Когда говорят об убийцах, которые охотятся на безлюдных дорогах и ночных шоссе, я всегда представляю себе одиночек. Опасные безжалостные хищники, они ни к чему не привязываются и, подстегиваемые азартом охотника, двигаются вперед в поисках свежей крови. В большинстве случаев так и оказывается – убийца путешествует один.

Но, согласно статистике, каждый десятый странствующий убийца работает в паре. Подобных примеров не так уж мало. И чаще всего внутри таких дуэтов, независимо от того, связывают людей романтические отношения, дружба или семейные узы, прослеживается одинаковая динамика.

Один доминирует и властвует, а второй обожает и подчиняется. Первый планирует, выбирает, придумывает способ, а второй выполняет то, что ему велят. Впрочем, роль убийцы не всегда достается сильному. Иногда он лишь катализатор, который, чувствуя темное нутро своего попутчика, пробуждает его и освобождает. Вкладывает в руки нож.

Иззи переспала с Джеймсом на вторую ночь.

Где-то на пересечении старой трассы 66 с дорогой, которая идет из земель апачей через каменный лес в сторону резерваций Навахо. Мы поужинали разварившейся пастой в соусе альфредо в ресторане, где вместо скатертей столы были застелены клеенками, – его нам посоветовал администратор дешевого мотеля на обочине. За соседней дверью находился бар с громкой музыкой и плохим пивом. Такой мы прежде видели только в кино. Иззи напилась, быстро и сильно, как всегда это умела. Но в этот раз она не танцевала. Капельки конденсата с бокала падали на ее ключицы и стекали под футболку. Ее грязные босые ступни под столом ерзали по его джинсам. Джеймс смотрел на нее почти с умилением, позволяя ей желать себя.

В ту ночь в душной прокуренной комнате мотеля «Рамада» я хотел обернуться им.

Я был с Иззи сотни раз, возможно, тысячу, но в его руках она становилась другой. В его глазах и я становился другим. Он обладал странной властью над нами обоими, но только в Иззи она пробуждала вульгарное и низменное, а во мне – что-то величественное и темное, чего я не замечал в себе раньше, но что всегда мечтал иметь.

В ту ночь, когда Иззи уже спала, раскинувшись поверх смятых простыней, Джеймс рассказал мне о месте, откуда, по его мнению, лучше всего будет видно комету. Мы решили отправиться туда.

К северу от федеральной дороги, разделяющей земли индейцев на две половины, раскинулась безымянная долина, утопленная между плоскими скалами с обрезанными верхушками. «Мезы», – так называют их местные. Там, как объяснил Джеймс, людей нет на много миль вокруг. Только полузаброшенный мотель, в котором работает его старый друг. Тьма будет самой полной и кромешной – настолько первобытной, что, когда последний краешек пыльного аризонского солнца спрячется за горизонтом, проснутся гремучие змеи и зацветет тысячелетним цветом креозотовый куст, который старше всего живого на земле.

Пока я читала эти строки, Вера нахмурилась и замерла. Она перевела взгляд с Ростика на меня, а потом – в окно, на закатное небо и плоскоголовые мезы на горизонте, черные, как пасть хищника. Все трое, мы думали об одном и том же: неужели мы наконец нашли ее? Первым молчание нарушил Ростик:

– Вы знаете, где это?

– Может быть, – голос Веры прозвучал тихо и глухо. – Но мне нужно больше деталей.

Я перелистала страницы в поисках описания сцены убийства. Когда я принялась читать, мой голос дрожал. Шериф снова смотрела в окно. Ее глаза, большие, зеленовато-карие – как осень на моей родине, – наполнились слезами. Она подняла ладонь, прося меня остановиться.

– Можете показать это место на карте? – с надеждой спросила я.

Вера поморщилась, как от боли.

– Я никогда не видела его своими глазами, но слышала о нем от старого шерифа, моего предшественника. Когда-то на этом участке накрыли банду наркотрафикеров, они там устроили перевалочный пункт. Собственно, благодаря организованной преступности этот мотель и существовал посреди пустыни, вдали от больших шоссе и туристических маршрутов. Через резервации проходят дороги картелей, у них свои законы. Но мы работали вместе с их полицией. Мне нужно спросить у Джесси точную локацию.

– Что за Джесси? – вклинился Ростик.

Вера энергично одним пальцем писала кому-то сообщение.

– Старый шериф, Джесси Такер, – пояснила она, не поднимая головы. – Мой наставник. – Она подняла глаза и оглядела нас, будто видела впервые. – Выдвигаемся на рассвете. Туда часов шесть пути.

– А что будет там? Когда мы приедем? – осторожно спросила я.

– Не знаю, – отрезала Вера. – Честно. Я не уверена даже в том, что это место существует до сих пор.

– Значит, завтра.

Мы с Ростиком переглянулись. В его глазах я прочла детский восторг. Интересно, сумел ли он рассмотреть в моих ужас?

– Да, выспитесь хорошенько. – Вера решительным шагом направилась к двери. – Встречаемся здесь в пять тридцать.

– Бли-и-ин… – прошептал Ростик у нее за спиной.

– Ты можешь не ехать. Даже лучше, чтобы ты не ехал, это может быть опасно.

– И не думай! – Он прыснул со смеху.

– Если вы проедете немного вперед по шоссе, то найдете мотель, – сказала Вера, когда мы вышли из ее кабинета. – Ничего роскошного, но, по крайней мере, двери номеров запираются изнутри.

Мы следовали за ней по коридору.

– Вера, простите, я хотела задать еще один вопрос… – Я нагнала шерифа у самого выхода. – У Луизы был гвоздик в языке?

