Фрэнсиса Харта всегда влекла тьма. Он говорит об этом в романе, описывая свое прошлое. Именно во тьму, а вовсе не на берег океана, дорога ведет его героя. Он ищет самую черную ночь, которую только может найти, – чтобы, стоя в этом всепоглощающем мраке, наблюдать за единственным источником света. Он пишет о комете, но на самом деле – о незнакомце, которого встретил в пути. Когда-то я думала, что этот незнакомец – он сам, но чем ближе мы подходили к конечной точке маршрута, тем с большей уверенностью я могла сказать: он путешествовал не один.

Когда мы перенесли ее в комнату мотеля (номер семь), она еще дышала. Ласково, будто ребенка, Джеймс опустил ее на застеленную розовым покрывалом кровать. Разложил ее длинные, влажные от крови волосы вокруг головы так, что она стала походить на Горгону. Она ничего не говорила – наверное, в тот момент уже физически не могла говорить. Она не вырывалась, все желание бороться ушло из нее еще на крыше. Если когда-то в ней была хоть капля этого желания. Там, на трассе, когда мы встретили Джеймса, когда посмотрели ему в глаза и услышали звук его голоса, мы оба с ней поняли, чего хотели на самом деле. Я хотел стать им, а она – умереть от его рук. Она всегда хотела умереть, поэтому и согласилась поехать со мной в пустыню. Поэтому и любила блюзы об убийцах. Поэтому уходила ночью одна.

Без света уличных фонарей все вокруг выглядело черным, кроме белков ее глаз и тех кусочков ее кожи, которые не перепачкались в песке и крови.

Джеймс лег рядом с ней. Я видел, как в последний раз переплелись их пальцы, как она вздохнула от его прикосновения. Я лег с другой стороны, тоже взял ее за руку.

За окном поднялся ветер. На одиноком мескитовом дереве в центре внутреннего двора скрипели веревки самодельных качелей. К рассвету, когда мы будем уже очень далеко отсюда, Иззи найдут здесь спящей. Но это потом. А сейчас есть только тьма.

Я думала об этой тьме, когда вглядывалась в свое отражение в черном обсидиане, который болтался на шее у девицы с обрезом в руках.

– Только не нервничайтe. Вот мои руки. Я не вооружена, – произнесла я медленно и четко, как мантру.

– Выворачивай карманы, мразь! – зарычала незнакомка.

– Это недоразумение.

– Карманы, я сказала!

Я повиновалась.

– А это что тут у нас? – Она взяла мой нож и ловким движением выдвинула лезвие. – Да, таким никого не зарежешь, максимум кровь пустить можно. Но все равно – пришла сюда с оружием. И врешь. Что у тебя там еще?

– Телефон.

– Положи на пол передо мной. Аккуратно. Аккуратно! Давай дальше.

Я не спорила.

– Мы просто хотели поговорить с Максом. Мы стучали. Калитка была не заперта.

– Кто – мы? Ты о себе во множественном числе? Или притащила кого-то?

Я огляделась – Ростик исчез. Неужели он успел сбежать?

Во дворе истошно лаяли собаки. Тем временем девушка приказала мне лечь на пол и достала свой телефон.

– Макс, я собак кормила, потом пришла, а здесь баба какая-то, говорит, хотела с тобой поговорить. Вломилась в трейлер, все тут раскидала. Макс, мать твою, что это за баба? Твоя бывшая, что ли? Ты совсем охренел, да? Она же старая!

По щекам ее катились слезы. В этот момент было особенно очевидно, насколько она юная – не старше восемнадцати. Незнакомка со злостью отбросила телефон в сторону и переложила обрез из одной руки в другую – таким будничным, привычным ей жестом, что я впервые за все это время испугалась.

– Ну, что ты пялишься?

В этот момент я заметила за ее спиной движение. В дальнем углу трейлера, за занавеской, которую я приняла за драпировку, скрывающую от глаз уродливую часть стены, кто-то прятался. Ростик! Наши глаза встретились только на мгновение, но каким-то образом я сразу поняла, что должна делать. Фрэнсис писал об этой странной безмолвной связи, возникающей между людьми, которые долго находятся вместе в дороге.

– Красивое ожерелье. Что это за камень? Агат? – осведомилась я.

– Без понятия. Это подарок.

– От Макса?

– Заткнись! Не произноси его имя, а то я прострелю тебе голову, поняла!

Капельки ее слюны долетели до моего лица – настолько близко она стояла. Дуло обреза смотрело мне в глаза своим пульсирующим черным зрачком. Она снова набирала номер.

– Макс, ну почему ты опять не берешь трубку!

Она заметалась по кругу с телефоном в руке.

Ростик, двигаясь бесшумно, одним броском пересек комнату и оказался за ее спиной. В тусклом свете лампочки в его руке блеснул какой-то предмет. Он замахнулся на девушку сзади, но она, очевидно, инстинктивно почувствовав его присутствие, шагнула в сторону, резко развернулась и воткнула обрез ему в живот. Удар пришелся по касательной. Раздался выстрел. С потолка посыпались осколки стекла. На несколько мгновений я потеряла ориентацию в пространстве. Кто-то схватил меня за руку.

– Бежим, – прошептал мне в ухо голос Ростика.

Я чувствовала рядом собак, они лаяли, надрывая пасти, бились о металл. Пока мы бежали эти двадцать или тридцать шагов, которые отделяли трейлер от ворот, я ждала, что они настигнут нас, вцепятся в глотки. Но нас никто не тронул. Очевидно, после кормления девушка Макса развела их по клеткам.

Запрыгнув в машину и выскочив на шоссе, мы оба вдруг начали смеяться. Нервный хохот накатывал на нас волнами, из глаз у нас полились слезы.

– Она же в порядке? Ты не убил ее? – спросила я, когда ко мне вернулась способность нормально дышать.

– Это она нас чуть не убила! – кашляя, отозвался Ростик. – Но кто бы знал, что нас спасет кола, которую я от жадности решил допить залпом во время завтрака! – Он снова зашелся смехом.

– Фух, ладно. Пора успокоиться. – Я похлопала его по плечу.

– Да уж. – Он промокнул рукавом слезы. – Куда поедем?

– Я думаю, надо нанести визит старому шерифу. Такер – так, кажется, его фамилия. Это он расследовал исчезновение Луизы. И если кто-то сможет помочь нам докопаться до истины, то только он.

