Об этом не принято говорить среди критиков и поклонников. Может, потому, что это кажется наивным и легковесным, а может, из-за того, что это добавляет тексту какой-то другой смысл – идущий вразрез со скандальной репутацией романа и его автора, которая сложилась за два десятилетия, прошедшие после публикации. Но перечитывая «Попутчиков» во время вынужденных остановок на шоссе по пути к финальной точке своего маршрута, я впервые заметила, как много Фрэнсис Харт говорил о любви.

Сначала о любви к своей спутнице. Не прямо, не очевидно, но явственно, если читать между строк. Если знать его лично. Так, как знала его я. Это чувствовалось, когда он описывал ее тонкие запястья и смех. Первые недели путешествия, смятые простыни и ночные разговоры, шутки, понятные им одним, песни, мелодии которых говорили больше слов. Перечитывая эти главы, я испытывала ревность. А еще вспоминала его взгляд в те дни, которые провела у него дома. Иногда он присутствовал в моментах, проведенных со мной, но чаще находился во власти воспоминаний. Его спутница, кем бы она ни была и что бы ни приключилось с ней в дороге, до сих пор владела им.

Потом он признавался в любви к Джеймсу – своему пугающему и притягательному спутнику, в котором одержимость смертью переплеталась с невероятной жаждой жизни. Это была знакомая мне жажда: проникнуть под кожу другого человека, стать им, почувствовать мир так, как чувствует его он. Подобное я испытывала с Ирой. Ее жизнелюбие, ее сила, ее отчаянность – всего этого мне не хватало. Поэтому я написала роман от ее лица, позаимствовав восхитительную драму ее первой любви.

Ближе к финалу «Попутчиков» Фрэнсис все больше говорил о третьей и последней своей любви – к Аризоне. Поначалу я не могла ее понять и разделить. Это место казалось мне диким, неуютным и даже враждебным. Но чем дольше я находилась здесь, тем больше красоты открывалось мне в этих суровых пейзажах и пыльной дали.

Я глядела в окно, и в моей голове звучал голос Фрэнсиса, говорящий со всеми акцентами сразу:

Что значит побывать в каком-то месте? Ты побывал в нем, если видел его в окно? Если спал или ел там? За последний месяц мы ни разу не ночевали дважды в одной и той же кровати, не ели ничего, что приготовили бы сами, – если не считать сэндвичей с сухим сладковатым хлебом с заправки, которые я делаю для нас с Иззи, когда впереди не предвидится мотелей и закусочных. Нет. По-настоящему ты бываешь лишь в тех местах, которые заставляют тебя испытать что-то.

Я невероятно много прочел об этом маршруте и обо всех остановках, которые совершали на нем Нил и Джек. О людях, с которыми они говорили, о вещах, которыми они занимались. О видах, которые они наблюдали из окна. Я пересмотрел столько фотографий, прочертил столько синих и красных пунктиров на страницах атласов Америки, что, увидев все это впервые своими глазами, не испытал почти ничего. В жизни все выглядело мельче, уродливее, ничтожнее. Если дух Керуака и остался где-то на этих землях, то точно не на туристических остановках, отмеченных звездочками в путеводителях.

Но стоило мне свернуть с маршрута, как я ощутил его присутствие повсюду. Хотя, по иронии, именно здесь, на этих пыльных дорогах Аризоны, он, скорее всего, никогда не бывал. Он написал об Аризоне всего несколько строк. Она была лишь одной из точек на его пути в Калифорнию.

Но для меня это не так. Пустыня что-то пробуждает во мне. Желтый переходит в серый, потом – в красный. Мы проехали по руслу пересохшей реки; ее дно – нежное, розовое, с бороздками – напоминало нёбо. Ястребы расклевывали внутренности сбитого койота, отброшенного ударом на обочину. Рваные флаги на крыше запустелого ранчо бились на ветру. На перекрестке трех дорог стоял бездомный с картонной табличкой в руках: «Бог повсюду». Всю свою жизнь я прожил с мыслью, что бога нет, а потом увидел Аризону.

В закатном свете мы выехали в сторону места, о котором говорил Джеймс. У забора из колючей проволоки на обочине столпились черные угловатые коровы. Медленно жуя засохшую траву, они наблюдали за нами своими блестящими, почти человеческими глазами. Тут и там вдоль дороги попадались разрисованные неоновыми фломастерами кресты – отмечающие точки, где кто-то разбился насмерть. Я уже почти задремал, но меня разбудили слепящие огни патруля. Джеймс встретился со мной глазами в зеркале заднего вида. Ночь сомкнулась над нами. Последняя ночь. Ночь кометы.

Переночевав в раздолбанной машине Ростика, я вышла на трассу и поймала попутку. Так, перескакивая из машины в машину, из разговора в разговор, из одной истории о себе, придуманной и рассказанной незнакомцам, в другую, я пересекла Аризону – уже в который раз подряд за последнюю неделю. Мне казалось, что у меня нет ни прошлого, ни будущего, что я заперта в этом стеклянном шаре, только вместо искусственных снежинок у меня внутри – песок.

Дорога до Феникса заняла несколько часов. Ландшафт менялся стремительно: плоскоголовые горы, холмы, обвитые серпантином шоссе, поросшие исполинскими кактусами пустоши и, наконец, пустыня. Все это время я кожей ощущала то, о чем говорил в своей книге Фрэнсис: мне было страшно, но я хотела бы остаться в этих местах навсегда, потому что именно здесь чувствовала себя живой. И я снова могла писать. Я исписывала страницу за страницей взятых из мотелей блокнотов и купленных на заправках тетрадей, пересказывая все, что происходило со мной, все, что видела вокруг. Отчасти для того, чтобы оставить после себя хоть что-то, если не вернусь назад. Отчасти потому, что именно это и заставляло меня чувствовать себя живой после стольких лет, проведенных в чистилище собственных страхов. Я двигалась вперед, к финалу этой истории, каким бы он ни оказался. В голове без конца крутились слова, оброненные Фрэнсисом в том интервью, которое я посмотрела еще у него дома. В конце каждого хоть сколько-нибудь стоящего романа кто-то должен погибнуть. От этой мысли у меня учащался пульс и холодели руки.

К полудню я оказалась на тихой улице с малоэтажными жилыми домами, выкрашенными в персиковый цвет поверх шершавой штукатурки. Над голубой водой бассейнов дрожали миражи, терпкий воздух пах хлоркой и горячим асфальтом. Ничего необычного или неожиданного – типичная окраина типичного города. Я думала, что в финале моего квеста декорации будут темнее и страшнее. Но жизнь научила меня, что тьма способна укрываться даже в самых обыденных вещах. Например, на этой тихой улочке. Обернувшись, я осмотрела невысокий забор, открытые ворота и вывеску, на которой пастельно-зеленым шрифтом на лавандовом фоне значилось: «Вэлли Хоспитал».

Внутрь я проникла достаточно легко. Накануне по телефону я уже наврала с три короба администраторше, представившись дальней родственницей, которая разыскивает своего дядюшку, пропавшего без вести в Америке во время отпуска много лет тому назад. Так что теперь я просто напомнила о нашем разговоре и в качестве доказательства открыла на телефоне фотографию из отеля «Конгресс» с изображением парня, в котором мы с Ростиком опознали попутчика Фрэнки. Очевидно, здесь все знали о его красной футболке с эмблемой, потому что при виде снимка глаза ее загорелись: неужели у их безымянного пациента наконец нашлась родня? Спустя столько лет! Это походило на чудо. Я врала так вдохновенно, что на мгновение сама поверила в истинность своей легенды – о том, что после долгих лет поисков и утраты последней надежды напала на след. В конце концов, я имела право на это чувство, я заслужила его по́том, слезами и кровью. Чужими, не своими. Тем не менее происходящее и правда было сродни чуду, а также могло открыть тайну, которую все участники событий надеялись унести с собой в могилу.