Остановившись, она нахмурилась и склонила голову набок. Жаль, я не вспомнила в тот момент подробности из документалки, просмотренной однажды ночью на «Нетфликсе», – о языке тела. В какую сторону косятся, когда врут, а в какую – когда копаются в старых воспоминаниях, в которые давно не приходилось заглядывать.

– Вы же видели ее фотографию. В одних только ушах – штук девять дырок. Она прокалывала их сама. А потом давала зарасти. У нее были странные отношения с болью. Так что, вполне возможно, в ту неделю и в языке сережку носила.

В свете лампы над головой лицо Веры выглядело уставшим и осунувшимся, даже золотистый закатный свет не сглаживал резкие линии морщин, прочертивших лоб. Я невольно поморщилась, представив, как тонкая, почти прозрачная Луиза, стоя перед запотевшим зеркалом в ванной, взяла себя за язык и проколола его толстой иглой, прокаленной на газовой горелке в кухне трейлера.

– Кстати, о фотографиях. – Я попыталась осторожно развить тему. – Посмотрите. Качество ужасное, это скриншот из видео. Но я видела этот снимок собственными глазами. Фрэнсис хранил его на своем чердаке вместе с женскими вещами.

– Вы позволите?

Я протянула ей телефон. Вера прищурилась.

– Как это приблизить?

– Вот так. – Между нами вклинился Ростик.

Шериф долго смотрела на фото. Приближала, отдаляла, крутила туда-сюда.

Наконец заговорила:

– Значит, она не умерла той ночью, когда мы виделись в последний раз. Она поехала с ним… Правда, есть одна странность на этом снимке… Распущенные волосы. Лу никогда не распускала их, кажется, это было связано с каким-то обычаем.

Вера вернула мне телефон, но так и осталась стоять, глядя через стеклянную дверь на закатное небо поверх низких крыш Перлита.

– Она провела с ним по крайней мере ночь и еще целый день пути. Мне кажется, многое могло измениться, – тихим голосом пояснила я. – Он имеет такое свойство, знаете, менять человека, пробуждать в нем что-то.

Мы расстались у дверей участка. На улице уже почти совсем стемнело. Сумерек в этих широтах не бывает – это я уже поняла. Воздух гудел от жара, поднимающегося от раскалившегося за день асфальта. Даже весной тут почти нечем дышать, и я не могла представить, каково же здесь в августе.

Вера направилась к парковке служебных машин. Мы с Ростиком – к покрытому коркой пыли «Форду», который я бросила на боковой улочке возле отделения полиции. Пока мы шли, Ростик фантазировал о скором ужине. Это заставило меня улыбнуться: молодость в нем не способны побороть ни скорбь, ни шок, ни усталость от долгого дня и бесконечной дороги.

Дернув за ручку водительской двери, я не заметила, что она не заперта, отвлеченная болтовней с Ростиком. Когда же открыла дверь, в свете загоревшейся лампочки на потолке увидела, что с приборной панели на меня пялятся два глаза. Желтые, широко распахнутые, с огромными черными зрачками, в которых отразилось мое искаженное от ужаса лицо. Высунутый лиловый язык свисал из пасти, с него на пол медленно падали тяжелые капли крови.

– Да уж, кто-то нам тут не рад, – прошептал Ростик, увидев находку.

– Это койот? – зачем-то спросила я. Будто это могло что-то объяснить.

– Понятия не имею. – Как завороженный, Ростик рассматривал убитое животное.

– Пойду позову шерифа, если она еще не уехала.

Вера надела перчатки и убрала голову койота в пластиковый пакет с логотипом супермаркета. По ее мнению, тот, кто сделал это, не убивал койота специально, скорее всего, просто подобрал труп возле шоссе. Их частенько сбивают несущиеся фуры, особенно во время туманов и песчаных бурь.

Шериф извинилась перед нами и посоветовала не придавать инциденту большого значения – скорее всего, это местные подростки, сходящие с ума от скуки и гормонов. Она и сама была такой. Она узнает имена виновных, отсмотрев видео с камер, и сегодня же поговорит с их родителями.

Слушая ее, я глядела на Ростика. За неделю, которая прошла со смерти его матери, он будто стал другим человеком: я больше не чувствовала в нем жажды спорить со всеми подряд просто ради собственного развлечения, больше не видела в его глазах злорадного веселого блеска, как тогда, когда мы вместе смотрели на догорающий гараж соседей, замучивших собаку. Я где-то читала, что лишь потеряв обоих родителей, становишься взрослым. Тогда я не восприняла это всерьез, а сейчас осознала во всей полноте: ему всего семнадцать, но он понимает такие вещи, которые я не могу даже представить. И он, конечно, винит себя в смерти матери, поэтому и находится здесь. Ему нужно убедиться, что это действительно сделал Фрэнки, иначе вся его последующая жизнь превратится в искупление несуществующей вины.

В сгустившейся вокруг нас густой вибрирующей темноте я взяла его за руку. Это длилось всего мгновение, он даже не повернул головы, внимательно слушая Веру и переплетая свои пальцы с моими.

Мы последовали за Верой назад в полицейский участок. Где-то за городом истошно выли собаки, вдали слышался гул товарняка. С наступлением темноты тонкий налет цивилизации сошел с этих мест. Пустыня следила за нами, дышала нам в лицо сладковатым душным зноем и шептала нам в уши голосами тех, кого не вернуть, самые страшные и прекрасные вещи, которые забываются на рассвете.