Шериф Такер жил на выселках. Его дом был последним в ряду одинаковых вилл на улочке, выгнутой в форме цифры пять. Все они стояли заброшенные, кроме одной. Ростик пояснил, что это эхо экономического кризиса 2008 года: многие тогда потеряли свои дома. Пустующими и гниющими остались целые кварталы, иногда даже поселки, расположенные рядом с разорившимися производствами, работники которых попали под массовые сокращения. Я оглядывала мертвую выжженную траву на лужайках, битые стекла в окнах и заколоченные двери и вспоминала бездомных на улицах Сан-Франциско, спящих посреди тротуаров, – через них приходилось перешагивать, чтобы пройти. Пока «Форд» медленно катился по дороге среди руин капитализма, внезапно поднялся ветер. Конец улицы утонул в пыльной мгле. На мгновение мне показалось, что Такер уже увидел нас и будет ждать с дробовиком в руках, но, когда пыль осела, улица была все так же пуста.

Я постучала в дверь трижды и отошла на несколько шагов, внутренне готовая бежать. Ростик стоял позади, его дыхание колыхало волосы на моем затылке. Мы подождали несколько минут, но дом безмолвствовал. Если бы не припаркованный на подъездной дорожке белый пикап, я решила бы, что и это жилье заброшено. Я занесла руку, чтобы постучать еще раз, но Ростик, опередив меня, ткнул указательным пальцем в кнопку звонка. В глубине дома раздался перезвон. Когда он стих, я услышала звук шагов. И невольно отступила. Тут же меня под локоть подхватил Ростик. Перед тем как дверь с протяжным скрипом открылась, в моей голове пронеслась мысль: он больше не маленький мальчик, которого мне нужно укачивать на руках, пока его мама гуляет по барам. Он сам может взять меня на руки.

Такер оказался намного старше, чем я думала. Его кожа, покрытая бурыми печеночными пятнышками, была прозрачной и шершавой, словно пергамент. Но он выглядел довольно крепким и сильным для своего возраста.

– Мы знаем, кто убил Луизу Риз, – зашла я с козырей.

– Идите к черту! – отчеканил старик.

Вместо ответа я раскрыла ладонь. Из моих побелевших пальцев вывалился черный кулон в форме капли. Обсидиан, «слеза апачей».

– Откуда это у вас? – Его глаза расширились.

– Расскажу, если впустите. Здесь песчаная буря.

Такер кивком пригласил нас зайти. Внутри его дом был совершенно пустой – ни мебели, ни занавесок, ни картин или фотографий. Только пыль и гулкое эхо наших шагов. Он проводил нас в дальнюю комнату – вероятно, спланированную архитектором виллы под столовую. Там стоял стол, заваленный бумагами, а рядом с ним, вдоль стены, выстроились пирамиды папок с документами. Под окном примостился дешевенький хлипкий раскладной диван, заправленный по-армейски под прямым углом. Рядом с диваном на маленьком столике – полупустая бутылка бурбона, бокал и пистолет в потертой черной кобуре. Я стала озираться в поисках карты на стене, усеянной разноцветными булавочными головками и красными нитями, – она довершила бы образ одержимого старыми преступлениями копа, вышедшего на пенсию. Но вместо карты обнаружила только телевизор, по которому без звука шли новости.

Такер указал нам на диван, однако, не решившись посягнуть на идеально гладкое покрывало, мы с Ростиком уселись на пол. Старик отодвинул от стола единственный стул. Его пальцы – длинные и негнущиеся, то и дело пробираемые тремором, – походили на корни креозотового куста.

Я рассказала Такеру все, что знала. О Фрэнсисе и его книге, о девушке с косой, описанной в одной из глав, о совпадающих датах, свидетельских показаниях, которые доказывали, что Фрэнсис-Джеймс говорил с Луизой в дайнере и она ушла оттуда с ним, а затем и о других свидетельствах из материалов дела, подтверждающих, что у Фрэнсиса Харта был попутчик. Правильнее сказать – подельник, с которым они и увезли Луизу в ночь. Прежде чем перейти к самой зыбкой и скользкой части истории, я передала Такеру кулон. Он принял его на дрожащую ладонь и, поднеся к лицу, долго рассматривал свое отражение в гладкой поверхности черного камня. Я постаралась говорить без эмоций, сообщая, что Фрэнсису помог Макс. Что Макс был одержим Луизой, но она отвергла его. И, встретив посреди пустыни странствующего подонка, ищущего приключений, он понял, что может получить ее с его помощью. А потом, как это делают многие серийные убийцы, подарил ожерелье убитой девушки своей новой подружке.

Такер слушал меня, склонив голову набок. Он казался древним, как музейный экспонат, но его глаза, живые и яркие, следили за каждым моим движением. Когда я замолчала, он положил кулон обратно на мою ладонь.

– Что ж, это очень любопытная теория, у вас прекрасная фантазия. – Он улыбнулся, обнажив розовато-белый керамический блеск вставной челюсти.

– Но это не теория, – возмутился Ростик. – Кулон – доказательство. Если Луиза сбежала, то откуда бы Макс взял вещь, которая была на ней в тот день?

– Знаете, сколько обсидиана добыто в Аризоне? – ответил Такер. – Это же побочный продукт, бросовый. Такие кулоны продаются по двадцать баксов в любом сувенирном в резервациях. По сорок – если доберетесь до Большого каньона. Этот кулон доказывает лишь ваше собственное преступление – проникновение на чужую территорию и кражу имущества.

– То есть вы не станете нам помогать? – уточнила я.

– Помогать с чем?

– С расследованием. Мы хотим добиться справедливости для Луизы. Тот, кто ее убил, должен ответить. Он не может продолжать вести счастливую жизнь.

У Такера вырвался смешок, короткий и горький.

– Мне пора принимать лекарства. – Он поднялся на ноги, немного пошатнувшись.

– Но вы же понимаете, что Луиза не просто сбежала? Ее убили. И я знаю… мы знаем, где ее тело. Если не хотите помогать нам, может, хотя бы подскажете, как доехать туда? Это мотель посреди резерваций. Вера говорила, что там однажды произошла большая облава со стрельбой. Вы должны знать это место.

– Понятия не имею, о чем вы. Я вышел на пенсию десять лет назад.

– Почему вы нам врете? – начал заводиться Ростик. Он вскочил и сжал кулаки.

Я встала и взяла его за руку. Его холодные длинные пальцы переплелись с моими.

– Тише, пойдем отсюда.

– Закройте за собой дверь, – крикнул старик нам вслед.