Мне предложили пройти в палату. Я направилась по коридору, замечая серый потолок, потертую плитку на полу, серые стены с мотивационными постерами. «Господи, и кто только выбрал подобное для больницы?» – подумала я, когда на глаза мне попалась надпись: «Боль – это просто напоминание о том, что ты еще жив». Мы двигались дальше по бесконечному коридору, сопровождаемые гудением и миганием ламп дневного света. Шаги здесь звучали тише, а голоса – мягче. Но я не хотела встречаться глазами с обитателями аккуратных маленьких комнат с застеленными по-армейски кроватями и решетками на окнах. Не потому, что опасалась их, а потому, что боялась сама однажды оказаться в подобном месте.

Они не знали его настоящего имени, поэтому звали Джоном. Лечащий врач, парень моего возраста с подвижными черными бровями и пятном от протекшей шариковой ручки на кармашке халата, рассказал, что Джон прибыл к ним в 2003 году. Он изложил мне его историю, пока мы шли по коридору. Джона нашли в резервациях, без денег, документов и даже обуви. Сильно обезвоженного, с пробитой головой и исцарапанным телом. На нем не было ни шрамов, ни татуировок, ни украшений – ничего, что могло бы помочь в опознании. Кроме футболки. В больницу его привезли без сознания, в состоянии, близком к коматозу. Врачи очень надеялись, что он, придя в себя, сумеет объяснить, кто он такой и что с ним случилось, но неизвестный, очнувшись, впал в кататонию и не говорил вообще ничего. Стало очевидно, что повреждения его мозга носили более серьезный характер, чем врачи предполагали изначально. Пациента отправили на лечение в психиатрическое отделение, накачали бензодиазепинами, провели курс электросудорожной терапии, но лучше ему не стало.

Вскоре его перевели в другую больницу, где спустя некоторое время сильно сократили бюджет, уволили многих охранников и часть персонала. В 2001 году один из пациентов устроил резню, убил медбрата и двоих пациентов и ранил еще троих. Джон оказался в числе пострадавших – его ударили в живот осколком бутылки. Новость попала в местную прессу, и какой-то благотворительный фонд, взяв парня под свое крыло, оплатил его перевод и пребывание в «Вэлли Хоспитал», частной больнице с персиковым фасадом и искусственными цветами в больших вазах. Ежемесячно, в течение почти двадцати лет, на счет больницы приходил платеж за содержание Джона. Ему безумно повезло. Пребывание в «Вэлли Хоспитал» помогло ему достичь кое-какого прогресса. Впрочем, пациент так и не рассказал о том, кто он такой и что привело его в Аризону…

Врач приоткрыл дверь в комнату в самом конце коридора. Из единственного окна, затянутого танцующей на ветру бежевой шторой, сочился свет. Лучи падали на стол, за которым спиной ко мне сидел мужчина. Я видела только седой коротко подстриженный затылок и кончик карандаша, пляшущий по бумаге. Невысокая темноволосая медсестра, сидевшая рядом, гладила мужчину по руке и что-то очень тихо говорила ему на ухо.

– Доктор, он ее слышит? – прошептала я лечащему врачу, чтобы не тревожить пациента. – Понимает, что она ему говорит?

Доктор посмотрел на медсестру, нахмурившись.

– Кто знает. По крайней мере, это точно не вредит ему. Проблема в том, что у нас много пациентов и у персонала нет времени вот так сидеть с каждым. – Врач громко прокашлялся. – Элизабет, оставьте нас, пожалуйста. Разве сейчас не время обхода?

Заметив его, она быстро поднялась со стула и поспешила к выходу, бросив на меня осторожный взгляд.

– Джеймс? – произнесла я тихо и ласково, присев на краешек стула, на котором только что сидела медсестра. – Джеймс, это вы?

Я заглянула в его лицо. Если бы я не знала, что Джеймс получил травму головы и не разговаривает, то решила бы, что он просто поглощен своим занятием и не расслышал моего вопроса. В его лице не было ничего болезненного, у него не было никаких шрамов. Что бы ни случилось с ним в пустыне, оно не оставило на нем никаких следов. Внешних.

– Джеймс, вы слышите меня?

Он не ответил. Я взглянула на его пальцы, испачканные грифелем огрызка карандаша, на исписанные листки, лежавшие перед ним, часть которых сквозняк разбросал по серому ковролину. Он не писал слова или буквы – он рисовал звезды с длинными хвостами, сливавшиеся в строки. Я подняла глаза на доктора. Тот пожал плечами.

– Ничего, кроме звезд. Почти двадцать лет, каждый день. – Он грустно улыбнулся. – Иногда я думаю: может, он был астрономом? Или астрологом? Точно не астронавтом – тогда его узнали бы, слишком редкая профессия.

– Его нашли в девяносто девятом. В год кометы. Может, последним, что он видел перед травмой, была звезда с хвостом? – робко предположила я.

Доктор почесал затылок.

– Интересная теория.

В этот момент по системе звукового оповещения больницы его попросили подойти в сестринскую.

– Простите, – бросил врач и вышел из палаты.

Мы остались вдвоем. Я и Джеймс. Дьявол, которого Фрэнсис встретил в дороге. Порывшись в рюкзаке, я вытащила оттуда книгу. Даже не взглянув на меня, он продолжал рисовать звезды.

– Джеймс, я знаю, это вы, – сказала я, дотронувшись до его плеча. – Вы попутчик Фрэнсиса Харта.

В этот момент грифель сломался. Джеймс посмотрел на него будто невидящими глазами, взял другой карандаш и снова принялся черкать по бумаге.

– Расскажите мне, что случилось там, в пустыне, в ночь кометы. Напишите что-нибудь, если не можете сказать. Пожалуйста.

Джеймс замер.

– Я знаю, что Фрэнсис Харт – не тот, кем его все считают. Он чудовище, он психопат и убийца. Но вы должны рассказать мне, что произошло с Иззи там, в резервации. Мне необходимо знать это.

Он снова начал рисовать, на этот раз с такой силой, что грифель разорвал лист. Я поднесла к его лицу книгу.

– Посмотрите на него, как он улыбается с обложки. – Я показала ему портрет Фрэнсиса. – Только вы можете сделать так, чтобы ему досталось по заслугам.

Дыхание мужчины участилось. Схватив книгу, он стал рвать ее страницы, комкать в руках, засовывать их в рот и пытаться проглотить. Я вскочила с места и кинулась к двери.

– Помогите! – крикнула я в коридор и практически налетела на темноволосую медсестру, которая стояла прямо за дверью.

– Что здесь происходит? – резко спросила она.

– Ему плохо!

Она вбежала в комнату. Я за ней.

– Что вы сделали?

Джеймс бился головой о стекло. Медсестра подскочила к нему, но он оттолкнул ее с силой, и она упала на пол. Тут же поднявшись, женщина достала из кармана шприц и воткнула иглу в его предплечье. Он сразу обмяк. Под руку она довела его до койки, уложила и накрыла простыней. Снова прошептала что-то ему в ухо, и он закрыл глаза.

– Что здесь произошло? – Она повернулась ко мне, когда Джеймс отключился.

– Он узнал человека, который сотворил это с ним. Я показала ему фотографию, и он узнал его.

– Вам пора уходить! – прошипела медсестра, одарив меня испепеляющим взглядом. – Возвращайтесь туда, откуда приехали. Это все не ваше дело!

Я взглянула в ее лицо, и меня вдруг накрыло ощущение дежавю. Длинные темные волосы собраны в тугой пучок на макушке. Острый подбородок. Карие глаза. Угол челюсти и подбородка.

– Подождите, я вас знаю. Где я вас видела?

Она метнулась к двери.

– Вы… Вы…

– Охрана! Охрана!

На пороге тут же показался санитар.

– Выведите ее!

Он схватил меня за предплечье. Мне не хватило еще одного взгляда, чтобы понять, где я встречалась с ней прежде.

– Без рук. Я уже и сама ухожу.

