Леонар смотрит на меня. Мама смотрит на меня. Камилла смотрит на меня.

Я стою неподвижно. И уже не улыбаюсь.

Каждый раз, как мне покажется, будто я сделала шаг вперед, жизнь снова меня испытывает и заставляет отступить. Люси, ты готова? В самом деле? Люси, ты проработала горе? Жизнь продолжается, Люси.

Она идет вперед.

И ты иди вперед.

Я иду, но иду к двери.

– Может, кому-нибудь пойти следом за ней, а то как бы она не пошла проверять, теплая ли вода, – всполошился Леонар.

– Думаю, ей просто надо немного пройтись. Она вернется, когда будет готова, – отвечает мама.

– Она намного сильнее, чем мы думаем… – прибавляет Камилла, и это последние слова, которые я слышу перед тем, как захлопнуть дверь.

Возвращаюсь, когда уже совсем стемнело, понятия не имею, сколько времени я ходила. Все тело так ноет, что я даже не чувствую ни пронизывающего холода, ни ледяного дождя, от которого коченеют лицо и руки. На самом деле я уже вообще ничего не чувствую. А мне хотелось бы, чтобы физическая боль заставила меня забыть о душевной, хотелось бы, чтобы она на нее навалилась и одолела, как Давид Голиафа, чтобы она ее парализовала. Я давно не боюсь телесных ран. Мозг выдает куда больше кошмаров.

Все, чего мне хочется, – утопить свои эмоции в пене этих волн, которые яростно ударяются в мол и разбиваются о бетон.

Я чувствую себя лужей. Я и есть лужа.

Во всяком случае, прямо сейчас перед входом в «Малуиньер» у меня под ногами растекается лужица ледяной воды, она растет и расширяется, пока я стою у двери, дав себе пару минут отдышаться перед тем, как присоединиться к остальным. Они, должно быть, изводятся от ожидания.

Я не ошиблась – войдя в гостиную, застаю там маму, Леонара и Камиллу. Плюхаюсь на диван, с волос у меня течет вода.

– Мне надо выпить.

Леонар как раз потягивает выдержанный виски, он щедро наливает того же и мне. Первую порцию я выпиваю залпом, виски обжигает мне горло, и я морщусь. Вторая тоже обжигает, но я уже не морщусь. Ставлю стакан, поднимаю глаза на друзей и заявляю:

– Завтра пойду в больницу навестить Амандину.

Я выгляжу очень уверенной в себе, но чувствую себя торфяным болотом, зыбким, вязким и ненадежным. Все, похоже, считают, что мысль отличная, я вижу это по маминой улыбке и по выражению лица Леонара. Я-то сама не так в этом уверена. Смогла убедить себя только в том, что это хороший поступок. Уже не так плохо.

– Можно мне с тобой? – тихо спрашивает Камилла. – В общем… чтобы быть рядом, понимаешь…

– Конечно. Честно говоря, не представляю, как это на меня подействует.

– В крайнем случае, если она начнет вопить и впадет в истерику, мы позвоним в клинику, где лежит Вивианна. А если и ее туда положат, будем тайком приносить ей под свитером выпивку.

– Леонар, это совсем не смешно, – одергивает его возмущенная мама.

Мне удается улыбнуться, но чем дальше, тем больше я тревожусь при мысли о том, что увижу свою подругу, а главное – ее малыша.

В постели я без конца ворочаюсь с боку на бок и вздыхаю. Мне жарко. Потом становится холодно. Виню во всем одеяло, и оно получает по заслугам, попинав его ногами, чтобы сбросить с себя… снова подтягиваю к себе и накрываюсь.

Не могу уснуть. В два часа ночи встаю и спускаюсь в гостиную. Старые ступеньки скрипят у меня под ногами, шепотом ругаюсь, потому что не хочу разбудить (а значит – встревожить) маму. Не включая свет, иду на цыпочках, вытянув руку и скользя пальцами по перилам, будто какой-то странный зомби. Но, добравшись до гостиной, я замечаю, что она мягко освещена лампой.

– Вы похожи на палочника.

Вздрагиваю, горло перехватывает от страха. Оборачиваюсь и вижу Леонара в халате, с банкой энергетика в руке – должно быть, возвращается из кухни.