Когда мы вышли из комнаты, я услышала, как он глубоко вздохнул.

Ехать к Вере казалось полным безумием. Тем более Макс наверняка уже рассказал ей о произошедшем на ферме. Но я не видела других вариантов. Она единственная, кому не плевать на то, что случилось с Луизой. Может, сумеет все же выслушать нас беспристрастно.

Когда мы подъехали к участку, Вера как раз выходила из машины. Я опасалась встречаться с ней глазами – вдруг вместо приветствия она велит мне лечь на землю лицом вниз? Но мои страхи не оправдались. Шериф лишь устало кивнула.

– Я думала, вы уехали из города, – бросила она.

– Не попрощавшись с вами? – Ростик прыснул со смеху.

Вера не удостоила его ответом.

– Послушайте, ребята, вы нравитесь мне, но у меня нет времени на поездку в резервации, – обратилась она ко мне. – У одного из парней, арестованных вчера ночью, в машине нашли ствол, который засветился в ограблении банка в соседнем округе. Вы понимаете, что это означает?

– Вера, мы нашли улику. – Сказала я шерифу в спину, поднимаясь вслед за ней по лестнице.

Но она то ли не расслышала, то ли сознательно решила игнорировать мои слова.

– Это означает море головной боли. Понимаете? А ее и так уже предостаточно. Поэтому я не могу сейчас тратить силы на необязательные вещи.

– У Луизы был кулон из обсидиана, я видела его на фото с билборда… – продолжила я, но мой монолог прервал звонок ее телефона.

– Минуту… – Она подняла палец. – Шериф. Да. Господи, ты можешь не спешить? Где Макс? Дай мне его. При чем тут Такер? Что ты несешь? Куда увез? Да ты можешь не истерить? Я сейчас выезжаю. Только захвачу кое-что.

Ничего не объяснив, Вера помчалась по коридору в сторону своего офиса. Мы быстрым шагом вернулись на парковку.

– Ростик, нам надо ехать за ней. Ты слышал, что она сказала? Макс – с ним что-то случилось. Такер что-то сделал. Я слышала голос в ее трубке, это была та девчонка с собачьей фермы.

– Думаешь, она не заметит хвоста?

– А какие у нас варианты? – Я развела руками.

Вместо ответа Ростик подошел к Вериной машине и открыл багажник.

– Что ты задумал?

– В современных автомобилях в багажнике есть ручка. Или кнопка.

Я посмотрела на него с сомнением. Но он уже полез туда. В этот момент в дверях полицейского участка появилась Вера, одетая в серый брючный костюм. Я запрыгнула в багажник, и он захлопнулся над нами с глухим щелчком.

Внутри было очень тесно, но Ростик подложил под мою голову свой локоть, – он смягчал удары, когда шериф на скорости свернула с шоссе на петляющую разбитую дорогу, и нас начало подбрасывать на кочках. Наши руки и ноги переплелись. Мы ехали так минут двадцать – достаточно долго, чтобы осознать идиотизм своего поступка, однако недостаточно долго, чтобы спланировать дальнейшие действия.

Наконец «Приус» остановился. Хлопнула водительская дверь, я услышала шаги по песку, голоса, крики. Ростик повернулся ко мне лицом. Он был так близко, что мои привыкшие к темноте глаза различали микроскопические капельки пота, застывшие на его покрытых щетиной щеках.

– Как ты узнал об этом? – прошептала я.

– Я так уже делал. Однажды.

Осторожно он потянулся куда-то в темноту, прислонившись щекой к моей шее.

– Извини.

Заднее сиденье откинулось, и мы по очереди выползли в салон Вериной машины. По радио звучал блюз, приглушенно шуршала полицейская рация. Водительская дверь была открыта. Пока мы ехали, на пустыню спустились серебристые сумерки. Город полоской огней виднелся на горизонте. Земля подрагивала от поступи товарняка, грохочущего в отдалении. А впереди, прямо там, куда падал блеклый свет фар «Приуса», я увидела серую плоскоголовую гору и забитый досками вход в заброшенную шахту.

Мы с Ростиком вышли из машины, прислушиваясь к доносящимся из темноты возгласам.

Воздух в шахте был сырой и тяжелый, такой, что мне сразу мучительно захотелось чихнуть, но я постаралась отвлечься, фокусируясь на звуках. Я ожидала увидеть здесь низкие потолки и обвалившиеся стены, однако нас встретил коридор с балками из толстых деревянных досок и свежими следами на пыльном полу. Подсвечивая путь фонариками в телефоне, мы осторожно, вдоль стены, двинулись в сторону голосов. Метров через пятьдесят коридор резко закончился, и я едва успела остановиться и поймать Ростика за рукав куртки. Я ожидала увидеть тот самый провал в полу, по краю которого, по рассказам Веры, любила гулять Луиза, но моему взору открылось довольно большое помещение с высоким потолком. Кругом клубился густой первобытный мрак, от которого мне сразу стало и холодно, и страшно. Я впилась ногтями в ладонь Ростика. Он обнял меня за плечи и прижал палец к губам, кивком указав вперед. Там, в темноте, метался огонек фонарика.

Издалека я услышала голос Веры – эхом отражаясь от потолка и стен, он заполнял собой окружающее пространство.

– Давайте попробуем успокоиться. Джесси, опусти ружье. Это же Макс. О каком убийстве ты говоришь?

Мы сделали еще несколько шагов вперед и спрятались за ржавыми канистрами и трехногим стулом, притулившимися у стены. Привыкшие к темноте глаза уже могли различить силуэты. Их было три. Один, на коленях, с руками за головой, принадлежал Максу. Рядом с ним я узнала хрупкую фигуру шерифа в отставке – Джесси Такера. Он прижимал к затылку Макса дуло дробовика. Перед ними зияла темная бездна шахты. Вера стояла поодаль, подняв руки. Ее пистолет валялся в пыли между ними. Мглу разрезали два луча: один – от шахтерского фонарика, закрепленного на голове у Такера, второй – от телефона Веры, который лежал у ее ног.

– Теперь я знаю, что она делала на дороге, в темноте, совсем одна, – раздался в темноте голос старика Такера. – Ты бросил ее там, ублюдок! Ты и твой дружок, когда вы наигрались с ней.

С той точки, где мы стояли, разглядеть что-либо не удавалось, но я отчетливо услышала звук удара.

– Снимай! – шепнула я хрипло в ухо Ростику.

Он достал телефон и включил камеру. Изображения не было – слишком темно, но звук записывался.