В ожидании, пока медсестра Элизабет закончит смену, я слонялась по полупустой парковке. Мне хотелось позвонить Ростику, обсудить все происходившее безумие. Впервые за много дней у меня возникло ощущение, что это мир вокруг чокнулся, а у меня с головой как раз таки все в порядке. Попутчик был реальностью, преступление – тоже. Я понимала, что нахожусь в одном шаге от прорыва. От последнего кусочка пазла, который позволит мне увидеть всю картину целиком. Я не сомневалась: ключ – в медсестре. Эта женщина… я точно помнила ее голос, ее глаза. Она не случайный человек, она причастна к событиям. Наматывая круги по парковке, я силилась понять, каким образом. Вконец устав, я села на поребрик и уставилась в пустоту. Из раздумий меня вырвала музыка, несущаяся из открытого окна притормозившей на перекрестке машины. Доставщик пиццы явно веселился на работе. Доставщик пиццы… доставщик пиццы… подождите… Все вдруг начало складываться в моей голове. Ночь и дождь, мы с Ростиком поехали отвозить Фрэнсису его ключи… Кто-то вызвал пиццу на его адрес. Женщина…

И тут до меня дошло! Я видела ее в ту ночь там, в доме Фрэнсиса. Она столкнулась со мной на лестнице, выходя из гостевой спальни. Лишь один взгляд, но я запомнила ее: красивая, взрослая, очень усталая. Тогда в полиции мне сказали, что она домработница. Но что домработница из Калифорнии делала в больнице в Аризоне?

Теперь эта самая женщина в форме медсестры, встретившаяся мне в другом штате, делала вид, будто мы не знакомы. Никто на свете – никто, кроме Ростика, – не поверил бы в эту историю, настолько она походила на бред. Перед моим внутренним взором все так же возникали лица коллег и друзей, которых я еще в Петербурге пыталась убедить в том, что мою знакомую с работы убил ее муж. В их глазах – эдакая смесь шока и жалости, хуже которой нет ничего.

В тот самый момент, когда я нуждалась лишь в одном человеке, который поверил бы мне, – просто для того, чтобы самой не сойти с ума, – я поняла: я своими руками разрушила все хорошее, что нас связывало. Я ответственна за смерть его матери и за то, что ему пришлось пережить в последние несколько недель. Я, словно катализатор необратимых реакций, пришла в жизнь самых близких людей и развалила ее.

Когда медсестра появилась, наконец, на пороге больницы, уже почти стемнело. В эту ночь в небе над Аризоной не было звезд, и оно, огромное, черное, лениво шевелилось, как переполненное брюхо.

Я следила за ней из темноты. Узнав номер ее машины, я смогу купить через базу данных в интернете ее адрес – по крайней мере, я на это надеялась. А дальше… плана я не имела, как и времени на то, чтобы переживать из-за его отсутствия.

Прервав поток моих тревожных мыслей, женщина свернула не на парковку, а к воротам и направилась к улице, застроенной жилыми корпусами. Я последовала за ней, на всякий случай натянув капюшон толстовки, чтобы она не узнала меня, если вдруг обернется. Но она не оборачивалась. Покинув территорию больницы, медсестра приостановилась на краю тротуара, огляделась и вытащила из волос шпильку. Они рассыпались по плечам тяжелой волной – тусклой, мышино-серой в свете фонаря. Она перешла дорогу. Я – за ней. Она срезала путь через сквер, повернула за угол и приблизилась к аккуратному двухэтажному дому. Двери в квартиры находились на внешнем общем балконе, и перед тем, как начать подниматься по лестнице, женщина обернулась. Я сделала вид, что говорю по телефону. Она взбежала по ступенькам, прошуршав разношенными теннисными туфлями. Дверь за ней закрылась. Квартира 16Б.

Я подождала минут десять – недостаточно долго, чтобы обдумать, что скажу ей, когда она откроет мне дверь. Но, продолжая мешкать, я растеряла бы всю свою решимость. Нужно было действовать. Взлетев по ступенькам, я нажала на кнопку звонка. Из квартиры доносился звук телевизора – канал с новостями, потом послышались чьи-то шаги. Через мгновение дверь распахнулась.

У меня в груди не осталось воздуха. Я пыталась дышать, но не могла, словно кто-то наступил мне на горло. Стояла открыв рот.

– Фрэнсис? – наконец прохрипела я. – Ф-фрэнсис?

На нем была клетчатая рубашка, как у лесоруба, – та самая, которую он одолжил мне, когда мы гуляли по краю обрыва и безлюдному пляжу, когда он рассказал мне о своем доме и плане умереть вместе с ним. На его губах появилась грустная полуулыбка.

– А вот и ты. – Он втянул меня за руку в квартиру и резко захлопнул за мной дверь.

Я замерла, прижавшись к ней спиной. В этот момент из-за угла появилась медсестра. Она смотрела в экран своего телефона и не сразу заметила меня.

– Кто там, Джеймс? – рассеянно спросила она.

– Свидетели Иеговы, – косо улыбнулся он и подмигнул мне.

– Д-джеймс? – прошептала я, едва отлепив язык от пересохшего нёба. – Почему Джеймс? Он… в больнице. Или нет? Я ничего не понимаю.

Женщина наконец подняла на меня глаза. В ее лице не было ни страха, ни удивления.

– Избавься от нее, – отрывисто произнесла она и скрылась за углом. Раздался звук бегущей воды.

– Ты так долго ехала сюда, – заметил Фрэнсис и сделал шаг в мою сторону.

От его одежды пахло домом на краю обрыва. Пылью, морской солью, отсыревшей штукатуркой. От этого запаха у меня закружилась голова. Повернувшись, я дернула за ручку двери. Но она была заперта.

– Ты убьешь меня?

Фрэнсис взял меня за руку и потянул за собой.

– Когда ты пришла ко мне домой – еще тогда, в первую ночь, – я понял, что однажды ты нас раскроешь. Поэтому, наверное, я и позволил тебе остаться.

– И поэтому не убил меня?

– Убил? Зачем? Ты нужна мне, Саша. Я так устал. А ты – мое избавление.

Он снова, настойчивее, потянул меня.

Подчинившись, я пошла за ним. Все это не могло быть реальностью, нет, я отказывалась в это верить.

Мы зашли в кухню. Женщина заваривала чай.

– Вам нужно уйти, – сказала она, не глядя на меня. – У вас нет никаких доказательств против нас. Джеймс, мы не обязаны ничего ей объяснять.

Фрэнсис подошел к ней сзади и обнял за плечи. Прижался щекой к спине между ее лопатками, как ребенок.

– Прости, Лиззи. Я не хочу больше быть Фрэнсисом Хартом. Я устал. От его дома. От его жены. От его романа.

Она замерла в его руках.

– Ты никогда и не был Фрэнсисом Хартом, Джеймс, – ответила она резко и высвободилась из его рук, будто его прикосновения раздражали ее. – Это он всегда хотел быть тобой.

Мне следовало бежать из их квартиры, но я невольно засмотрелась на эту сцену. К тому же я не могла уйти, не поняв всего до конца.

– Все это очень красиво и чертовски печально. – Я вежливо кашлянула. – Но я проехала полторы тысячи миль и раза три чуть не сдохла, пытаясь выяснить правду. Я ее заслужила. И вижу, что вы оба желаете выложить все начистоту. А насчет наказания за свои преступления не волнуйтесь – мне все равно никто не поверит, это я уже поняла.

Фрэнсис посмотрел на меня с улыбкой. Такой же, с какой тогда в машине признался, что хотел просто побыть со мной.

– Даже не думай! – прошипела Элизабет, перехватив его взгляд.

Но он не собирался слушать ее указания.

– Я встретил их на заправке возле Оракл Пойнт, – начал Фрэнсис. – Был душный пасмурный день. Я находился в дороге уже шесть дней, пересаживался с попутки на попутку. Ехал я в Калифорнию, мечтал стать актером. Можешь смеяться над этим, но мне было семнадцать. Самое забавное, что в итоге, в немыслимой и извращенной форме, я исполнил свою мечту. Правда, играл одну-единственную роль, но зато в течение двадцати с лишним лет и с полным погружением, по Станиславскому.

– Ты, Джеймс, никого не интересуешь, – буркнула медсестра, наливая чай. – Она пришла, чтобы узнать о Фрэнсисе.