В офисе Вера включила монитор и нашла запись с нужной камеры – той, которая смотрела от угла полицейского участка на боковую улочку, где я оставила машину. Мы увидели ее «Приус», заезжающий на парковку, и старенький «Форд» Ростика. Шериф нажала на перемотку. По экрану заплясали косые серые полосы. Вот по лестнице спустилась дежурная, она закурила сигарету, проверила сообщения в телефоне и свернула в другую сторону. Еще несколько секунд перемотки. По экрану скользнула черная тень, всего на мгновение попав в объектив – в самом углу картинки. Вера перескакивала с кадра на кадр, но ей никак не удавалось ее поймать. Ростик попросил разрешения попробовать. Он нажал ему одному известную комбинацию клавиш и стал мотать по кадрам. В левом нижнем углу экрана показались широкие плечи, тяжелый рабочий ботинок с квадратным носом. Из черного пластикового пакета, зажатого в руке, что-то сочилось на асфальт. Это не чокнутый школьник, а взрослый мужчина. И он знал, как пройти, чтобы камера не засекла его лицо.

Ростик, посерев, повернулся ко мне. Пока мы шли по следу Фрэнки, нам ни разу не пришло в голову, что он мог идти по нашему. Чтобы хоть как-то успокоить его, я накрыла его руку своей.

– А вдруг это Фрэнсис? – вырвалось у меня. – Вдруг он где-то рядом?

– Нет. – Вера покачала головой. – Чужака здесь заметили бы. Я уже знала бы, если бы к нам заехал кто-то посторонний. Как знала и о вас.

– Но кто тогда?

– Скоро выборы на должность шерифа. Меня тут не все любят. Думаю, это предназначалось мне, а не вам. Такие уж тут нравы. Химчистку салона я оплачу.

– Да ну, мы сами справимся.

– Дело ваше. Может, выпьете? У меня есть виски. Односолодовый.

– Вы несовершеннолетнего споить хотите? – хихикнул молчавший до этого Ростик.

– Ты не острил бы тут! – отрезала Вера, не удостоив его даже взглядом. – Я не с тобой разговариваю.

– Извините, хотел пошутить. – Он поднял ладони. – Разрядить обстановку, так сказать.

– Вы не будете искать того, кто оставил нам… это? – осторожно осведомилась я.

– Нет. – Вера решительно покачала головой. – У нас есть дела поважнее. Мне надо выяснить точное местоположение этого чертового мотеля. А вам – быть готовыми выезжать на рассвете. Переночевать, кстати, можете прямо тут, в участке.

– Это шутка? – возмутился Ростик.

– Да нет, я вполне серьезно. Сама так делаю иногда, когда засиживаюсь на работе допоздна. Мой дом в двадцати милях отсюда, в сторону Тусона.

Ростик поймал мой взгляд и закатил глаза.

– А как у вас тут с едой?

– В дайнере вы уже были. Еще есть пиццерия. Пойдемте, я провожу вас в камеру.

– В камеру? – Мои брови поползли вверх.

– Саша уже недавно ночевала в камере, ей не привыкать! – расхохотался Ростик.

– Заткнись! – Я пихнула его локтем под ребра.

– Там сегодня все вымыли. Я одолжу вам свои плед и подушку.

И Вера решительно направилась в глубину здания. Мы последовали за ней. На середине коридора Ростик ущипнул меня за руку и знаком показал, что догонит нас. Очевидно, ему понадобилось в туалет.

– Вера, если мы найдем тело Лу – то, что от него осталось… у нас есть хоть какой-нибудь шанс привлечь Фрэнсиса к ответственности? – расспрашивала я. – Или мы делаем это все лишь для себя, чтобы самим разобраться в случившемся той ночью?

– Все будет зависеть от результата поисков. Убийцы попадаются на самых тупых вещах, вы будете смеяться.

– На каких, например?

– Так, а куда парнишка делся? – спросила Вера у двери в камеру, заметив отсутствие Ростика.

– Отлучился в уборную.

Она кивнула и повернула ключ в замке.

– Так на чем попадаются убийцы, шериф?

– Чаще всего на уверенности в собственной неуязвимости.

– Просто от того, что мы докажем его виновность, зависит очень многое. Жизни людей.

– Я что-то пропустил? – выпалил Ростик, подбегая к нам. Подошвы его кроссовок мерзко заскрипели по линолеуму.

Шериф показала нам, как отпирать и запирать дверь, и ткнула в точку на карте у меня в телефоне – там, где находилась пиццерия, в которой мы с Ростиком могли поужинать.

Пока мы ехали по пустой узкой дороге в полной тьме, Ростик заговорил об Ире. Я знала, почему он выбрал именно этот момент: я не могла ни разглядеть его лицо из-за темноты, ни отвести глаза от трассы.

– Знаешь, я ужасно скучаю по ней, – тихо произнес он. – Утром, когда подходит время прозвонить будильнику и пора в школу вставать, я слышу ее голос – она орет и ругается, что я опять проспал. А мне так радостно. Но потом я просыпаюсь…

Вернувшись в отделение после ужина, мы устроились в камере на матрасах. В полицейском участке царила тишина – не считая единичных трелей телефона, которые эхом отдавались под потолком. Все ночные звонки переадресовывались напрямую Вере.

Эта камера совсем не походила на ту, в Сан-Франциско, где я провела несколько часов. Мы с Ростиком посмеялись над тем, что за месяц уже во второй раз попали в тюрьму, и нам стоило бы сменить образ жизни. По тому, как заливисто он смеялся, я поняла: парень где-то успел напиться. Я потребовала от него объяснений, впрочем, постаравшись сдержать праведный гнев в голосе. Он со смехом извлек из-за пазухи своей кожанки плоскую бутылку с виски. Этот маленький кудрявый подонок обокрал шерифа. Я рассмеялась, он сел рядом со мной и предложил глоток. Я приняла бутылку из его рук. Он включил в телефоне какой-то трек и попросил меня послушать слова – мол, они ассоциируются у него со мной. Я попыталась сконцентрироваться на вязком женском голосе, который пел о любви к призраку, но меня отвлекали мысли о Фрэнки и о том, что случится завтра.