– Джесси… – хрипло прошептал Макс.

– Заткнись! – взревел старик.

– Джесси, умоляю, объясни, что здесь происходит, – обратилась к своему наставнику Вера.

– Тем летом все ждали конца света, – сглотнув комок в горле, заговорил он. – Но дождался его только я – так мне тогда казалось. Конечно, еще до того, как все это случилось. Не знаю, помнишь ли ты, Вера, но от меня ушла жена. Сбежала с каким-то дальнобойщиком, оставив записку. Я не пытаюсь оправдаться, просто объясняю…

– Я никогда не считала, что тебе есть в чем оправдываться, Джесси. Ты отличный отец – не только для близнецов, но и для нас с Максом. Ты мой ментор. Ты мой герой. Если бы не ты, я никогда не стала бы копом.

– Ты стала копом по зову сердца, я тут ни при чем.

– Но хорошим копом я стала именно благодаря тебе. Опусти оружие…

– Прекрати! Сейчас ты услышишь, что я хочу рассказать, и больше никогда не заговоришь со мной, Вера.

– Что бы ни случилось, мы все сумеем решить. Только не стреляй в Макса.

– Это не решить. – Голос старика надломился. – То, что сделали твой брат и его дружок, то, что произошло потом… Жена оставила мне детей и в записке объяснила, как их надо кормить. Каша, молоко, тертые овощи… Как будто ей не было плевать. Одиннадцатимесячные малыши, Вера! И я – совсем один. Я почти не спал. Я не мог ни к кому прийти за помощью, потому что в этом городе все приходили за помощью ко мне. Той ночью я не выдержал и решил отвезти их к своей матери в Тусон. Хотя бы на выходные. По дороге пришел вызов – какие-то подростки устроили дебош, обычное дело. Мы свернули с шоссе, чтобы срезать. Стояла полная темнота. Дети кричали. Они кричали не переставая много часов подряд. Дэнни уронил соску, и я потянулся, чтобы поднять ее. И тут – она. Просто шагнула из темноты прямо мне под колеса. Что она там делала посреди этой дороги в темноте? Как я мог успеть затормозить?

Он продолжил после паузы.

– Она здесь. Я отвез ее сюда, потому что она всегда любила это место. И если бы ее когда-нибудь нашли, то могли бы предположить, что она пришла сюда пьяная или обкуренная и сорвалась с обрыва. Дети ждали в машине у входа, пока я разбирался с ней. От удара пикапом ее маленькое тело сломалось, я принес ее на руках. Я собрал все ее вещи там, на дороге, кроме одной – кулона, который она всегда носила. Я запомнил его, так как тем утром, в день ее гибели, проводил с ней беседу, одну из многих, ведь ее опять поймали на краже из магазина в городе. Мне удалось договориться, чтобы на нее не писали заявление. Она пообещала, что это в последний раз. Я чувствовал себя таким добродетелем, настоящим Иисусом…

– Ты не виноват… – перебила его Вера.

– Что она делала там, в темноте, на этой пустой проселочной дороге? Почему бросилась мне под колеса? Теперь у меня есть ответ: она выскочила из машины своих похитителей.

– Макс, это правда? – Вера всхлипнула.

– Господи, о чем ты? – прохрипел в ответ ее брат.

– Я видела вас, – ответила Вера, на этот раз ее голос прозвучал холоднее и сдержаннее.

Такер взвел курок.

– Вера, что ты несешь? Джесси, успокойся. Опусти ружье, пожалуйста…

– Я вспомнила теперь. Той ночью я выходила из дайнера и увидела тебя с Луизой, Макс. Вы ругались на краю парковки, возле твоего пикапа. Скажешь, этого не было?

– Не помню. Возможно.

– А наутро меня разбудила ее мать – Луиза не пришла ночевать. Она искала ее. Тогда я впервые соврала – инстинктивно. Я сказала ей, что Лу уехала с тем парнем, Джеймсом. Затем, когда ее мать ушла, я решила закинуть свои вещи в стиралку – они пропахли табаком и по́том после долгой дороги домой, которую я прошла пешком накануне ночью. Бабушка накричала на меня – я опять тратила слишком много воды на свои джинсы и футболку, – и велела взять еще часть твоих вещей. Твои шмотки валялись на полу в комнате, и из кармана джинсов выпал кулон Луизы. Тогда я просто положила его на твою тумбочку у кровати, а позже, когда стало понятно, что она уже не вернется домой, вспомнила о нем. Это сделал ты. Я всегда знала, что это сделал ты. Она села к тебе в машину. Ты увез ее туда, в темноту. Я думала, ты убил ее, но, выходит, она сбежала от тебя и попала под машину в темноте.

– Она никогда не садилась ко мне в машину, – прошептал Макс. – Она послала меня к черту, когда я предложил ее подвезти. Назвала извращенцем и маньяком. Я схватил ее за ворот куртки, не хотел отпускать одну. Но она вырвалась и ушла. А в руке у меня остался этот ее чертов кулон.

– Я всегда думала, что это сделал ты… – повторила Вера.

– Вера, я любил ее больше всех на свете. Ты знаешь это лучше других.

– А как же официантка? Марта? Она видела, как Лу уходила с тем парнем, – продолжала пытать Вера.

– Я тридцать лет проработал в полиции, – перебил ее Такер. – Думаешь, я поверю, что он не имеет к этому отношения? Как бы вы ни пытались повесить все на странствующего писателя, его подружку и попутчика, они не имеют отношения к тому, что случилось с Луизой, и скоро эти приезжие до этого додумаются и поймут, что Макс замешан.

– На данном этапе не так уж важно, веришь ты в это или нет, Джесси. Ты сам только что признался в убийстве шерифу. Ты взял в заложники моего брата. Подумай о последствиях своих поступков… Я забочусь о тебе. О твоих детях. О той памяти, которая останется о тебе у этого города. Опусти ружье.

– Вера, ты разрешишь ему просто так уйти? Он же убил ее! – взмолился Макс.

– Посмотри на него – он заплатил за это сполна. Что бы ни случилось с ним или с нами – Луизу не вернешь. Городу не нужен этот ужасный скандал: полицейский убил девушку из племени и скрывал это двадцать лет. Подумай обо всей грязи, которая выльется на нас. О вопросах, которые будут задавать тебе насчет этого кулона.

– Никто не знает о кулоне, – устало ответил Макс.

