Как?

– Ты пила таблетки?

– Нет. В деревенском магазине их не продают.

– Они что, даже не надевали презервативы?

– Нет. Они говорили, что мне будет приятнее без них.

– Тебе приятнее? Не им?

– Так они говорили.

– Но они же знают, что без презервативов ты можешь забеременеть.

– Они говорили, что забеременею я или нет – это не важно.

– Почему?

– Они говорили, что я замужем, так что будет нормально, если я забеременею. Никто не начнет сплетничать.

– Ты могла от них что-нибудь подцепить.

– Но не подцепила же.

После паузы я спросила:

– Ты спала с ними и после смерти Мясника?

– Почему ты спрашиваешь?

– Можешь не отвечать.

– Мясник умер, так что я свободная женщина.

– Ты до сих пор спишь с ними?!

– Да.

– Даже сейчас?

Я указала на ее выпуклый живот.

– Их это не смущает.

Желание секса велико, как небо, гласит китайская поговорка. Когда я была молодой, мама говорила мне, что некоторые мужчины ради секса готовы на все, поэтому я должна держаться от них подальше. Мне казалось, она преувеличивает, поскольку мне никогда не угрожала опасность со стороны мужчин. А теперь и подавно нет нужды беспокоиться о чем-либо, поскольку я постарела и стала уродливой, и ни один мужчина мною уже не заинтересуется.

Я представила себе мужа, лежащего в постели с Хого, но даже не разозлилась. Я вполне могла ошибаться, ведь доказательств у меня не было. Почему я позволяю ему носить Хого еду? Может, подсознательно я надеюсь, что между ними что-нибудь произойдет? Но почему? Надеюсь ли я, что муж подобреет по отношению ко мне, если почувствует себя виноватым?

Был ли мой муж тем мужчиной, которого Мясник застукал голым в постели с Хого? Хого не сказала, кем был тот мужчина. Может, она ждала, что я спрошу? Но поверю ли я ей, если она скажет, что это был мой муж? Я попыталась вспомнить, ушел ли муж из дома рано утром в тот день, когда умер Мясник. Но так и не вспомнила.

А какой муж считается хорошим? Раньше я думала, что мой муж не плохой, однако он щипал меня в постели. Я не знала, можно ли щипки сравнивать с ударами. Общество смотрит на подобные вещи сквозь пальцы, но, к сожалению, такова реальность. Когда оценивают женщин, склонность не бить мужа не входит в число критериев.

Я понятия не имела, считает ли меня муж хорошей женой, или хотя бы хорошим человеком. Мы были просто двумя людьми, живущими вместе, так уж случилось, что одновременно мы являлись мужчиной и женщиной.

Меня уже давно никто не называет по имени. Наверное, люди забыли, как меня зовут, а кто-то, возможно, никогда и не знал. Я стала той женщиной, которая плачет на похоронах. Мы с мужем годами не произносили имен друг друга, но меня это совершенно не волновало. Имена важны лишь тогда, когда люди рождаются, женятся или умирают.

Когда я работаю плакальщицей, мне приходится выкрикивать имена умерших в начале и в конце церемонии, а иногда, если требуется, я зачитываю имена членов скорбящей семьи. Когда в зале или во дворе начинают звучать имена усопших, воцаряется атмосфера благоговения. Это похоже на объявление об их уходе.

Папа с мамой никогда не называли меня ласково. В деревнях это не принято. В деревне, как правило, все кричат друг на друга. Многие люди дают своим детям абсолютно случайные имена. Самые распространенные ласковые прозвища для мальчиков в сельской местности – это Щеночек или Поросеночек, а для девочек – Яичко или Цветочек. Я ощущала бы ужасную неловкость, если бы мама с папой называли меня каким-нибудь Яичком. Это даже хуже, чем отсутствие имени.

Я даже была рада, что меня не называют по имени. Я ненавидела себя за нетерпеливое ожидание очередной смерти. Но кого это могло волновать? Разве кому-то есть дело до женщины без имени? Женщина без имени практически не существует.

Но теперь я захотела, чтобы парикмахер узнал мое имя, а я узнала бы его имя.