И тут произошло странное. Ростик потянулся ко мне и поцеловал в губы. Я потеряла дар речи, на мгновение просто замерла, а затем меня пробрал истерический смех.

– Рост, ты чего! Что за прикол такой дурацкий?

Он отпрянул с глазами, полными слез. Тут же меня накрыла обжигающая волна стыда за смех и вина за то, что, наверное, это я, взрослая женщина, спровоцировала подобное развитие событий. Я взглянула в его влажные, горящие яростью глаза и попыталась дотронуться до его плеча.

– Ростик, прости меня, пожалуйста. Я не хотела смеяться, это от нервов, просто я никак не ждала…

– Да пошла ты! – Он оттолкнул меня и выбежал из камеры.

Я последовала за ним. Догнала на боковом крыльце полицейского участка, выходящего на парковку. Подбежав, я хотела извиниться за свой смех и объяснить, что ему не нужно было этого делать. Ведь я держала его, маленького, на руках, прятала от Иры мокрые простыни, когда ему снились кошмары, расчесывала его кудри…

Но он зажал рукой мой рот и показал пальцем в глубину парковки. Там была Вера, я узнала ее пиджак и осанку. А рядом с ней в темноте находился кто-то еще. Я не видела его лица, но в тусклом свете фонаря разглядела грубые рабочие ботинки с квадратными носами. Позади стоял ободранный синий пикап с облупившейся круглой эмблемой какого-то бизнеса на боку. Я не могла отделаться от ощущения, что уже встречала его раньше.

Их разговора мы не слышали. Я следила за красным огоньком на конце сигареты в Вериной руке и тем, как он выписывал в воздухе восьмерки, пока она не бросила окурок себе под ноги.

– Это может быть просто совпадение, – сказала я Ростику, когда мы возвращались в камеру.

Он посмотрел на меня с укором – так смотрят дети, когда знают, что взрослые им врут. Я подумала, что надо бы обсудить с ним случившееся между нами, но он лег ко мне спиной, свернулся в позе эмбриона и заснул.

Я же уснуть никак не могла. В голову лезли разные мысли, и вскоре меня охватила смутная тревога. Я вспомнила, что так и не перезвонила Гамлету. Просто бросила трубку, ничего не объяснив. Но он знает меня достаточно хорошо и всегда понимает, когда я вру. И конечно, сообразил, что мы с Ростиком пустились в эту авантюру вместе. Может, даже предполагает, что я все это заранее спланировала, потому и взяла его машину. Ростик несовершеннолетний – что, если Гамлет подал заявление о его исчезновении? Что, если Вера об этом узнает? Обнаружит информацию о розыске в системе и не повезет нас к мотелю «Фламинго». И я никогда не раскрою секрет Фрэнсиса и не смогу наказать его за то, что он сделал с Ирой, с Луизой и бог весть со сколькими другими женщинами. Мои тревожные мысли носились по кругу.

Прокравшись в коридор, я набрала номер Гамлета. Он ответил почти сразу.

– Он со мной.

– Я догадался.

– Ты сильно меня ненавидишь?

– При чем тут ты? – В его голосе сквозило раздражение. Или нет, это было скорее разочарование. – Не все вращается вокруг тебя, хотя бы сейчас задумайся об этом, Саша. Ты не разбираешься в ситуации, поверь мне. Даже близко не понимаешь, насколько опасно то, во что ты ввязалась…

– Разве я считаю, что все всегда вращается вокруг меня? – ошарашенно произнесла я в ответ на его тираду.

– Прости, – прошептал он в трубку.

– Наверное, ты прав. Вот и сейчас я позвонила тебе, чтобы сказать: с Ростиком все в порядке, он здоров, сыт, спит по восемь часов в сутки и дышит свежим воздухом, но говорим мы все равно обо мне.

– Возвращайтесь домой.

– Ростик вернется через два дня. Максимум три. Я обещаю. Если нет – можешь сказать копам, что я его похитила и держу в рабстве.

– А ты? – еле слышно спросил Гамлет.

– Что – я? – Мне и самой было странно, насколько равнодушно прозвучал мой голос в тот момент.

– Когда ты вернешься?

– Хочешь, чтобы я улетела домой? Я не знаю. Мой обратный билет сгорел. Дома меня ждет уголовное дело…

– Какое уголовное дело?

В этот момент из приоткрытой двери высунулась голова Ростика.

– С кем ты разговариваешь?

– Ни с кем, ложись спать.

В четыре тридцать утра нас разбудил помощник шерифа – молчаливый парень с глубокими следами акне на щеках. Он сообщил, что ночью поступила жалоба на вандализм и они задержали троих подростков – те подкинули кишки раздавленного грузовиком койота на крыльцо своей учительницы. Ростик прыснул со смеху. Но смешного было мало. Это означало, что мы должны освободить камеру. На выходе из нее мы заметили троих понуривших головы белых парней, у одного на бежевой толстовке бурели пятна крови. Я взглянула на их обувь – кроссовки, ни одной пары тяжелых рабочих бот.

Мы думали поспать еще час на скамейке в коридоре, но диспетчер налила нам по чашке горячего прогорклого кофе и сообщила, что Вера должна появиться с минуты на минуту. Ростик дремал на моем плече. Я улавливала кислые нотки перегара в его теплом, почти еще детском дыхании. Его вчерашняя попытка подкатить ко мне казалась глупым анекдотом, в реальности которого я и сама уже сомневалась. Теперь, без Иры, я была для этого одинокого мальчика самым близким к его матери человеком.