– Эта странная парочка приезжих – они знают, – сказала Вера с яростью в голосе. – Подумай обо всех спонсорах своего приюта, которых ты потеряешь, если твое имя будет фигурировать в деле об убийстве. Нам нельзя бередить ту историю. Это обойдется нам слишком дорого. Всем.

– Но я хочу, чтобы ее хотя бы похоронили, – сказал старик.

– В полицию поступит анонимный звонок, – на выдохе произнесла Вера. – Мы найдем кости. Это будет несчастный случай. Джесси, ты не рассказал никому о смерти Лу, потому что на тебе были близнецы. Если бы они остались без родителей, то это сломало бы им жизнь. Посмотри, какими замечательными людьми они выросли. Никто из нас не виноват в той трагедии. И никому не станет лучше, если правда о ней выйдет наружу.

Тяжело вздохнув, шериф Такер медленно опустил ружье.

Мы выбрались из шахты как раз вовремя – свет автомобильных фар рассек туман, поднявшийся над заросшей мелким кустарником равниной. Мы успели заскочить на заднее сиденье «Приуса» Веры, прежде чем незнакомая нам машина подъехала достаточно близко.

– Макс! Макс! – послышался голос девушки из трейлера.

Очевидно, заметив вереницу следов, ведущую к лазу в заграждении, она ринулась туда. Обрез в ее руках блеснул в свете фар.

Некоторое время стояла тишина, а затем раздался выстрел, резкий и звонкий. Несколько мгновений спустя появилась Вера – она толкала перед собой подругу Макса, которая рыдала, размазывая по лицу слезы. За ними следовали Макс и старик-шериф, прижимавший руку к груди. На выстиранно-голубой ткани его рубашки проступало бурое пятно. Вера подвела девицу к своей машине, но шериф окликнул ее.

– Не нужно, – пробормотал старик. – Слишком много внимания к вопросу, о котором мы все решили забыть.

Вера посмотрела на него с сомнением, потом махнула девушке рукой – мол, иди, пока я не передумала.

– Макс, отвези Джесси в больницу.

– А ты?

– А у меня есть одно дело.

По короткому многозначительному взгляду, который она бросила своему брату, мы сразу поняли: это дело – мы.

Однако мы не собирались предоставлять ей возможность разобраться с нами. Когда все уехали, а Вера замела ветками кустарника дорожку следов на песке и села наконец в машину, пришла наша очередь совершать решительные действия. Мы ждали ее, притаившись на заднем сиденье.

Ростик включил запись, которую сделал только что, в шахте. Раздался голос Веры: «В полицию поступит анонимный звонок. Мы найдем кости. Это будет несчастный случай…»

Она обернулась. В ее усталых глазах застыло удивление. Шок.

– Ошибка новичка, шериф, – ухмыльнулся Ростик. – Даже две. Вы не запираете свою машину и не проверяете заднее сиденье. Ну и третья – что, как киношный злодей, выбалтываете все свои секреты.

С этими словами он извлек из кармана телефон и нажал на воспроизведение. Послышались голоса из пещеры.

Вера медленно моргала, явно не понимая, что происходит.

– Шериф Вера Кингсли – народная любимица, никто не станет угонять ее машину или подстерегать ее в темноте, – пояснила я. – Жители Перлита вряд ли поймут, как так вышло, что их защитница и любимица покрывает убийцу.

– Что вам нужно? – осведомилась она.

Я следила за ее рукой и кобурой, закрепленной на поясе, но она не собиралась целиться в нас.

– Мотель, который в книге Харта называется «Фламинго».

– Там ничего нет. По крайней мере, точно нет никакого «Фламинго». Максимум – обычная сетевая развалюха. К тому же вы сами слышали: некого больше искать. Луиза здесь. Она никогда не покидала наш чертов городок, как бы ни стремилось к этому ее сердце. Эта земля не смогла ее отпустить.

– Земля тут ни при чем, – едко заметил Ростик. – Ее сбила машина. Это все записано. Одно нажатие кнопки – и я опубликую признание в Сети.

– Если я отвезу вас в этот чертов мотель, то вы исчезнете из моей жизни?

– Навсегда. – Я протянула ей руку, но шериф не удостоила меня рукопожатием.

– Пристегнитесь, – лишь велела она.

Пока мы ехали, за окном совсем стемнело. Плоскоголовые горы из туманных монстров превратились в черные тени, а потом и вовсе исчезли, слившись с окружающим мраком.

Фрэнсис прав: нигде я не видела ночи чернее, чем эта. Небо еще до заката затянули плотные тяжелые облака. Там, куда мы ехали, не было фонарей. Не было даже отражателей вдоль дорог. Только кресты. Стройные и белые, они будто тянулись к нам.

– Здесь, в резервациях, мало у кого есть машины, – пояснила Вера. – Большинство людей передвигаются автостопом. Многие гибнут под колесами или засыпают за рулем, будучи пьяными. Местные не умеют пить. Алкоголь для них – чужеродная субстанция. За несколько сотен лет, прошедших с тех пор, как белые люди принесли на эти земли оспу и бренди, коренные жители так и не сумели приспособиться.

– А вот это, шериф, звучит как самый настоящий расизм, – фыркнул Ростик. – Ведь это вы надрались в ночь, когда погибла Лу, а не она.

– При чем тут это?

– Да так, к слову пришлось.

– Если бы ты был моим сыном…

– К счастью, мы никогда не узнаем, что было бы тогда, – рассмеялся он.

Чтобы прекратить перепалку, я накрыла руку Ростика своей. Мы подъехали к развилке трех дорог. Покосившийся знак указывал направления: Невада, Юта, резервации.

– Зачем вам на самом деле нужен этот чертов мотель?

Ее вопрос застал меня врасплох. Я закусила губу, чувствуя на себе взгляд темных глаз Ростика. Правда в том, что я просто не могла туда не ехать. Я должна была увидеть это место своими глазами – даже если там никто и никогда не умирал. Но не сумела заставить себя произнести это.

– Если он невиновен в смерти мамы, то ты вернешься к нему? – В голосе Ростика слышалось напряжение.

Я смотрела на разделительную полосу, на зыбкие тени ночных хищников и одиноких валунов, которые выхватывал из темноты свет фар. Перед моими глазами проносились дни, проведенные с Фрэнки. Его губы, руки, тепло его тела, звук его голоса, произносящего мое имя. По коже побежали мурашки.

– Нет.