– Вам делать больше нечего, кроме как пугать бедных людей посреди ночи?

– Да не то чтобы… И вы не бедная.

– Все зависит от того, что понимать под словом «бедный». Бурдье считает – мы все рождаемся с социальным, культурным, символическим и экономическим капиталом. Если говорить о двух первых, я очень богата. Но вот насчет последнего…

– Вы так уверены в двух первых? Все ваши друзья в этом доме, про чайку даже не говорю, что же касается вашего культурного капитала… Хочу вам напомнить, что вы читаете Леви!

Бросаю на него свирепый взгляд.

– Оставьте этот ваш снисходительный тон. И не смотрите на меня так, кажется, я могу прочесть ваши мысли. Вы снова задаетесь вопросом, почему мне нравится читать Леви, Гримальди и Валонь? Эти авторы способны заставить меня смеяться и плакать, они позволяют мне забыть о моих печальных буднях, они дарят мне надежду, напоминая о том, что часто самым лучшим в жизни остаются социальные связи и человеческий контакт…

Мы устраиваемся на диване в гостиной, я вздыхаю, потому что немного утомилась, и ворчу:

– Вот вам всегда есть что сказать. Вы даже про Бурдье знаете все?

– Не сказал бы «все», однако нахожу очень интересной его мысль о характерном поведении социальной группы и «структурированных структурирующих структурах». Но думаю, вам не социологические теории не дают спать по ночам. Вас ведь тревожит завтрашнее посещение Амандины, правда?

– Вы начинаете слишком хорошо меня знать. Мне явно следует расширить свой социальный капитал.

Коко, до сих пор внимательно меня слушавшая, коротко вскрикивает. Похоже, эта чайка все больше сближается с моим старым ворчуном, и мне это подозрительно. Не хватало только ей подпасть под влияние Леонара!

– А вы? Вы-то почему бодрствуете посреди ночи?

Леонар, будто внезапно осознав, что занимался каким-то важным делом, начинает с почти испуганным видом собирать разложенные перед ним на низком столике бумаги.

– Я записывал кое-какие мелочи, которые нельзя забыть.

Странно – мне показалось, будто на одном листке я заметила собственное имя. Щурюсь, но больше ничего мне прочитать не удается, Леонар собрал свои записи с проворством гепарда, который охотится на бородавочника. И это удивительно, потому что в обычное время я скорее отвела бы ему роль бородавочника.

Хитрый как лис (от животного мира саванны я перешла к лесным зверям), он ловко переводит разговор на другое:

– Что же вас так пугает?

– Больничная обстановка. Белые халаты. Врачи, которые бегают повсюду. И даже когда они спокойны, всегда ждешь катастрофы. Меня даже еда тамошняя пугает, чего там! От яблочного пюре я могу впасть в панику!

– Это еще не все?

– А если я не выдержу вида младенца?

– И что же произойдет в самом худшем случае?

– Не знаю. Вдруг я его украду или уроню?

– Вы боитесь сорваться при виде новорожденного. Но это естественно и вполне понятно. Амандина не станет придавать слишком большое значение нескольким слезинкам.

– Но я не хочу грустить, когда для нее настал такой волшебный и прекрасный момент. Не хочу выглядеть эгоисткой, не хочу думать о своем горе… снова… только не в эту минуту. Можете себе это представить? Я, вся в слезах, завистливо показываю пальцем на ее малыша?

– Люси, мы с вами знаем, что вы этого не сделаете. То, что вы, преодолев вашу боль и ваше горе, их навестите – прекрасное доказательство дружбы. И поверьте, она сумеет должным образом это оценить.

– Не знаю… а вдруг Амандина сможет прочитать мои мысли? Вдруг поймет, как сильно я ей завидую?

– Люси! – сурово произносит он.

Я поднимаю глаза к небу и приподнимаю брови:

– Остерегайтесь, Леонар, вы сказали это в точности как моя мама! Та же манера произносить мое имя, та же интонация – думаю, вы слишком много времени проводите вместе. Вам надо расширить свой социальный капитал за пределы семьи Шевалье.