Женщина посмотрела на него исподлобья, а потом откинула голову назад и расхохоталась. Углы ее лица, рассыпающиеся по плечам волосы, подбородок… Я видела ее раньше. Еще раньше. До той ночи в доме на краю обрыва, когда она вызвала копов. Я много раз рассматривала ее лицо, искала его в каждой встречной – так отчаянно, что чуть не прошла мимо.

– Иззи? Это вы? – Наконец я нашла в себе силы заговорить.

Вместо ответа она только улыбнулась. А потом, отхлебнув чай, начала рассказывать:

– Мы познакомились осенью девяносто восьмого года. Фрэнки увидел меня в окно паба. Он сидел внутри, а я стояла снаружи, ждала подругу, которая вечно опаздывала. Он постучал в стекло, я обернулась. И через минуту он уже возник рядом. Предложил мне сигарету. Я не курила, по крайней мере, не курила постоянно, но приняла ее – просто чтобы сперва дотронуться до его пальцев, а затем почувствовать тепло его ладоней на своей руке, когда он будет закрывать огонек зажигалки от ветра. Моя подруга так и не появилась. Я прождала ее до одиннадцати. Бар закрывался, а его гостиница находилась совсем рядом…

Он приехал в Бирмингем на лекцию Кэролин Кэссиди. Я пошла туда вместе с ним. Знаете это чувство, когда знакомишься с кем-то и сразу хочешь остаться в жизни этого человека надолго? Я заставила себя полюбить все, что любил он. Стала той девушкой, которую он всегда хотел видеть рядом, – дикой сердцем героиней романа, написанного умершим от цирроза печени битником. Он переехал в Бирмингем, снял квартиру возле университета, и мы валялись в кровати по утрам, бесконечно оттягивая момент, когда мне нужно было вставать и идти на занятия. Я училась на медсестру, всего в своей жизни добиваясь самостоятельно – без богатых родителей или наследства. Люди от меня постоянно чего-то хотели, строили на меня какие-то планы: посиди с детьми сестры, отвези в больницу тетю, дай денег взаймы. А он не требовал от меня ничего. Желал лишь быть рядом. Тогда мне казалось, что это лучший жизненный сценарий – когда столь блестящему юноше достаточно просто находиться возле меня. Моя успеваемость покатилась вниз. То, что казалось важным, перестало иметь значение.

Мы были вместе уже три месяца, когда из Америки пришли новости о смерти его отца. Они не поддерживали близких отношений – да что там, вообще не общались, папаша только отправлял деньги матери Фрэнсиса, и этим его участие в жизни сына исчерпывалось. Деньги эти обеспечили дорогое и бессмысленное образование Фрэнки и поддержали его амбиции стать писателем. Мать его умерла, когда ему исполнилось восемнадцать. После смерти отца он остался в этом мире один – в двадцать четыре года. Без друзей, без родных. У него была только я. А еще дом на краю обрыва и небольшое состояние, завещанное отцом.

Мы вылетели в Штаты 1 августа 1999 года. До этого я никогда не была за границей. И, увидев Нью-Йорк, буквально сошла с ума. Перестала спать. В моей голове не умещалось осознание, как такой город может существовать параллельно с моей маленькой жизнью. Мне казалось, что мир за нашими спинами исчезал, как только пропадал из поля нашего зрения. Фрэнсис снял номер в отеле «Челси» – именно там Джек Керуак написал «В дороге». Фрэнки пробовал писать, сидя в той самой комнате. Он снова и снова начинал печатать на машинке слова, но они никак не связывались в предложения. Он будто выполнял домашнюю работу: раз выбрал стезю писателя и сказал об этом вслух, то изволь писать каждый день, пока не закончишь. За три недели, что мы провели там, он сочинил свой первый роман. О Бирмингеме, о новом доме, завещанном отцом, о нашей жизни вперемешку с его фантазиями и драматизациями. Даже я, человек далекий от литературы и изящного слога, моментально, с первых же страниц, поняла, что проза его сухая и мертворожденная, лишенная бьющегося сердца – в отличие от книг Керуака, которые он читал мне вслух перед сном.

Он знал об этом и о том, что я врала, когда говорила, будто влюблена в его тексты. Это расстраивало его. Он не спал и бродил ночами по комнате, выглядывал за занавеску, бормотал что-то и напивался каждый вечер. Я боялась, что однажды, пока я сплю, он просто выйдет в окно. И тут мне в голову пришла одна идея. Я сказала ему: «Фрэнки, ты должен увидеть то, что видели Нил и Джек, ты должен прожить эту дорогу. Это пойдет тебе на пользу и, возможно, даже вдохновит на книгу». Сперва он посмеялся над моими словами, назвав идею глупостью и фанатизмом, но потом дорога стала сниться ему: лента шоссе, олдсмобиль, жара, пыль, равнины, поля, горы, влажные бесконечные ночи Луизианы, пустая даль Техаса, жар Нью-Мексико, звезды над Аризоной… Мы купили машину у старого русского иммигранта из Джерси – мне посоветовал его парень с ресепшена в нашем отеле. Фрэнсис хотел что-то получше, но потом подумал, что это должна быть машина вроде тех, на которых ездили Нил и Джек. Выбор пал на «Импалу». Она обошлась ему в пятьсот долларов. Этот черт, старый коммунист, обманул его: автомобиль был дребезжащим куском дерьма, который немерено жрал бензин – иногда мне казалось, что он просто вытекает на дорогу, пока мы едем, и если кто-то кинет спичку, то мы взлетим на воздух.

Вначале это походило на настоящее приключение. Мы искали на картах места, описанные в романе Керуака, и находили их в реальной жизни. Бензоколонки, дайнеры, зоны отдыха для грузовиков. Фрэнки был одержим Джеком почти так же, как и кометой, появления которой ожидали в конце августа. Он верил в грядущий апокалипсис. Проза Керуака и сама его личность стали частью идентичности Фрэнсиса. Иногда мне казалось, что Керуак путешествовал с нами, что это в его глаза мой парень заглядывал через зеркало заднего вида, его голос слушал, засыпая на скрипучих мотельных кроватях. Его лицо он хотел рассмотреть среди звезд в небе над Аризоной.

Первую трещину в наших отношениях я заметила, когда мы добрались до Луизианы. Фрэнсис увидел дом Уильяма Берроуза среди малоэтажных трущоб на подтопленном берегу Миссисипи, и глаза его вспыхнули. Он рассказал мне, сколько дней там провел Джек. Зачитал отрывок из книги по памяти, почти не заглядывая в текст. А для меня это был просто дом в унылом безрадостном районе. Жизнь битников к этому моменту казалась мне печальной и пустой. Творчество, созданное ценой собственной жизни, в котором каждая страница – минус один вдох. Дорога, у которой нет пункта назначения. Видимо, Фрэнсис прочел это в моем взгляде. В Техасе мы остановились только на одну ночевку. Он гнал и гнал. А по ночам, когда я засыпала, доставал свой блокнот и что-то писал в нем, хмурясь и тяжело вздыхая.

В Тусоне я уговорила его заехать в центр города. Я жаждала окунуться в людской водоворот после того, как столько дней дышала одним воздухом с призраками. Мы остановились в отеле «Конгресс». Я пыталась заинтересовать его историями о Джоне Диллинджере, но Фрэнки сказал, что любить преступников – вульгарно. Я осталась в баре, он ушел спать.

– Той ночью вы встретили Джеймса? – спросила я.

– Той ночью я страшно напилась. А Джеймса мы встретили на следующий день, на заправке возле Оракл Пойнт. Вы там уже были, как я понимаю.

– Да, я нашла ее. Фрэнсис, я разгадала ваш код. – Я гордо посмотрела на него.

– Кажется, не до конца, – вздохнул он.

– Дай ей минуту… – Иззи накрыла его ладонь своей.

– Постойте, но если вы встретились только на той заправке, то что Джеймс делал в Тусоне? Я видела его на фотографии. Он ночевал там в ту же ночь, что и вы…

– Подождите, – прервала она. – Сейчас мы дойдем до этого. Не сбивайте меня. Когда мы увидели Джеймса, Фрэнки и я даже не обсуждали это, все стало понятно само собой: он едет вместе с нами.