Не потому, что я не хотела этого… Фрэнсис убил свою возлюбленную, просто это была не Луиза. Старик же сказал в пещере: они путешествовали втроем, Фрэнки, его попутчик и девчонка. Даже если попутчик – не Макс, а кто-то другой, или даже если его не было вовсе, эта девушка из книги, Иззи, она реальна. Я видела ее фото, я держала в руках сережку, вынутую из ее языка. Я прикасалась пальцами к истлевшей ткани ее черной футболки. Есть свидетели того, что какая-то девушка садилась в машину к Фрэнки. Даже если это не Луиза. Она настоящая, как и ее жестокая смерть. Я знала это. У Фрэнсиса была тайна, ради которой он готов убивать. И ее разгадка ждала нас в конце этой разбитой петляющей дороги.

Мы подъехали к мотелю перед самым рассветом. В свете огромного полицейского фонаря, который Вера поставила на крышу, он казался картонной декорацией к театральной постановке. Забитые окна, скрипящие на сквозняке двери. Вера осталась ждать нас в машине.

Все эти дни я двигалась вперед и вперед, гонимая только одной мыслью: добравшись до места, я узнаю всю правду и смогу повернуть события вспять, попасть в тот момент, когда все пошло не так. Будто бы в той точке, в той комнате мотеля, куда Фрэнсис, Джеймс или они двое перенесли с крыши истекающую кровью Иззи, есть портал, и я, прыгнув в него, сумею каким-то образом все исправить. Воскресить Иру. Луизу. Убитую девушку, чье имя мне неизвестно.

Хотела бы я сказать, что имела план или его подобие. Но в действительности плана не было. Со странной наивностью человека, убежденного в хорошем исходе – не только для меня, но и для всех, – всю дорогу я просто ждала некоего озарения. Верила, что, оказавшись на месте преступления, я, словно в хрустальном шаре или на перемотанной пленке записи видеонаблюдения, увижу, как все произошло здесь в день появления кометы, двадцать два года назад. Но в номере семь мотеля, где закончился сюжет «Очарованных попутчиков», не было никаких камер, а я не обладала даром ясновидения.

Светало. Подойдя к двухэтажному зданию с забитыми окнами и прорастающей на крыше травой, я остановилась и окинула его долгим взглядом. «Мотель „88“. Свободные номера» – гласила вывеска. Я пересекла пустую парковку. Вошла в разбитый аквариум офиса администрации. Ключ от номера семь – последний, который болтался на крючке за стойкой. Сама стойка поросла мхом. Пол устилали окурки и бутылки. Стены были исписаны проклятиями и признаниями в любви на испанском. Взяв ключ, я направилась к номеру.

Перед выкрашенными облупившейся белой краской стенами корпуса зеленел водой бассейн, в котором плавал сдувшийся волейбольный мяч. По периметру его огораживала желтая лента, шелестевшая и завывавшая от порывов ветра.

Ростик подошел ко мне. Я посмотрела вниз, на то, как наши отражения дробились и качались в цветущей воде бассейна. Я чувствовала себя насекомым, приземлившимся на чью-то раскрытую ладонь между неумолимо смыкающимися пальцами. Меня охватило ощущение невыразимой обреченности, а вместе с ним – удивительного счастья.

Я ступала по бетонным плитам, и под моими ногами скрипели сугробы из битого стекла; тут и там виднелись отколотые горлышки пивных бутылок, а впереди, печально глядя вверх тремя колесами, лежала тележка из супермаркета, невесть как оказавшаяся в этой глуши. Когда я поравнялась с ней, из-под нее выпрыгнула кошка, бросилась мне наперерез и с шипением унеслась прочь. Она не черная, да и я не в том положении, чтобы верить в приметы, но все же попыталась вспомнить считалочку, которую мы произносили в детстве, дабы отвратить беду. Ростик рассмеялся от испуга как ребенок. И взял меня за руку.

Я подошла к комнате номер семь. На двери было приклеено объявление, текст почти стерся от времени, и я могла разглядеть только подчеркнутое жирной линией слово «асбест». Многие заведения в свое время закрылись потому, что делать ремонт и избавляться от использованного при строительстве асбеста, как выяснилось, сродни экономическому самоубийству. Дверь оказалась не запертой, и через секунду я уже стояла посреди комнаты, где произошло то, что Фрэнсис с тысячей кровавых деталей описал в финале своего романа. Ростик остался в дверях.

Интерьер сохранился довольно неплохо – видимо оттого, что в это забытое богом место посреди пустыни даже вандалы лишний раз не жаловали. Из-под рисунков, покрывающих стены, кое-где проступал узор обоев – зеленые листья и красные цветы. Впрочем, куда более красивым я нашла орнамент, созданный протечкой на потолке: подобие оранжевого закатного солнца, посылающего длинные, рассыпающиеся ломтиками штукатурки волны через всю комнату к самой входной двери. Я отбросила носком кроссовки пластинку асбестовой корки и двинулась вперед.

Обстановка номера состояла из двух двуспальных кроватей, стоящей между ними тумбочки с вывернутыми ящиками и разбитого торшера, с которого свисало ожерелье абажура. Я подошла ближе. Вот она, кровать. Это здесь. Все сходится. Я натянула рукав на ладонь, смела с продавленного матраса осколки штукатурки, скинула рюкзак на пол и легла на край. Окно. Оно не заколочено. В зияющей дыре стекла медленно раскачивалась на ветру покрышка, привязанная длинной веревкой к ветке развесистого засохшего дерева. Последнее, на что смотрела Иззи перед тем, как они убили ее. Настоящая или из книги?

Я вскочила с кровати, ухватилась за край матраса и с силой толкнула его вверх – нехотя поддавшись, он встал на дыбы, как мустанг. Не знаю, чего я ожидала увидеть там. Пятна бурой венозной крови, запекшиеся толстой неровной коркой, похожей на сухие водоросли после отлива? Отпечаток тела? Черт, мне даже неизвестно, чьего тела! Кто умер здесь, в этой комнате, на этой кровати, да и умер ли кто-то вообще? Матрас был испещрен черными точками мышиных следов и разводами. Ни следа крови, разве что пара крошечных пятен, оставленных кем-то, кто засыпал со стертыми до мяса мозолями или с кровящим носом – смотря с какой стороны он лежал. Я отпустила матрас, и он с глухим хлопком ухнул на прежнее место, взметнув в воздух столб пыли. Мои легкие свел тяжелый спазм, я закашлялась, согнувшись вдвое, до рези в глазах и кислого вкуса во рту. Ростик дотронулся до моего плеча.

– Дай мне свой телефон.

– Зачем?