Что-то пробурчав себе под нос, он потуже затягивает пояс халата и обращается к чайке:

– Пойдем, цыпонька, пора спать и забыть про все социальные связи. «Ад – это другие», как сказал Сартр. Постарайтесь уснуть, дорогая Люси. С каждым днем на полотне вашей жизни будет появляться все больше красок. А я буду совершенно счастлив присутствовать при создании и развитии этого нового произведения искусства.

– Спокойной ночи, Леонар.

Он идет к себе, хромая чуть сильнее обычного, ссутулившись, с трудом переставляя ноги, за ним, весело повизгивая, вприпрыжку следует Коко. Такое впечатление, что Леонар стал меньше ростом, и он кажется более хрупким, как будто старость и усталость отвоевали еще несколько метров берега его жизни. У меня слезы наворачиваются от волнения, когда я смотрю, как мой милый ворчливый дедуля растворяется в полумраке. Это мой новый дедушка, и он у меня на глазах медленно уходит, исчезает.

Надо же – уже утро! Я зарылась головой в диванные подушки, нога торчит наружу, рука свесилась к полу, вдоль подбородка тянется ниточка слюны. Рывком приподнимаюсь, с отвращением вытираю рот, пока никто ее не заметил и не решил, что я в самом деле безнадежна, потом наконец додумываюсь поднять голову. И вижу, что они, все трое, стоят в ряд передо мной, разглядывая мои взлохмаченные волосы. Должно быть, я представляю собой жалкое зрелище.

– Хорошо спалось? – с легкой улыбкой спрашивает Леонар.

Вижу, что мама как бы невзначай тычет его в бок локтем, но в конце концов решает подлить масла в огонь и, соединив слово с делом, сообщает, указывая на мою щеку:

– У тебя там подушка отпечаталась. В виде, – она наклоняет голову, – большой буквы «игрек».

– И еще слюнка течет по…

– Леонар! Она хоть немного поспала, уже хорошо! – улыбаясь мне, говорит Камилла. – Но все же надо заняться делом, если мы хотим принести Амандине чего-нибудь вкусненького.

– Сейчас, только умоюсь, сотру эту слюнку, уберу след в виде…

– Игрека! – хором заканчивают старички, пристально глядя на мою щеку.

– Спасибо, мама. Спасибо, Леонар. Я быстро, Камилла, скоро приду тебе помогать.

Когда я снова спускаюсь, у Камиллы готовка в самом разгаре – лимонные эклеры и «Париж-Брест», судя по тому, что в духовке подрастает кольцо из заварного теста. Вся кухня благоухает растопленным маслом, пралине, лимоном и сахаром, чистое наслаждение. Убедившись, что Камилла повернулась ко мне спиной, тянусь к кастрюле с легким, воздушным лимонным кремом, мой палец уже там – и тут раздается голос, от которого я вздрагиваю.

– Не трогай! Если хочешь принести пользу, протыкай эклеры, которые лежат на столе, чтобы я могла их начинить.

– Но как это тебе удается? У тебя глаза на затылке? Ты на самом деле не девушка, ты… мутант!

– У меня всего два глаза, и я не мутант. Просто я тебя знаю, только и всего!

Неохотно вытаскиваю палец из кастрюли и иду к столу, прихватив с собой нож и намереваясь взяться за работу. И тут я замечаю миску с кремом для торта. Бросаю взгляд на Камиллу, которая стоит у плиты. Вдруг мне повезет, и я смогу…

– И мой крем пралине тоже не трогай!

– Да я ничего такого не делала!

– Не делала, но собиралась, а я не хочу, чтобы ты испортила мои шедевры.

Для порядка ворчу, но берусь за дело, стараясь забыть о том, что через несколько часов мне предстоит встретиться с тем, чего я больше всего боюсь.

Мы входим в больницу Сен-Мало и направляемся к лифтам, чтобы подняться в родильное отделение. Сердце у меня отчаянно колотится, и я стараюсь обуздать панику, завладевшую мной, как только мы вошли. Дыши, Люси. Дыши. Несмотря на мои старания, воспоминания выходят на поверхность. Мгновенно сменяя друг друга. Запахи, напомнившие мне день, когда я пришла в больницу рожать Колин. Этот страх перед неизвестностью, тревога будущих матерей, которых раздирают нетерпение – поскорее бы увидеть своего малыша, – и ужас (как он пройдет «там»?) Еще немного – и я почувствую схватки, которые терзали меня часами.