Вера избегала моего взгляда. Да что там – она не просто избегала взгляда, а пронеслась мимо нас и хлопнула дверью своего кабинета. Осторожно уложив Ростика на скамейку, я последовала за ней.

– Вера, можно к вам?

– Проходите.

Она стояла у окна, и против света я видела только ее острый профиль. Серый свет – такой бывает лишь перед самым моментом, когда покажется солнце, – немилосердно старил ее и без того усталое осунувшееся лицо. Позади нее за окном пустыня искрилась капельками утренней росы. Я подумала о костях Луизы, которые, наверное, лежали где-то там, среди красноватого песка и зарослей креозотовых кустов. Они ждали нас.

– Я хотела спросить, во сколько мы выдвигаемся? Я готова хоть сейчас, но вот Ростик… Может, не стоит его брать? Вдруг мы найдем останки, ну, вы понимаете…

Вера закрыла жалюзи и села напротив меня. Бессонная ночь на ее лице читалась, как карта автодорог.

– Не получится поехать сегодня, – огрызнулась она. – Вы же видели, мы поймали вандалов. Теперь есть кому выставить счет за вашу химчистку. Но их всех надо оформлять, беседовать с родителями, возможно, подключать соцработников из районного центра…

– Но вам удалось узнать, где находится то место? – с надеждой спросила я.

– Да.

– Может, мы съездим туда сами? И сообщим вам, если найдем что-то, достойное вашего внимания?

– Куда вы съездите сами? В резервации, по путям картелей? Иностранка и подросток. Кстати, я так и не спросила: что вас связывает, какие отношения? Он слишком молод, чтобы быть вашим сыном, да и смотрит на вас не как на мать. Кто вы ему? Вдруг мне следует обратить на вас внимание? Может, проверить, на каких основаниях вы вообще пребываете в этой стране? Парень что-то говорил о ночевке в камере. Вы сидели в тюрьме? Что я найду, если отправлю запрос? – От ее слов у меня на теле выступила холодная испарина. – И вообще, если там место преступления, то я, как представитель закона, не могу отвезти туда диванных детективов. Из-за таких, как вы, одни проблемы! Чего молчите? Отвечайте на вопрос! Что вы делаете с несовершеннолетним ребенком у черта на рогах?

– Ростик – сын моей лучшей подруги. – Я старалась придать уверенности голосу, но он предательски дрожал.

– Сколько ему лет? – Она смотрела на меня, прищурившись, ее правая рука инстинктивно потянулась к спрятанной под пиджаком кобуре. В моей голове сразу всплыло замечание Иры: здесь все не то, чем кажется, улыбки ничего не значат. – Его родители давали разрешение на то, чтобы он путешествовал с вами? – не унималась Вера.

– Ему семнадцать. Он имеет право путешествовать один. Его мама умерла. Ее убили. Это сделал Фрэнсис Харт. Но мне никто не верит. Нам нужно узнать правду о том, что случилось с Луизой, чтобы наказать его хотя бы за одно из преступлений.

– Что он вам сделал, этот Фрэнсис Харт? Переспал с вами и бросил? Знаете, я всю ночь рассматривала его фотографии в интернете и уже не уверена в том, что это он. Сходство есть, но только с фотографией из книги. На остальных он совсем другой.

– Вы думаете, он не виновен?

– Я думаю, что, в отличие от вас, не могу потратить день на погоню за призраками. Всего хорошего.

Когда я вернулась в коридор, Ростик уже не спал. Облокотившись на стойку, он перешептывался с девушкой-диспетчером, которая сменила на посту вчерашнюю бабулю. Ростик говорил ей что-то в самое ухо, а она хихикала. На мгновение я посмотрела на него ее глазами: зумерские шутки, кудри, кожанка из винтажного магазина и калифорнийский акцент. Но мне придется разрушить эту идиллию.

– Простите, вы, случайно, не знаете высокого мужчину, который ездит на синем пикапе? Явно местный. Ходит в рабочих ботинках – таких, с квадратными носами.

– Какая-то проблема? – озадаченно взглянула на меня диспетчер.

– Что вы! Просто вчера в дайнере он обронил двадцать долларов, я хочу отдать.

– Саша, ты такая честная. Скоро разоришься такими-то темпами! – Ростик укоризненно покачал головой.

– Это так мило с вашей стороны! – Диспетчер всплеснула руками. – Максу всегда нужны деньги, он занимается спасением бойцовых собак, выкупает их у организаторов нелегальных боев, лечит, когда находит раненых в пустыне. Такой светлый человек, мы все тут на него молимся. Вы можете передать деньги Вере, она ему отдаст.

– Ш-ш-шерифу? – решила уточнить я.

– Макс – ее старший брат.

– Она врет! – почти закричал Ростик, когда мы вышли из участка на улицу. – Она что-то скрывает, ты понимаешь?! Сначала этот собачий волонтер подкинул нам голову койота, потом что-то наговорил ей, и теперь она отказывается нам помогать!

– Тише, тише. Поехали отсюда.

На завтрак мы решили пойти в тот самый дайнер. Это было удобно – он стоял как раз на выезде из города. Ростик набросился на еду, словно волк; проглотив все за несколько мгновений, он сидел напротив меня и ерзал.

– Ростик, ради бога, прекрати дергаться и пялиться на меня. Меня уже мутит от твоего мельтешения. Подумать мне не даешь!

– Отлично, если тебя мутит, можно я доем твой пирог?

– Что это тебя так на хавчик пробило? Мне стоит переживать?

– Я же молодой растущий организм, чего ты хотела?

– Нам нужно выяснить, что еще происходило в ту ночь. Ведь кто-то же опрашивал свидетелей? Кто-то выполнил по показаниям Веры этот набросок? Кроме нее, кто-то еще видел Фрэнсиса там. Я просто не понимаю, где нам искать этих свидетелей.