– Хочу все снять. Свой я, кажется, оставил в машине. Наверное, выпал из кармана.

– Сейчас. Смотри, это там. Вон место, где они сделали ту самую фотку.

– Что?

– Пойдем. – Я указала ему на свою находку. – Вот, возле стены. Видишь, синяя краска, а здесь – дверь. Только стекло выбито. А тогда Фрэнки стоял тут, а Иззи – на ступеньках. Встань сюда.

– Ты о той фотографии?

– Да, смотри. – Я показала ему кадр. Несколько ступенек, ведущих к комнате с ресепшеном, позади – стеклянная дверь, в которой играют отражения.

– Да, так они и стояли, только ты, видимо, выше, чем она. Хотя, может, это я ниже, чем он, раз твоя голова не ложится на мое плечо так же, как на снимке.

– Вы одного с ним роста.

– Только ведь сами себя они с такого ракурса сфотографировать не могли. Их кто-то снимал. Дай-ка.

– Видимо, с ними все-таки был попутчик. Он и снимал их.

– Вот здесь, гляди. – Ростик ткнул пальцем в фотографию: в стекле позади Фрэнки и его спутницы виднелось отражение того, кто стоял напротив них. – Видишь красное пятно? Что это? Рисунок на его футболке?

– Какой-то герб. Красная эмблема.

– Похоже на лого университета.

– Где-то я такое уже видела. Ну-ка… – Я забрала телефон из его рук и принялась скроллить. – Вот! Это фото из отеля «Конгресс» в Тусоне, оно висит у них в баре. Фрэнки здесь нет, но посмотри на этого парня. Это ведь то же самое лого?

– И тот же самый парень, мне кажется. Прическа похожая.

– То есть они ехали вместе с самого «Конгресса». Фрэнки пошел спать. Иззи познакомилась с каким-то типом, и он примкнул к ним. Он описывает в книге…

В этот момент раздался шум, что-то похожее на хлопок автомобильной двери, затем все затихло. Мы с Ростиком переглянулись. Вдруг тишину разорвал рев мотора.

– Это Вера! Она уезжает!

– Бросила нас тут. Вот тварь!

– Ростик, нам ее не догнать.

– Но без нее мы не выберемся отсюда.

Мы кинулись бежать, но, когда выскочили на парковку перед мотелем, лишь увидели вдалеке огни габаритных огней – Вера действительно бросила нас.

– Смотри, что там? – Я указала на землю. В пыли что-то блестело.

– Мой телефон. Она переехала его своей тачкой, видимо.

– Блин…

– Ошибка новичка… какой же я кретин.

– Ростик, перестань, сейчас не время. Тем более ты же сам говорил, что все эти штуки невозможно удалить, это не так просто и не под силу обычному человеку.

Но он меня не слушал. Опустившись на колени над разбитым вдребезги телефоном, Ростик тер кулаками лицо, размазывая по щекам пыль, поднятую покрышками Вериной машины. Мне было неловко смотреть на это.

– Ты не дурак. Ты противоположность дурака.

– Умник? – Он поднял на меня покрасневшие глаза.

– Самый большой умник, которого я знаю! Без тебя мы не приехали бы сюда. Ты лучший!

– Ты так не думаешь на самом деле. Я для тебя – маленький мальчик.

– Это не так.

– Саш, прекрати. Ты считаешь меня щенком, который прибился к тебе и не хочет отставать. Я жалкий. Я ничтожество. Все из-за меня. Ты не знаешь, что я…

Чтобы заткнуть этот поток самобичевания, я поцеловала его в губы. Быстро и неловко. Но в тот момент я не придумала, как еще объяснить ему, что вижу в нем взрослого. Возможно, в самом начале пути он и был для меня мальчиком, но сейчас… Ростик широко открыл глаза. Я тут же раскаялась в своем порыве. У меня все-таки имелся другой выход – я могла вывести его из истерики с помощью пощечины, как это не раз проделывала со мной Ира, или позволить ему прокричаться и выплакаться. В конце концов, он только что потерял мать. Но я, как всегда, выбрала путь наибольшего разрушения. Кажется, он понял все это, мне не пришлось ничего объяснять. Над нашими головами свинцовым блеском наливалось рассветное небо.

Мы шли так долго, что я перестала чувствовать ноги. Воды у нас не было, горло совсем пересохло, а глаза резало от сбивающего с ног ветра, который скручивался в дюжину крошечных торнадо в центре равнины. Над нами простиралось пустое и высокое небо – без облаков и самолетов.

Мне казалось, что я сплю. Я уснула в доме Фрэнки, он читал мне вслух «Попутчиков», и слова прорастали в мои сны. Еще немного – и я проснусь в его доме, в спальне с окнами на океан.

Ростик взял меня за руку, я выдернула ее.

Мы не заблудились. Несмотря на то что мобильная связь на территории резервации отсутствовала, навигатор в моем телефоне показывал направление к шоссе. Когда мы наконец оказались там, силы окончательно покинули меня. Я села на обочину, вытянув ноги, и закрыла лицо ладонями. Ростик попытался со мной заговорить, я промолчала. Он так хотел быть взрослым – значит, должен понять.

Попутка остановилась минут через тридцать ожидания. На лице старика-водителя читалось сомнение, однако в конце концов он сжалился над нами и, потянувшись рукой через сиденье, открыл пассажирскую дверь. «Нам нужно в Перлит», – объяснила я. Ему было не по пути, но он согласился подбросить нас до ближайшего городка, одного из районных центров резервации. Не имея других вариантов, мы с Ростиком забрались в машину. Вместо музыки водитель слушал записанную на компакт-диске кашляющую и задыхающуюся от полноты чувств проповедь какого-то пастора. Тот вещал о конце света. Я смотрела на проносящиеся за окном красный песок и желтые поля, укрытые тенями плоскоголовых гор.

Старик высадил нас возле «Бургер Кинга». Сначала я подумала, что это, наверное, какая-то шутка – «Бургер Кинг» посреди пустоши, – но потом заметила позади него несколько домов и автобусную остановку.

На парковке ресторана стояла одинокая красная фура. Мужчина в футболке «Рамонс» курил, опершись на ее капот, на его руках я разглядела выцветшие наколки с розами и черепами. Я велела Ростику подождать меня в «Бургер Кинге». Он, конечно, попытался возразить, но я, ведя его за предплечье к дверям ресторана, быстрым шепотом пояснила, что водитель фуры вряд ли откажет женщине, а вот паре – наверняка. После слова «пара» глаза Ростика заискрились, и я тут же возненавидела себя за это. Если бы за каждый повод ненавидеть себя в мои карманы добавлялась хотя бы песчинка, то я уже носила бы с собой все пески Аризоны.