Мой живот их не забыл, он сжимается от болезненных воспоминаний, кладу на него руку и почти удивляюсь тому, что он плоский, все такой же пустой.

Я снова оказываюсь в сегодняшнем дне. Стою перед дверью.

– Входим? Ты готова?

Голос Камиллы вернул меня к действительности, и я уставилась на нее, как на привидение. Явно заметив, что мне страшно, она берет меня за руку, крепко сжимает, но не торопит, ждет. Я глубоко вздыхаю и, решившись, толкаю дверь, стараясь, как могу, скрывать, что пальцы у меня дрожат.

Амандина в ночной рубашке со звездочками склонилась над колыбелькой, стоящей справа от нее, она полностью поглощена созерцанием своего новорожденного ребенка. Я была на ее месте. Меня точно так же это завораживало. Я не могла насмотреться, и не верила своим глазам, и была преисполнена гордости от осознания, что этого ребенка «мы сами сделали». Услышав, что дверь отворилась, Амандина поворачивается к нам. Несколько секунд смотрит широко раскрытыми глазами, будто сомневаясь, что на самом деле видит меня, потом начинает плакать. Всхлипывая, она вытирает щеки и шепчет, жестами показывая мне, чтобы я подошла ближе.

– Боже мой! Простите, это все гормоны! Не могу удержаться, но… я так счастлива, что вижу тебя, Люси, и?..

– Знакомься, это Камилла! Она живет вместе с нами.

И больше не сдерживая себя, я бросаюсь в ее распахнутые навстречу мне объятия и прижимаю Амандину к своей груди. Мне не хочется ее отпускать, и, окруженная теплом ее рук, я чувствую, как прорывает плотину, слова льются потоком:

– Знала бы ты, как я за тебя рада и как по тебе скучала.

– Спасибо. Спасибо, что пришла. Ты себе и представить не можешь, как это меня трогает.

Мы наконец размыкаем объятия, утираем слезы и смотрим друг на дружку, одновременно плача и улыбаясь, а потом наши взгляды устремляются к крохотному существу, которое просыпается в своей колыбельке и двигает ручками. Амандина берет младенца со всей нежностью, на какую способны матери, прижимает к сердцу и шепчет:

– Ку-ку, любовь моя. Люси и Камилла, знакомьтесь, это Ева.

– Здравствуй, Ева. Какая ты красавица!

Ее опущенные, почти прозрачные веки, маленькие, тоненькие пальчики, носик, розовые губки – все в ней невероятно совершенно. И когда я вижу их вместе, то снова начинаю плакать, но уже по-другому. Я так радуюсь за Амандину, и ребенок на руках у матери – это безумно трогательно, а еще больше меня волнует взгляд, которым Амандина смотрит на дочь.

Этот взгляд меняет всю жизнь. Этот взгляд навсегда соединяет двоих. Этот полный доверия взгляд.

«Я всегда буду рядом с тобой» – вот что говорит этот взгляд.

Не стану утверждать, что мне не больно, я бы соврала, сказав это. Но, несмотря ни на что, я могу радоваться за подругу и любить ее. Амандина с трудом отрывает взгляд от дочери, смотрит на меня.

– Хочешь подержать ее на руках?

И тут меня накрывает, будто холодным душем окатывает. Перехватывает горло, я невольно делаю шаг назад. Мое тело явно говорит за меня. Я не могу, мне страшно, я боюсь. Боюсь призраков и воспоминаний. Боюсь этих слишком быстро забытых ощущений, этих рефлексов, которые могли бы вернуться, этого материнского порыва, который может растерзать мне нутро.

Хуже того. Душу.

Амандина, конечно, замечает мое смятение.

– Прости, прости меня, это было бестактно с моей стороны.

– Нет, это ты меня прости. Я… я пока не могу.

Камилла, стараясь отвлечь нас от этой темы, достает коробки, в которые мы уложили эклеры и «Париж-Брест», предлагает Амандине.

– Мы подумали, что вам обязательно надо восстановить силы после родов, и принесли немного выпечки.

Амандина, которая любит поесть, не заставляет себя упрашивать, хватает эклер и сует в рот.