– Кстати, об этом. Подвинься. Вот, смотри, можешь полистать. – Он протянул мне свой телефон: на экране были мутные фотографии каких-то распечаток.

– Что это?

– Помнишь, вчера мне, типа, в туалет приспичило? – Ростик показал пальцами в воздухе жирные кавычки.

– Я думала, ты сделал это, чтобы подпитать свой детский алкоголизм.

– Ха! Вот и нет. Листай! – Он триумфально улыбнулся. – Поблагодаришь меня, когда до тебя дойдет.

– Господи, это же… это же… – Я не могла поверить своим глазам.

Полицейский отчет, показания свидетелей…

– Это материалы из дела об исчезновении Луизы.

– И ты молчал? – Я пихнула его в бок.

– Ну, я не нашел в них ничего особенного, вот и решил тебя зря не волновать. Но раз ты считаешь, что в материалах может быть ключ к тому, с чего вдруг мадам шериф так понесло, то пожалуйста, читай. Тут всего ничего – страниц пятнадцать. За качество извиняй – снимал на бегу.

– Ты чертовски хитер для малолетнего спутника.

– Погоди, история пока не закончена, я еще могу тебя удивить. – Ростик лукаво и очаровательно улыбнулся, обнажив выступающие белые клыки. В этот момент он был так похож на Иру, что мне пришлось сделать над собой огромное усилие, чтобы не заплакать посреди этого чертового дайнера.

– Так, смотри, вот тут они пишут, что в изначальном списке свидетелей фигурировала официантка из дайнера, она тоже видела Луизу вместе с незнакомым мужчиной. Но ее показания почему-то не приобщены к делу. Или ты просто их не сфоткал?

– Я сфоткал все, что лежало в папке. Поэтому либо показания не взяли, либо их не приобщили к делу.

– И то, и другое о чем-то да говорит. Погоди, как звали ту официантку? Плохо видно, можешь разглядеть? – Силясь разобрать написанное, я прищурилась, но это не помогло.

– Конечно, бабуля, глаза совсем сдают? – Он язвительно хихикнул.

– Отправлю тебя домой за такое.

– Ее звали Мартой.

Одновременно, не сговариваясь, мы посмотрели на женщину в фартуке, которая приближалась к нам с кофейником. Ростик отодвинул от себя тарелку с недоеденным беконом. Я выпрямила спину, чтобы казаться выше. В этой череде тотальных провалов, в которую превратилось наше расследование, нам должно было повезти хоть с чем-то. И бог тру-крайм-подкастеров услышал наши молитвы. На блестящем желтом бейдже, приколотом к впалой груди официантки, мы прочли имя «Марта».

После короткого разговора с ней и потраченных двадцати баксов из фонда Ростика (он копил на новую «Плейстейшн») мы узнали, что Вера действительно мутила воду. Марта давала показания старому шерифу Такеру после исчезновения Лу. Она рассказала, что видела, как Лу уходит с Фрэнки и еще одним парнем. Она не разглядела его лица, было совсем темно, но запомнила смех Луизы.

Когда она закончила рассказ, перед моими глазами стали расползаться концентрические круги, я почувствовала, что задыхаюсь. Я впилась пальцами в плечо Ростика, и он, извинившись перед Мартой, вывел меня на улицу. Я вдохнула полной грудью. Воздух пустыни, горький и колючий, обжег мое горло, но я дышала до тех пор, пока он не заполнил меня целиком.

Когда мы вернулись, чтобы оплатить счет, я дотронулась до локтя Марты – она сгребала грязные тарелки с нашего столика – и спросила, знает ли она Макса. Марта скривилась, и я вдруг вспомнила: Вера говорила, что они учились с Максом в одном классе. Видимо, дело не только в этом, но Марта предпочла не посвящать меня в детали своей с ним истории.

Вместо этого она, склонившись к моему уху, прошептала:

– Ему нравятся маленькие девочки.

Мы с Ростиком переглянулись.

– Не совсем дети, но старшеклассницы. Все началось с Лу. Он бегал за ней в школе, говорят, она лишила его невинности, а потом посмеялась над ним. Это не прошло для него даром. С тех пор он вечно подбирает на дорогах каких-то брошенок и наркоманок и выхаживает их на своей ферме с питбулями.

Последнее, о чем я ее попросила перед тем, как мы ушли, – это показать мне на карте ту самую ферму.

Оставив щедрые чаевые, мы вышли из кафе.

– Ну что, все складывается! – радостно воскликнула я, забравшись в машину. – Вера упоминала, что ее старший брат Макс часто пропадал, иногда по нескольку недель подряд. Что, если тем дьяволом, которого Фрэнсис встретил на перекрестке двух дорог, на заправке по пути из Тусона в Калифорнию, был не какой-то выдуманный абстрактный темный попутчик, не его злой двойник, а Макс?

– Я думаю, все как раз наоборот, – рассуждал Ростик. – Не Фрэнсис повстречал дьявола, а Макс. И затем твой бойфренд, извратив все, написал историю, увиденную как бы его глазами. Как он, глупый мальчик из провинции, смотрел на этого дьявола, потакал ему, когда тот соблазнил любовь всей его жизни, переспал с ней, а потом заставил Макса ее убить.

– Господи, кто же он такой тогда, этот Фрэнсис?

– Из нас двоих ты должна это понимать намного лучше. Хотя бы потому, что видела его голым.

Последнее, что мне требовалось в тот момент, – вспоминать о тех днях, о Фрэнсисе, о том, каково его тело на вид и на вкус, об ощущениях от его прикосновений. Я старалась не думать об этом, постоянно отгоняла воспоминания, но глупые шутки Ростика без конца возвращали меня к ним. Особенно трудно оказалось не вспоминать о нем, несясь по пыльному шоссе в сердце Аризоны.