Представьте себе молодого человека, вся жизнь которого – как роман битника. Я еще не знала о нем ничего, но уже многое видела в его глазах. Они были прозрачно-голубые, ирландские. Чем-то похожие на глаза Фрэнки, но намного более живые.

Там, где во Фрэнсисе таились мрачность и вера в конец света и в дьявола, в Джиме плескались бесконечная радость, веселье, любовь к жизни. Эдакий дар скольжения по поверхности, когда ничто не может запачкать или ранить, когда ты свободен и почти свят: ты ешь еду, которую тебе дают, пьешь то, что тебе наливают, спишь с тем, кто хочет тебя, – иногда за деньги, иногда по любви, а порой так и сяк одновременно. Просто такова жизнь, и не о чем лить слезы. Он стал бы прекрасным актером, если бы не встретил нас. Правда же, стал бы?

– Черт его знает, – сказал Фрэнки. – Неверное. Все могло бы сложиться совсем иначе.

– Я уверена, этот Джеймс – с его удивительными глазами и голосом, торжественным и мягким, завораживающим и вкрадчивым, – правил бы миром, если бы не встретил в тот день нас… – продолжила она. – Он удивительно хорошо изображал Фрэнсиса, его походку, манеру говорить, выражение лица. И этим страшно смешил меня.

– Это было несложно – рассмешить тебя, Лиззи, – улыбнулся он.

– Я никогда больше так не смеялась.

– Те несколько дней с тобой стоили всех упущенных возможностей. С тобой и с ним, с вами обоими, – сказал он, отвернувшись к окну.

– Что теперь говорить, – вздохнула она. – Двадцать седьмого августа Джеймс выскочил из кабины грузовика и оказался на той самой заправке, где его встретил дьявол по имени Фрэнсис Харт.

– Но как же отель? Простите, я что-то не догоняю…

– Сначала это было очень весело – тусоваться втроем. – Я поняла по ее голосу, что она уже не здесь, не на этой маленькой кухне, кошмаре клаустрофоба, в обшарпанном доме на окраине чужого города. Она находилась там, в пустыне, под звездами. – На неделю или даже больше мы зависли в том мотеле, который позже Фрэнсис назвал «Фламинго». Мы ожидали, когда пройдет циклон и снова будет видно небо. Фрэнсис писал, лежа на кровати. Мы с Джеймсом брали машину и уезжали куда глаза глядят, иногда добираясь до самой Юты. Валялись в красном песке, возвращались в мотель уже затемно, грязные и голодные. Вечера напролет мы проводили, сидя на раскладных стульях на крыше мотеля, безо всякой надежды глядя в небо и попивая дешевое вино из горла. Джеймс рассказывал нам о своей жизни, о дороге, ставшей его домом, и о людях, попутчиках, которые становились его семьей, пусть и ненадолго. Фрэнки слушал открыв рот. Ни он, ни я никогда не встречали никого, подобного Джеймсу.

Неделю спустя Фрэнсис понял, что между Джеймсом и мной завязался роман. Ему это не понравилось, несмотря на его же собственные уверения в том, что любовь должна быть свободной, как у битников. Я боялась, что он выгонит Джеймса, и просила этого не делать. Пообещала, что прекращу спать с Джеймсом, если Фрэнки позволит ему остаться и доехать с нами до Калифорнии. На это он ответил, что между нами все кончено и он купит мне билет до Бирмингема.

Та ночь должна была стать последней. Ночь кометы. Наутро мы планировали наконец выехать из Аризоны и одним броском добраться до Невады. Оттуда мне предстояло улететь домой. Как же я ненавидела его в тот момент! Как желала ему смерти! Я хотела бы уговорить Джеймса бросить Фрэнки с его «Импалой», разговорами о Керуаке и ночными бдениями над блокнотом, полным бездарной пафосной фигни, но знала: решение будет не в мою пользу. Они нуждались друг в друге. Фрэнки черпал из Джеймса – его собственного Нила Кэссиди – то, чего ему всегда недоставало. А Джеймс с радостью предоставлял ему это, все свои истории и откровения в обмен на комнату в мотеле и еду. И, конечно, на место в машине, которая ехала в Калифорнию. Я проплакала всю ночь.

Джеймс хотел устроить мне красивые проводы. Он знал одно место – брошенный посреди пустыни в резервациях трейлер. О нем ему рассказала девушка, которую он встретил в дороге. «Он стоит на дне метеоритного кратера», – так она объяснила.

– Простите, – перебила я, – а эта девушка… он познакомился с ней в забегаловке в Аризоне, так? Она хотела ехать с вами?

– Я позвал ее с собой, – пояснил Фрэнсис. – Но на парковке ее догнал парень. Они начали ругаться, он стал хватать ее за руки. Я хотел вмешаться, однако Фрэнсис сказал, что это не наша проблема, пусть, мол, эти фермеры сами разбираются со своими драмами.

– У каких-то парней в резервации ты купил пейот[13], помнишь?

– Да. У знакомых той девушки. Она рассказала мне, где их найти. Я помню, как мы петляли по темным дорогам среди брошенных шахт и вымерших городков.

– Когда мы добрались до места, уже совсем стемнело. Джеймс развел костер, и мы, сев вокруг него, наблюдали за поднимающимися искрами. Я мерзла. В тот вечер небо впервые очистилось и мы должны были увидеть комету. Ее бледный контур уже проступал над горами – размазанная точка, блик, призрак, случайно запечатленный на полароидном снимке.

Я приняла мескалин одновременно с Джеймсом. А Фрэнсис все боялся, ходил вокруг нас и спрашивал, что мы чувствуем, начались ли галлюцинации. Я сказала ему, что слышу дыхание пустыни и понимаю язык гремучих змей. Фразы, подобные этой – красивые, пафосные и лишенные особого смысла, – оказывали на него сильный эффект. Он залпом выпил чашку отвара. Очевидно, в тот момент вещество начало действовать и на меня, потому что я увидела Фрэнсиса – это вечно ноющее, бесполезное привилегированное существо, которое попользовалось мною и выбросило, – в истинном свете: скользким монстром, который запаниковал, как только ощутил действие наркотика. Его стало выворачивать, он стонал и умолял помочь ему, спасти его, дать ему что-то, чтобы это прекратилось. Это говорил человек, желавший досрочно завершить мое лето любви, потому что ревновал меня к парню, которого хотел сам. Хотел, но боялся, как это всегда происходило с Фрэнсисом. Он жаждал получить его душу, его внутренний свет, его жизнь. Сам он умел только наблюдать, подсматривать, воровать чужое, чтобы выплетать из этого паутину своих скучных многословных историй.

Я кричала на него, говорила, как сильно ненавижу, снова кричала и смеялась. В какой-то момент он перестал плакать, поднялся с земли, улыбнулся и зашагал прочь. Джеймс погнался за ним, но я остановила его. «Плюнь, – сказала я. – Эта ночь – наша последняя». Мы занимались сексом в свете кометы, летящей над нами. А наутро я нашла Фрэнсиса мертвым.

– Подождите… это же… это же… – У меня опять закружилась голова, земля уходила из-под ног. Комната начала бешено вращаться.

– Мы не нащупали у него пульса и решили, что ему уже ничем не помочь, – будто в трансе, бормотала Иззи. – Поэтому оставили его лежать на песке и уехали. Никто не планировал присваивать себе его личность, все случилось само собой, когда нам потребовалось расплатиться в следующем мотеле, в Хендерсоне. Я знала ПИН-код от карты Фрэнсиса – он был таким беспомощным, что не мог удержать в голове даже собственные пароли и просил меня запоминать их. Мы просто воспользовались его картой, Джим расписался за него – один раз, второй, третий. Счастливое время до одиннадцатого сентября – никаких камер и отпечатков пальцев. В Сан-Франциско Фрэнсиса никто не знал, и Джеймс отлично сыграл его. Мне было известно практически все о жизни Фрэнки, так что Джеймс легко вступил в наследство. А три месяца спустя я вышла замуж за Джеймса Сандерленда в Неваде, чтобы мне не пришлось уезжать из Америки.