– Вы такие лапочки! Я умираю с голоду, а они тут не сказать чтобы очень вкусно готовили. Только не говорите им этого, я не перестаю их нахваливать, чтобы они давали мне добавку.

Теперь она берет кусок торта и, жмурясь от наслаждения, пробует.

– Невероятно вкусно! Я знаю наизусть всю выпечку моего мужа, и это не из моей лавки. Где вы их купили?

– На самом деле это Камилла испекла их дома. Она собирается вскоре начать учиться на кондитера.

– Правда? Это замечательно!

– А ты-то как? Как ты себя чувствуешь? Расскажи нам, как все прошло.

Амандина осунулась, под глазами у нее круги, но она с юмором рассказывает нам, как запаниковал ее муж, когда у нее отошли воды, и про чемоданчик, в котором не оказалось трусов, и про то, как будущий отец по дороге в родильное отделение из-за стресса путал право и лево, а в приемном покое не мог вспомнить, как зовут жену, и про долгие болезненные схватки, и про роды, и про эпидуральную анестезию, «надо все же вести себя разумно», и про встречу с Евой, про восторг и невозможность поверить, и про то, что кажется, будто к ребенку забыли приложить инструкцию (или она еще хуже, чем от икеевской мебели), и про первое непростое кормление…

Я улыбаюсь и чувствую, как по щекам у меня текут слезы, пока она подробно делится с нами всем, через что прошла, – я испытала то же самое. Я помню все: и эти американские горки эмоций, на которых ты оказываешься, нетерпение, когда начинаешь подниматься, и ужас, когда несешься вниз, боясь сорваться в пустоту. Радость и страх, смех и слезы, инстинкт волчицы и чувство, что никогда с этим не справишься, умиротворение, предельная усталость, впечатление, что делаешь все не так, в каждый час вмещается тысяча эмоций, каждую минуту проживаешь так ярко.

Я помню.

Домой возвращаюсь совершенно измученная. Голова не работает, тело не отзывается, мне пока не хочется говорить, объяснять другим, что я это пережила, что мне хорошо, во всяком случае, не слишком плохо. И я просто улыбаюсь им, чтобы их успокоить, а они кивают. Близкие все поняли. И гордятся мной.

Я люблю их.

Но на сегодня с меня хватит, и я ухожу в свою комнату. А там на кровати, на покрывале, лежит открытка, наверное, пришла с дневной почтой, и мама принесла ее сюда. Парижская открытка с изображением кафе на Монмартре, это один из моих любимых кварталов.

Я только хотел, чтобы ты знала, что я всегда буду рядом.

Он не знает, через какие испытания мне сегодня довелось пройти и как вовремя я получила от него весточку. Муж часто повторял, что «случайностей не существует». Я забираюсь под одеяло с этими словами Лионеля. Единственный, с кем я сейчас жажду встречи, это Морфей. Может быть, если немного повезет, мне приснится Колин?

Леонар с Камиллой везде развесили бумажные гирлянды, мама нахлобучила нам на головы разноцветные колпачки (видели бы вы лицо дедули-ворчуна – он пытался сопротивляться, но Камилла пригрозила, что не будет его кормить, если он откажется надеть колпачок) и приготовила ее комнату, а я накрыла на стол и занялась коктейлями, для Вивианны – безалкогольный… с ее лекарствами надо быть осторожной.

Сегодня мы празднуем возвращение домой нашей обожаемой книжницы! Симон должен привезти ее к пяти часам вечера, и признаться, что мы ждем, сгорая от нетерпения, было бы слабеньким эвфемизмом.

Сидящий на диване Леонар, улучив минутку, когда Камилла уходит проверить свою стряпню, а значит, его не отругают, тайком отхлебывает «Ред Булл».

– Который час?

Жуя испеченное Камиллой песочное печенье, я в последний раз обмахиваю тряпкой полки в гостиной – не слишком старательно, чтобы Вивианна, как только ей этого захочется, смогла приняться за уборку. Так что я оставляю то здесь, то там клочья пыли.

– Всего лишь начало третьего, вы еще успеете… ну, не знаю, прогуляться, расставить книги, хотя бы разок подняться и спуститься по лестнице.

Он искоса на меня поглядывает.

– Вы все так же смешно шутите.

Делает еще один глоток энергетика и показывает на мое печенье.