– Какое отношение это имеет к делу? – возмутилась я.

– Саша, наш поворот!

Но на обочине, куда он показал, никаких указаний на поворот я не увидела.

– Ты уверен?

– Да, смотри, точка вот здесь! – Он ткнул пальцем в карту.

Я притормозила и взяла атлас из его рук.

– Я вижу точку, но разве это можно назвать дорогой? Хотя тут следы от покрышек, кто-то недавно проезжал…

– Только аккуратнее веди. Вообще не понимаю, почему из нас двоих ты все время за рулем.

Я предпочла проигнорировать его комментарий.

– Получается, поэтому Фрэнки и изменил маршрут, поэтому он остановился именно в том дайнере. И когда увидел двух девочек, позвал с собой одну, а не вторую, не ту, что готова была отправиться с ним в первую же минуту. Они приехали специально за Луизой. Макс рассказал о ней Фрэнсису, наверняка они напились вместе и он выболтал, что влюблен в нее, а она над ним смеется. И тогда Фрэнки пообещал ему ее. Только вот в обмен на что?

– В обмен на место, с которого он сможет увидеть комету так, как ни с какого другого на свете, – посреди пустыни, в кромешной тьме. Господи, вас, людей из аналогового мира, прикалывают такие странные вещи!

– Не обобщай! Я родилась в начале девяностых.

– Что это там впереди? – Он указал на мерцающие переливы вдали. Равнина стала зыбкой, и над ней будто висела дымка.

– Какое-то озеро, его нет на карте. – Ростик взглянул в телефон.

– Это фата-моргана. Мираж. Оптическое явление, когда…

– Просто езжай по следам этих покрышек, думаю, они приведут нас к цели.

Вскоре вдалеке показалась линия бурых холмов, а перед ней возник высокий забор, сбитый из кусков кровельного железа и деревянных паллет. На его верхней кромке блестели в лучах солнца ржавые шипы колючей проволоки. Косые пляшущие буквы на стене кричали нам: «Иисус прощает». Надпись чуть ниже гласила: «Осторожно, злые собаки». А под ней был выставлен знак, предупреждающий, что владелец этой фермы имеет лицензию на оружие и может стрелять в каждого, кто пересечет границу его частной собственности. Рядом с этой информацией стоял темно-синий пикап с оранжевой эмблемой на двери. Только сейчас я сумела различить, что на ней изображено: голова собаки. Под эмблемой я увидела подпись: «Ферма добрых дел» и номер телефона. Ростик явно хотел что-то сказать, но слова, очевидно, застряли у него в горле. Если ответ на наши вопросы лежал по другую сторону забора, то это означало только одно, и мы оба это понимали.

Я развернулась. Макс уже дал нам понять, на что он способен. Приезжать сюда было ошибкой. Через открытые окна машины несся лай собак, скрежет и лязг металла – животные бились в ограду лбами и лапами, услышав гул мотора старенького «Форда».

Мы доехали почти до самой трассы, когда Ростик попросил меня остановиться. У него возникла идея. И, судя по блеску в глазах – такому же безумному, какой я видела в ночь пожара, – он не желал слушать мои аргументы.

Ростик дотронулся до моего плеча.

– Притормози.

– Ростик, что бы ты ни задумал, давай сначала обсудим…

Но он не слушал меня. Взяв мой телефон, он набирал какой-то номер.

– Не время сейчас выяснять отношения с Гамлетом.

– Тс-с-с… – Он прижал свой палец к моим губам. – Алло? Алло, очень плохо слышно! Здравствуйте! Это организация по спасению собак?

Из трубки слышался мужской голос, но слов было не разобрать.

– Погодите, я понимаю, понимаю, вы никого не берете, мест нет. Но я реально не знаю, куда обратиться! Мы туристы из Лос-Анджелеса, ехали в национальный парк в кемпинг, но тут наткнулись на что-то странное. В песке следы крови и ботинок, кругом отпечатки шин. Две собаки – кажется, это питбули. Один мертв, другой истекает кровью, но дышит. Мне кажется, у него прокушен язык… Да-да, я звонил в ветеринарную службу, но они сказали, что усыпят его и единственный шанс – обратиться к вам. Да… Да… они дали ваш номер.

Мужской голос продолжал говорить на другом конце линии.

– Спасибо. Спасибо, да. Я скину вам точку на карте, на этот номер…

Ростик нажал на отбой и взглянул на меня. Я уже начала привыкать к этому сиянию его глаз.

– А теперь развернись и езжай обратно.

– К ферме?

– Нет, надо проехать мимо и ждать.

Я последовала его инструкциям. Эта уверенность в его голосе… Он так напоминал в этот момент свою мать, что я по привычке не стала возражать и просто повиновалась его воле. Ждать пришлось недолго. Вскоре вдалеке поднялось облако пыли, двигающееся к шоссе, а через минуту на дорогу вырулил и тут же начал удаляться от нас на огромной скорости синий пикап.

– И куда ты его отправил? – Я взглянула на Ростика с улыбкой заговорщика.

– За тридцать миль отсюда.

– Пока туда, пока обратно… – прикинула я в уме. – Пока поймет, что ты ему наврал, и начнет тебе звонить и угрожать…

– У нас есть час. Не будем терять время.

Объехав ферму сзади – так, чтобы «Форд» не было видно с дороги, – я заглушила двигатель и поставила машину на ручник. Ростик, все еще сияя глазами, потер руки от нетерпения.

– Что ты опять задумал?

– Мы пойдем внутрь.

– С ума сошел? Там куча питбулей, натасканных на убийство.

– На убийство других питбулей.