Все могло этим и закончиться. Счастливый финал. Хотя бы для нас. Но однажды Джеймс нашел среди вещей блокноты и решил, что будет круто опубликовать написанное в них. Я возражала. Я боялась, что кто-то вычислит нас. Тихая жизнь защитила бы нас от людей, подобных вам, Саша. Он меня не послушал. Перепечатал все записи Фрэнка на его машинке, только выбросил первую букву моего имени – так из Лиззи я превратилась в Иззи, магическую жертвенную овцу, которую Фрэнсис убивает в своем романе с такой жестокостью, что мне было жутко читать эти сцены. Он написал это еще до того, как узнал о моих отношениях с Джеймсом. Пока мы жили в мотеле и ждали комету, Фрэнки фантазировал о том, как они вдвоем убьют меня и уедут в закат.

Книга была опубликована в Сети, шли месяцы, а полиция в нашу дверь так и не постучалась. Только тот скользкий парень, который стал потом агентом Джеймса, принес с собой контракт с «Рэндом Хаус». Меня даже тронуло это – посмертно Фрэнсиса Харта признали настоящим писателем. Его сравнивали с Керуаком. А Джеймс, его герой, играл роль Фрэнки настолько блестяще, что я уже забывала о разнице между ними.

Но я продолжала мониторить газеты, смотреть, не нашли ли тело Фрэнсиса. И однажды наткнулась на статью о том, что безымянный мужчина получил ранения в ходе драки в психиатрической больнице. Там было фото. Фрэнсис. Он оказался живым, но запертым в своем изуродованном теле, без голоса и движения. Бледный, гадкий, прикованный к кровати. В этот момент все и сломалось. На меня обрушилось огромное, как чертова пустыня Сонора, чувство вины за содеянное, и все – вся моя жизнь, все мое счастье – превратилось в черепки. До этого я приучила себя думать, что его смерть – несчастный случай, досадный и жестокий, и я в ней не виновна. Однако, увидев его – поседевшего, похожего на надувную куклу, – я поняла: для меня закрыт путь назад, в этот дом на краю обрыва. Во мне осталась одна лишь вина – вина за то, что Фрэнсис не умер и не жив, за то, что он способен только смотреть на меня, вращая глазами и следя за мной, пока я хожу по его комнате. Конечно, мы оплатили ему лучшую больницу в Фениксе. Я думала, этого будет достаточно, и вернулась домой. Но я не могла больше видеть Джеймса, особенно когда мне приходилось звать его Фрэнсисом. А он купался в лучах славы и рассказывал на всех телеканалах о том, как мы пересекли всю Америку, и о том, как он любит меня. Я оставила всё – все вещи, одежду, украшения – и уехала, доучилась на медсестру и устроилась работать сиделкой к Фрэнки. Я стала другим человеком, буквально. Я не взяла с собой ничего, к чему прикасался Джеймс, что связывало меня с ним. Я больше не была ни Лиззи, ни Иззи. Я стала Элизабет. А Джеймс остался в доме на краю обрыва – пил и спал со всеми, кто хотел его, ведь только так он и умел жить. Пока на его пороге не появились вы…

Она замолчала. Ее нервные пальцы отстукивали по столу ритм какой-то мелодии, неуловимый, но очень знакомый.

Фрэнсис – или мне следовало теперь называть его Джеймсом? – прохаживался вдоль окна. Я смотрела на его силуэт, черным контуром проступающий в свете уличных фонарей. Он выглядел точно как же, как в тот день, когда я видела его в последний раз в Калифорнии. И в то же время совершенно по-другому. Как слово, над написанием которого думаешь слишком долго, и оно перестает иметь всякий смысл. Неизменным осталось и мое притяжение к нему. Несмотря на то, что случилось с Ирой. Несмотря на арест и все остальное. Я больно воткнула ногти в свою ладонь, чтобы сфокусироваться на происходящем.

– Кто из вас толкнул Иру с обрыва? – резко бросила я. – Я никому не скажу. Но мне нужно знать.

– В ту ночь, когда умерла твоя подруга, я находился здесь, как и Лиззи. Это можно проверить по камерам в больнице, по телефонным звонкам. Если хочешь. Если тебе это нужно…

Я почувствовала, что вселенная начала складываться вокруг меня карточным домиком.

– Если это сделали не вы, то… во всем виновата я и только я.

– Она сорвалась с обрыва в кромешной темноте. Ты не виновата.

– Вы не понимаете. – Слезы подступили к горлу.

Лиззи вдруг накрыла мою ладонь своей.

– Ты удивишься, насколько хорошо я понимаю тебя. Если я скажу, что в этом нет твоей вины, – разве это что-то изменит?

– Извините. Я пойду. Простите. Я… я никому ничего не скажу… – Я направилась к выходу, стараясь уйти быстро – до того, как они поймут, что меня нельзя отпускать. И все же недостаточно быстро.

– Подожди. – На моем запястье сомкнулись пальцы Фрэнсиса. Или Джеймса. Неважно.

Он взял меня за плечи и прижал к себе. Перед тем как прижаться лицом к его рубашке, я провела кончиком пальца по шраму на его брови. Ведь это было в самой главе «Попутчиков» – Джеймс и его шрам, синяк под глазом. Правда всегда смотрела прямо на меня. Но я, как и все остальные люди в его жизни, предпочитала не читать между строк. Я начала истерически хохотать, уткнувшись в его клетчатую рубашку лесоруба. Такая же была у Керуака. Еще мгновение назад мне казалось, что он совсем не тот, за кого я его принимала, что все, произошедшее между нами, ненастоящее. Но когда он держал меня вот так, когда вытирал тыльной стороной ладони слезы с моих щек, я поняла: все сложилось до ужаса гармонично. Я – писательница, потерявшая голос, – встретила в дороге своего дьявола, или Нила Кэссиди, и снова могу говорить. Я использовала его так же, как использовал Фрэнсис, наплевав на сопряженный ущерб. Я разрушила его мир. Пусть он и сам пригласил меня это сделать, но тем не менее.

Некоторые вещи невозможно исправить. Или нет?

Я подумала о Ростике, а потом о мужчине, запертом в комнате аккуратной частной больницы, спрятанной среди лабиринта засаженных пальмами улочек. О мужчине, запертом в собственной голове. О звездах с хвостом, которые он рисует. И внезапно поняла, что могла для него сделать.

Тучи рассеялись. Прогноз погоды в моем телефоне обещал ясное небо и метеоритный дождь, который будет виден в пустыне невооруженным глазом. В этих краях такое не редкость. Мне не пришлось долго их убеждать – все это время Элизабет и Джеймс будто ждали, когда кто-то предложит им подобное. Мы отвезем Фрэнсиса в пустыню, и он увидит черное небо, пронизанное хвостатыми звездами. Пусть это и не его звезда, та самая, ради которой он пересек полмира, но хоть что-то. В наших силах дать ему лишь это. Одну ночь.

Пассажирское сиденье «Мустанга» было все еще горячим от впитавшихся в кожаную обшивку солнечных лучей. Элизабет устроилась сзади. Я чувствовала аромат ее парфюма, обволакивающий и густой, – так пахнет увядающий в вазе букет роз или пустой дом, населенный призраками. Когда водительская дверь захлопнулась и Джеймс сел за руль, на мгновение меня охватила паника. Вдруг они обманывали меня, эти люди, которые столько лет обманывали весь мир? Наверное, мне стоило попросить записи с камер наблюдения, которые доказывали, что они не убивали Иру… Но двигатель уже был заведен поворотом ключа, и центральный замок закрылся, заперев меня в компании двоих безумцев.

Не знаю, что Элизабет наговорила персоналу больницы, да и говорила ли что-нибудь вообще, но через десять минут она спустилась к машине под руку с Фрэнсисом. Видя их рядом – его и Джеймса, – я поняла, как все это удалось провернуть. Они были похожи, хотя это и не бросалось в глаза. Имелось что-то общее в геометрии их лиц, в том, как они оба держали плечи и как смотрели на Элизабет. Я догадалась, почему Фрэнсис так привязался к Джеймсу, встретив его на заправке. Джеймс – непрожитая версия его жизни. Он увидел в нем свое отражение.