– А вы знаете, что избыток сахара может повредить мозгу? Это хуже героина. Вам надо бы перестать съедать все печенье, которое печет Камилла.

– А вы знали, что избыток таурина может привести к недержанию? Энергетики опасны! Так что я заранее попрошу маму купить вам подгузники.

Он морщится, словно пытаясь понять, всерьез ли я говорю, и ерзает на диване – и тут я не могу удержаться и не спросить:

– Что, они такие неудобные?

Он смотрит на меня, поднимает брови, как будто не понял, потом округляет глаза – и я прыскаю со смеху, а в следующую секунду мне в лицо летит подушка.

Надо признать очевидное: для старика он все еще метко целится.

Без четверти пять мы все толпимся за дверью и выглядываем наружу всякий раз, как заслышим какой-нибудь шум. Шиши носится взад и вперед, Коко – а она довольно увесистая – прыгает у нас по плечам, мама мурлычет игривые песенки, Леонар переминается с ноги на ногу, как будто ему приспичило (так и хочется снова напомнить ему о подгузниках), а Камилла так скручивает рукав своего пуловера, словно хочет испечь из него плетенку. Я-то совершенно спокойна.

Просто в пятый раз иду в туалет. И как раз когда я мою руки, наконец раздается звонок. Я успеваю вовремя, чтобы увидеть, как мои друзья притворяются, будто ходят (на самом деле маршируют на месте) только для того, чтобы были слышны их шаги, и Вивианна с Симоном не догадались бы, что вся компания ждала прямо за дверью, в темноте.

Они только что зажгли свет, и я умираю со смеху.

В следующую минуту начинается веселая неразбериха – лай, писк, поцелуи, «добро пожаловать домой». Вивианна скрывается за руками и лицами, она сияет, совершенно счастливая оттого, что снова здесь, среди нас.

– Как я рада вас видеть!

– Пойдем, Вивианна. – Я, в свою очередь, ее обнимаю. – Выпьем, и ты расскажешь нам свои последние приключения там.

Подруга восторженно хлопает в ладоши, я тяну ее за руку, а она уже вытаскивает из кармана свои розовые перчатки, а из-под пальто – метелку. Мы идем в гостиную, и я на ходу тихонько спрашиваю у Симона:

– А с ее маниакальными пристрастиями ничего нельзя сделать?

– Пока что мы сосредоточились в основном на нездоровых мыслях и на стремлении мыть санитаров жавелевой водой, но через несколько недель и этим займемся…

Он говорит самым обыденным тоном, а я стараюсь отогнать встающую перед глазами картину: Вивианна гонится за санитарами с губкой, пропитанной едким раствором.

Чуть позже, воспользовавшись тем, что мы все собрались в кухне, кроме Камиллы и Вивианны, которые обсуждают в гостиной запах моющих средств, изготовленных девушкой, Симон говорит:

– Ей с вами хорошо, и это приятно видеть. Но знаете, для терапии очень важно, чтобы Вивианна оставалась активной, чтобы у нее были планы, занятия, чтобы она не попала снова в воронку депрессии. Ее равновесие пока остается хрупким, и даже если я буду по-прежнему приходить к ней раз в неделю, хорошо бы, чтобы ей было ради чего по утрам вставать с постели. Я имею в виду… что-то, кроме уборки, разумеется. Есть ли у вас какие-то соображения насчет того, чем она могла бы заниматься?

– Выгуливать старичка и присматривать за ним – это подойдет?

Леонар стукает меня по икре своей тростью, и я стараюсь на него не смотреть, чтобы не расхохотаться. Он отвечает куда более серьезно:

– Мы посоветуемся между собой и что-нибудь придумаем, обещаю вам.

Симон успокаивается, благодарит нас и, улыбаясь, выходит из комнаты.

– Ну так что, у вас есть гениальная суперидея?

– Пока что нет, дорогая Люси, пока что нет, но я верю и надеюсь, что появится в ближайшие дни. У меня есть несколько вариантов, но потребуется пару дней поработать, чтобы все проверить.

Что же такое задумал наш ворчливый дедуля? Гляжу на него, все еще надеясь развить у себя сверхспособности и научиться читать его мысли, но пока надо набраться терпения. Я хорошо его знаю. И знаю, что он ничего не расскажет.