– Звучит не слишком-то обнадеживающе.

– Просто ты не разбираешься в собаках, – бросил он и выскочил из машины.

Я последовала за ним. От поднявшегося из-под колес песка глаза заслезились.

– Зато ты, видимо, разбираешься. Назови хоть одну причину, почему мне не стоит позвонить твоему отцу прямо сейчас и сдать тебя ему с потрохами?

– Он мне не отец.

– Это ты уже упоминал.

Ростик прижал палец к губам и указал на калитку с дальней стороны забора. Я посмотрела на него с недоумением – неужели он решил просто так взять, потянуть за ручку и войти? Однако именно это он и собирался сделать. Правда, попросил меня просунуть руку в узкую щель между прутьями сетки и открыть ржавую задвижку.

Калитка медленно отворилась. Я ожидала, что вот-вот поднимется лай, но было совершенно тихо. Ростик осторожно переступил порог. Я прижала телефон к уху – мы решили быть на связи, как тогда, в доме на краю обрыва.

– Ну что там?

– Никого.

– Что ты видишь?

– Пустые клетки, много пустых клеток. Кажется, я слышу скулеж, но никого не вижу. Может, он закрыл их всех в сарае, уезжая?

– Может. Что еще?

– Трейлер… кучи собачьего дерьма… блин, Саша, ты хочешь, чтобы я вел репортаж?

– Да нет. Просто…

Внезапно разговор оборвался. Я попыталась убедить себя, что дело в типичных для этих мест проблемах со связью, но не смогла. Я отвечала за Ростика. Перед Ирой. И если с ним что-то случится, то это будет моя вина…

Внутри все было именно так, как описывал Ростик. К забору примыкал навес, под ним находилась дюжина клеток, а рядом – огороженный вольер. В песке валялись пожеванная кость и несколько теннисных мячиков. Пока я осматривалась, Ростик взялся за ручку двери трейлера. Я поспешила к нему. Позади, из сарая, слышались звуки, я старалась не думать о запертых там собаках, которые, кажется, почуяли нас.

– Черт, тут заперто, – прошипел он.

– Смотри, окно открыто. – Я указала пальцем на форточку.

– Давай я тебя подсажу.

– Погоди, вдруг он сейчас вернется?

Ростик взглянул на часы.

– У нас осталось минут сорок.

– Откуда такая уверенность?

– Он еще не звонил, значит, не добрался до места.

Вздохнув, я позволила ему приподнять меня над землей так, чтобы я смогла ухватиться за оконную раму и подтянуться на руках.

Признаюсь, я до сих пор не понимаю, чего мы с Ростиком планировали найти в этом трейлере. Дневники Макса, в которых он описывал убийство Луизы? Книгу Фрэнсиса? Фотографии? Снафф-видео о том, что произошло в мотеле «Фламинго» в ночь кометы?

Нас встретила чисто прибранная комната, по-армейски ровно заправленная постель под окном, кухня с вереницей блестящих лопаток и ложек, аккуратно развешанных над двухконфорочной электроплиткой. Ноутбук. Пароль к нему мы не сумели подобрать, хотя и перебрали все пришедшие в голову комбинации. Но в глубине узкого шкафа с одеждой, за вешалками с брюками и рубашками, я обнаружила коробку из толстого картона. Она была тяжелой, внутри что-то брякнуло. Я вытащила ее на свет и села на старый, но чистый ковер на полу. Под крышкой оказалась россыпь «полароидов».

Знаком я поманила Ростика к себе. Вдвоем мы склонились над находкой. Тут завибрировал мой телефон.

– Это он? – прошептала я одними губами.

Ростик кивнул и принял звонок.

– Алло, вы где? – прокричал он. – Я вас не вижу. Нет, не может быть. Точка выставлена правильно. Я стою прямо на ней. Хорошо… погодите, я проверю. Минуту. Вот. Да, вы правы, ошибся. Вот правильная. Мы вас очень ждем.

Он нажал на отбой. Я тем временем продолжила копаться в вещах.

– Смотри, тут фотографии. Почему на них только собаки? Еще какие-то цепи… что это?

Ростик пожал плечами. Его лицо выглядело испуганным.

– Черт, я, кажется, поняла. – Я хлопнула себя ладонью по лбу. – Это ошейники, удавки, которые он срезал с тех, кого спас. Вот, смотри, тут подпись под каждым фото: «Нортон, 2018», «Барон, 2017». Он фотографирует спасенных собак… Это называется «аннулирование».

– Ты о чем?

Я обвела рукой помещение.

– Есть такой термин в психологии – аннулирование. Когда человек испытывает сильное чувство вины за какой-то поступок или событие в своем прошлом и начинает делать вещи, которые как бы волшебным образом заглаживают тот самый грех. Я читала, что крайние проявления добродетели очень часто связаны именно с виной. У меня подруга была в Питере, спасавшая котов. Она винила себя за то, что свалила заботу о сыне с генетическим заболеванием на свою мать. Она не могла вылечить его – это было невозможно и причиняло слишком много боли. Но зато помогала котам – вызволяла замурованных из подвалов, оплачивала стерилизацию. Так она спасала себя от боли и вины.

– Типа того, чем занимаемся сейчас мы?

Он молча смотрел на меня. А я – на него. И ни один из нас не заметил, как позади медленно открылась дверь. Я повернулась на звук взведенного курка и тут же подняла руки.

Передо мной стояла девушка в рваных джинсовых шортах и футболке с эмблемой фермы. В руках она держала обрез. На ее шее на тоненькой веревочке висел кусочек черного обсидиана, «слеза апачей» – как называли этот камень колонисты. Кулон, принадлежавший Луизе. Он был на ней той ночью, когда ее видели в последний раз.