Дорога заняла несколько часов. Мы слушали радио, которое выдавало лишь печальные блюзовые треки. Я хотела спросить у Джеймса, любит ли он Элизабет. Я хотела спросить у нее, что она чувствует к нему. Мне нужно было понять, что будет после комет в небе над Аризоной. Но по тому, как их глаза то и дело встречались в зеркальце заднего вида, я поняла: их связь куда крепче и горче, чем страсть или даже любовь. Они – сообщники. Мне вряд ли удастся конкурировать с таким.

Несколько часов спустя мои веки начали слипаться. Битый асфальт под колесами сменился бьющей по днищу галькой.

– Далеко еще? – спросила я.

– Мы на месте. – Джеймс затормозил на краю обрыва, заглушил мотор. По радио зазвучала еще одна баллада о смерти любимых. – Вон там. – Он указал во тьму.

– Где? Включи фары.

– Чтобы увидеть, глаза должны привыкнуть к темноте. С этим мраком не справятся никакие фары.

Послушавшись, я перестала всматриваться в черное пространство и позволила взгляду просто скользить по нему. Мелодия закончилась. В наступившей тишине я услышала, как Элизабет что-то шептала на ухо Фрэнсису. Я не видела их лиц, но слышала дыхание. Мне стало неловко. Осторожно открыв дверь, я вышла из машины и облокотилась на капот рядом с Джеймсом. Огонек его сигареты разрезал темноту. Мириады звезд на небе двигались и дышали в собственном ритме. Пальцы Джеймса нашли мои. «Он не убийца. Стоит начать приучать себя к этой мысли», – подумала я, дотронувшись до его ладони.

И вдруг я ослепла. Все кругом озарилось невыносимым сиянием. «Комета, – пронеслось в голове. – Это комета догнала нас». Но, обернувшись, я увидела машину с включенным дальним светом, которая неслась на нас во весь опор.

Удар пришел сразу отовсюду. А еще звук. И затем – ощущение, будто я упала, пролетев какое-то расстояние. Радио все так же звучало, в припеве блюзмен говорил полицейскому, что убил свою девушку потому, что она уехала в ночь с другим, но я уже ничего не слышала.

Я открыла глаза. Звезды над головой плясали, закручиваясь искрящейся воронкой, и все мое тело скрутила волна кашля. Эпицентр боли, кажется, прятался где-то в основании черепа. Или в животе. Я закрыла глаза и задержала дыхание в ожидании, когда черно-красные всполохи в голове улягутся.

Прошла минута, может, две, а может – час. Я осторожно приоткрыла глаза. Небо над моей головой наконец остановилось. Я смотрела на созвездия, знакомые, но только перевернутые и раскиданные в неправильных местах. Из-за этого, лежа в темноте, я перестала понимать, где верх, а где низ. Вскоре до меня дошло, что я совсем не лежу, а стою, прислонившись вплотную к шершавой стене и запрокинув голову.

– Здесь есть кто-нибудь?

Тьма вокруг колыхалась, как тяжелая штора, ничуть не смущаясь моего голоса. Я сделала несколько шагов вперед. Потом, спохватившись, полезла в карман за телефоном. Но его там не оказалось. Опустившись на четвереньки, я принялась шарить вокруг. Вот он. Стекло треснуло пополам, батарея почти на нуле, но фонарик работал. В белой плотной массе луча медленно, как астронавты в открытом космосе, поплыли пылинки. На земле под ногами блеснул какой-то предмет, я нагнулась и подняла его. Нож. Его рукоятка казалась теплой, будто еще хранила жар державшей ее ладони. Моей ладони.

Чувства возвращались ко мне по одному. Сначала боль, потом зрение, затем осязание, вслед за которым пришел холод. А после – память.

– Фрэнсис? Джеймс?

Звук его имени повис в густом упругом воздухе, отражаясь от стен и купола небес и вибрируя. Я замерла, прислушиваясь. Ветер принес в ответ только шелестящее пение ночных насекомых и далекий жалобный вой койота.

Мы поставили машину на краю обрыва, решив спуститься на дно, чтобы увидеть звезды. И тут кто-то врезался в нас на полной скорости. Элизабет и Фрэнсис находились в машине, а Джеймс и я…

– Джеймс?

Белый луч моего фонаря шарил вокруг, боясь того, что мог найти. Но не было ни тел, ни крови – ничьей, кроме моей, которая сочилась из огромной ссадины на виске. Наконец я заметила дорожку следов. Тоже моих. Значит, я пришла сюда пешком, в состоянии шока после аварии. Навигатор в телефоне показывал, что я стою где-то посреди пустыни.

Следовало идти вперед – до тех пор, пока я не найду шоссе, пока не появится связь или я не увижу огонь и дым на том месте, где с обрыва свалилась машина. Я побрела по колючей траве, пошатываясь и закрывая лицо от порывов ночного ветра. Луч то и дело выхватывал из мрака дрожащие силуэты низких засохших кустов, через несколько шагов мне попалась брошенная автомобильная покрышка с кострищем в центре, поодаль – следы широких колес, как от грузовика. Я пошла по ним, ступая по ломкому сухому песку, прислушиваясь к звукам ночной пустыни, стараясь не думать о том, кто мог смотреть на меня из темноты. Засунув руку в карман толстовки, я рисовала кончиком пальца длинные восьмерки на рукоятке спрятанного там ножа. Мне пришло в голову, что, возможно, из этой ночи и пустыни нет выхода. Что я мертва и это – мой личный ад.

«Если смерть такая, то, наверное, это не так уж плохо», – подумала я, и в этот момент фонарик погас. Тут же мне показалось, что во тьме за моей спиной что-то шевельнулось.

Не знаю, сколько я шла – минуту, или час, или год, – но в конце концов услышала звук, новый звук, которого не было в пустыне: тихий узнаваемый гул линии электропередач. Я двигалась вдоль нее, пока мир вокруг не начал проступать из темноты тонким дрожащим контуром. Наконец впереди возникла какая-то постройка. Мне хотелось побежать, но я засомневалась: не снится ли мне это. Проснувшиеся утренние мухи летели на запах моей крови и путались в моих волосах.

Я подошла к строению вплотную. Заброшенный киоск с наглухо забитыми окнами – ничего нового, здесь, в пустыне, мало что выживает. Я обошла домик вокруг и увидела телефон-автомат. Сняла трубку, но сигнала не было. Выйдя к дороге, я уселась на землю, прислонившись спиной к стене киоска. И позволила глазам закрыться.

Очнулась я от незнакомого голоса. Он звучал холодно и очень по-деловому, несколько секунд ушло у меня на то, чтобы понять: это диктор выпуска радионовостей.

– Пока установлена личность только одного из погибших. Это известный писатель Фрэнсис Джеймс Харт, прославившийся после публикации романа «Очарованные попутчики». Женщина в возрасте около сорока пяти лет пока остается неопознанной.

Приоткрыв глаза, я поняла, что лежу на заднем сиденье какой-то машины, которая довольно быстро едет по трассе. От этой скорости меня замутило. Приподнявшись на локтях, я закашлялась. И в этот момент увидела водителя в профиль.

– Господи, Ростик… откуда ты тут? – Я не могла поверить своим глазам. – Вы же уехали домой. Как я попала к тебе в машину?

– Я услышал новости об аварии, – нежно улыбнулся он. – Они почти сразу сообщили, что это машина Харта. Я испугался, что с ним была ты, сбежал от Гамлета, пока он спал в мотеле, и поехал. Я думал, мертвая женщина, о которой говорили в новостях, это ты. Но пока ехал, в сводке сказали, что ей сорок пять. Ты, конечно, не любишь мазаться солнцезащитным кремом, когда тусуешься в пустыне, но все-таки на сорок пять еще не тянешь.

– Прекрати, мне смеяться больно!

– Я нашел тебя на дороге в резервациях – ее даже на карте нет, я ее на спутниковых снимках заметил. Она ближе всего подходит к месту аварии. Ты была без сознания, я думал, уже не очнешься.

– И решил похитить мой труп? Извращенец!

– Мы едем в Феникс, в больницу. Только вот заправиться нужно.