У дальнобойщика не хватало двух передних зубов, и он совершенно не стеснялся этого. Я спросила, в какую сторону он едет, и выяснилось, что нам по пути. Однако ему требуется поспать несколько часов, сообщил он с долгим многозначительным взглядом. Я притворилась, что не поняла, и сказала, что буду ждать в «Бургер Кинге».

Ростик встретил меня сразу за дверьми. Потянув меня за руку, он указал на фотографии, развешанные по стенам ресторана, – выставку, организованную местным историческим обществом. Фотографии времен Второй мировой войны. Как свидетельствовали подписи под ними, жители этой резервации кодировали на своем языке сообщения армии союзников, чтобы их можно было безопасно передавать по телеграфным линиям.

– И все, что они получили в награду, – это «Бургер Кинг», – невесело посмеялся Ростик. – Да и то он не для них, а для туристов, которые срезают путь до Долины монументов, или для дальнобойщиков.

Мы грустно переглянулись при виде пустых столов. И тут меня осенила мысль.

Все это время я искала правду по другую сторону границы резерваций. А ведь события финала романа Фрэнки произошли здесь, в резервациях, значит, и правду следовало искать тут.

Я попросила Ростика положить нашу еду в бумажный пакет, а сама поспешила к дверям. Там, возле самой крупной фотографии экспозиции висела табличка, на которой были указаны адрес и телефон исторического сообщества, подготовившего выставку. Оно находилось здесь же, в Кайенте.

Историческое общество оказалось вовсе не обществом, а пожилой женщиной с тугими серебристыми косами. Она заведовала местной библиотекой и туристическим центром, которые занимали свободную комнату в здании полицейского участка. Все ее пространство было завалено книгами и буклетами. Когда я задала ей свой вопрос, дама сняла очки и промокнула уголки глаз кончиком носового платка. Она не помнила, находили ли в этих местах мертвых женщин двадцать два года назад. Мертвые женщины – это специальность тех, кто работает за соседней дверью. Но я не хотела иметь дело с полицией – после знакомства с Верой. Поэтому просто поблагодарила ее и уже повернулась к выходу, когда она вдруг окликнула меня.

– Вы можете полистать газетный архив за нужные вам даты. Газета тут всего одна – «Навахо-Хопи обсервер», – пояснила библиотекарь.

Я подумала, что она пустит меня к своему компьютеру, но дама взяла со стола ключ и, поднявшись со стула с легкостью, весьма неожиданной для женщины за восемьдесят, кивнула, велев следовать за ней. Мы вышли из здания, обогнули его с другой стороны, и там, с торца, я увидела три ступеньки, ведущие вниз, и ржавую дверь с навесным замком.

Густой спертый воздух архива – огромного подвала – пропитался запахом тлеющей бумаги. Женщина потянула за тонкий шнурок, и под потолком загорелась лампочка. Я ожидала увидеть хаос. Но передо мной стояли аккуратные ряды стеллажей. Она провела нас в самый конец зала и указала на табличку с надписью «1999», а затем удалилась. Мы с Ростиком послушали стихающий звук ее шагов.

– Ты на меня за что-то сердишься? – Ростик попытался поймать мой взгляд.

– Помоги мне. – Я кивком подозвала его к себе и указала на коробку на верхней полке, которую хотела достать.

– Черт, а они тяжелые.

– Ты бери август, а у меня сентябрь.

Мы разложили бумаги на полу и углубились в изучение архива.

– Я люблю тебя, – вдруг сказал Ростик, глядя куда-то в сторону.

Я не нашлась что ответить. Меня охватил жуткий стыд. Заслуженный стыд. Но сейчас было не подходящее для этого время. Я все исправлю, заглажу свою вину перед ним, только не теперь, когда мы приблизились к разгадке.

– Господи, все страницы слиплись. Ну кто так хранит бумагу? Или они сначала пончики ели, а потом немытыми руками газеты разворачивали?

– Ты думаешь, мы не можем быть вместе?

– Нужно поспешить. Наша попутка уезжает через час.

Угрюмо уставившись на кипу бумаг, Ростик принялся перекладывать их с места на место.

– Второе сентября – это нам подходит?

– А что там? Покажи. – Я пробежала по тексту глазами: – «Местными жителями найден белый мужчина…» Это мужчина, и к тому же живой. Нам нужна женщина.

– И как у тебя с женщинами?

– В августе – все глухо, но, может, они нашли ее тело позже?

– Мне кажется, ты должна на это взглянуть.

Он протянул мне газетную вырезку с фотографией. На ней была футболка. Красная, с эмблемой университета. В подписи к фото говорилось, что это футболка неизвестного мужчины, которого нашли с пробитым черепом посреди резерваций. По ней местные власти надеялись идентифицировать потерпевшего.

Та самая футболка парня из отеля «Конгресс». Парня, который сфотографировал Фрэнки и его подругу.

Три попутки, шесть телефонных звонков – и мы добрались до Перлита. Отсутствие сна давало о себе знать растекающимися контурами предметов и ощущением вакуума в голове, но я настроилась сразу ехать дальше – требовалось только забрать машину Ростика, припаркованную у полицейского участка.

Безымянный молодой мужчина, найденный охотником где-то в сердце резерваций, в долине между плоскоголовыми скалами, был жив до сих пор. Он находился в частной больнице в Фениксе…

Машина Ростика – точнее, то, что от нее осталось, – стояла на том месте, где мы ее бросили. Порезанные покрышки, изрешеченное пулями лобовое стекло. Мы не успели даже ничего сказать, как на пороге полицейского участка появилась Вера. А за ней, подняв ворот рубашки, чтобы защититься от налетевшей к вечеру песчаной бури, вышел Гамлет.

Когда Гамлет сажал Ростика в свою машину, я пыталась придумать какие-то объяснения, чтобы остановить происходящее. Но слов не находилось, да и перекричать яростную брань вряд ли получилось бы. Наверное, я предательница. Наверное, я была такой всегда: я просто беру у людей то, что заставляет меня почувствовать себя живой хотя бы на одно мгновение, помогает написать хотя бы одну строчку. Беру, а потом выбрасываю, как неудачный черновик. В этом мы с Фрэнки похожи. И он, и я оставляем за собой лишь выжженную землю.