Ростик свернул с трассы на заправку. На улице было светло, но я не понимала, утро сейчас или вечер. В воздухе висела муть от песчаной бури. Ростик вышел из машины. Пошарив в карманах, я нашла свой телефон и воткнула в него зарядник. Экран ожил. И даже появилась связь. Одно деление, но этого оказалось достаточно, чтобы принять звонок. Номер незнакомый, однако я решила ответить.

– Саша, он с тобой? – Гамлет говорил сбивчиво и взволнованно.

– Не сердись на него, он сбежал, чтобы меня спасти. Опять. И ему это в самом деле удалось, я сдохла бы, если б не…

– Он ударил меня по голове… он опасен… мы совсем его не знаем.

– Господи… ты в порядке?

– Это не все, – прошептал в трубку Гамлет. – Он сейчас рядом?

Выглянув в окно, я увидела Ростика – он возился с колонкой, ворча под нос ругательства. Нет, это, видимо, снилось мне. Этот искренний наивный мальчик с разбитым сердцем – разве мог он причинить кому-нибудь вред?

– Мы на заправке. Он заливает бак. Мы едем в Феникс, в больницу.

– Постарайся никак не отреагировать внешне на то, что я сейчас тебе скажу, Саша, – медленно и очень четко произнес Гамлет. – Это важно. Он может быть опасен.

– Кто? О ком ты? Гамлет, я попала в аварию и очень туго соображаю, голова раскалывается.

Внезапно мне стало холодно, меня накрыло волной озноба, зубы начали стучать и клацать.

– Ростик.

У меня вырвался смешок.

– Твой сын?

– Он мне не сын. Я думаю… я думаю, это он убил Иру.

– Ты прикалываешься? Что за чушь?

– Беги от него.

У меня закружилась голова. Я рассмеялась – стеклянно, истерически – так, что Ростик, который возился с помпой, обернулся ко мне. Его лицо напряглось. Кивком он уточнил, все ли в порядке, я показала два пальца вверх и тоже знаком попросила купить мне чего-нибудь попить. Он улыбнулся в ответ и поспешил к киоску, то и дело оглядываясь на меня.

Нет, я не могла в это поверить. Нет, но…

– Ты еще здесь? – спросила я Гамлета.

– Да.

– Ее последнее сообщение на моем автоответчике. Она ведь говорила о Фрэнсисе…

– Но монстром она всегда называла именно Ростика!

– Мать вашу…

– Я только не понимаю, как он мог туда добраться, машину он не брал.

– Кажется, у меня есть ответ на этот вопрос. Ты знал, что в современных автомобилях из багажника можно выбраться на заднее сиденье? – Я сжала пальцами виски.

– Что?

– Неважно…

– Мне звонил психиатр, к которому его водила Ира.

– Психиатр?

– Она тебе не рассказывала? У него возникла проблема в прошлом учебном году. Он зациклился на однокласснице, преследовал ее…

– Что сказал врач?

– Он не сказал ничего прямо. Только намекнул, что Рост может быть опасен. Он отлично манипулирует людьми. Вкладывает им в голову идеи… Я думаю, той ночью Ира хотела извиниться перед тобой. Она поняла, что это он внушил тебе идею с убийством жены твоего мужчины, чтобы испортить ваши отношения. Он хотел настроить тебя против него и стать твоим товарищем в этом безумном расследовании. Приблизиться к тебе. Так что сейчас я советую тебе выйти из машины, Саша. Ты знаешь, где вы находитесь? Пришли мне локацию…

Передавая данные, я одновременно следила за Ростиком. Он уже расплатился за бензин и приближался к машине. Его кудрявые волосы бились на ветру, то и дело скрывая огромные карие глаза, которые смотрели прямо на меня и на телефон в моей руке.

– Он возвращается, – прошептала я.

– Не подавай вида. Жди полицию. Береги себя.

Я нажала на отбой и вышла на улицу.

– Ты чего? – Ростик нахмурился, завидев мое обеспокоенное лицо.

– Мне надо в туалет.

– Тут закрыто. Даже попить не купил. Самообслуживание. Только бензин залил.

– Ну я тогда так схожу, мне очень надо.

Я повернулась к нему спиной, собираясь пойти к киоску.

– Садись в машину, – вдруг приказал он ледяным тоном.

– Почему?

– С кем ты говорила?

– С питерской соседкой. Меня разыскивает полиция, представляешь?

– Да, ты рассказывала.

Ростик подошел ко мне ближе, я отступила на шаг и обогнула машину. Поравнявшись с капотом, заметила разбитую фару и вмятину на крыле. Сделала еще шаг. Это машина Гамлета. Позавчера я видела ее в Перлите, она выглядела новенькой. А сейчас решетка радиатора была разломана, капот смят, к темно-серому металлу прилипли частички красной краски.

– Как это тебя угораздило?

– Это не я, это Гамлет. Догнал грузовик на трассе, пока отчитывал меня за побег из дома. Зануда. Садись.

– Мне нужно в туалет.

Я торопливо отошла, надеясь, что он не побежит за мной. Но Ростик побежал. Догнал и схватил за руку. Я попыталась вырваться, однако он крепко держал мое запястье.

– Зачем ты убил их?! – прокричала я. – Они тебе ничего не сделали.

– Ты сумасшедшая, – процедил он сквозь зубы. – Я никого не убивал. Я хочу тебе помочь. У тебя сотрясение.

– Отпусти меня.

– Идем в машину.

Я попыталась вырваться, но он схватил меня еще крепче, двумя руками. Какой же он сильный! Для меня Ростик всегда оставался мальчиком. Наверное, он тоже понял это в тот самый момент. Потому что в следующую секунду прижал меня к себе. Я сумела выкрутиться, побежала, споткнулась, он поймал меня и бросил на капот машины. Нет, это не тот мальчик, который сидел на моих коленях и засыпал со мной под одним одеялом, наслушавшись историй Астрид Линдгрен. Это кто-то другой, кого я никогда не видела и не знала.

– Саша, ты чего? Зачем убегать? Я же на хрен люблю тебя? Ты же… ты же сама с самого начала давала мне понять, что тоже хочешь этого. Трогала меня, курила одну сигарету на двоих, гуляла со мной за руку. Мы же целовались, помнишь…

– Зачем ты убил Иру?

– Я не убивал. Она сама упала. Алкоголичка. Типичная смерть подобных ей.

– Зачем ты это сделал? – Я сверлила его взглядом до тех пор, пока глаза – и его, и мои – не наполнились слезами.

– Она нашла мой дневник. Она прочла его. Нахалка.

– Что в нем было?

– Всякое. О тебе. О том, что я люблю тебя. Мой план, как заставить тебя забыть этого старика.

– Господи…

– Она хотела меня опозорить, показать тебе его… Но теперь это уже не важно. Мы с тобой – самые близкие люди на свете, Саша. Я никогда тебе не вру. Смотри, я сам рассказал тебе всю правду… Ты должна…

– Ты маленький злой мальчик. И больше ничего. Мне безумно жаль тебя.

Из глаз Ростика катились слезы. Они падали ему на футболку маленькими серыми пятнышками. Все могло бы быть иначе, пронеслось у меня в голове. Размахнувшись, Ростик ударил меня по лицу.

Нет, пожалуй, никак иначе быть не могло. И вины моей в этом не было. Мои пальцы сами нащупали в кармане нож. Лезвие вошло в его бок так легко, что я не успела даже подумать о том, что делаю. Выпустив меня, он отступил. Медленно опустив пушистые ресницы, посмотрел на рану. Его большие золотистые глаза смотрели на меня удивленно и грустно. И все равно он больше не напоминал мне того ребенка.

– Левый бок. Короткое лезвие. И я не вытащила нож, – произнесла я. – Ты будешь жить. Наверное. Гамлет уже вызвал полицию.

Я отошла на несколько шагов. Он глядел на меня, будто не веря в произошедшее.

Вдали раздались звуки сирены. Я задумалась о том, что ждало меня впереди. О полицейских участках, о допросах, о судах. О просроченной визе и о депортации. А потом – о дороге, которая находилась всего в нескольких метрах, стоило лишь выйти на обочину и поймать попутку.