Мы вернулись домой, и жизнь снова идет своим чередом. Со всеми этими разнообразными эмоциями последних дней мне казалось, что я уехала, по меньшей мере, три месяца назад, а на самом деле сейчас всего лишь конец марта. И мне становится грустно, когда я понимаю, что Вивианна все еще в клинике и я не скоро увижу, как она расхаживает по дому со своей неизменной метелкой из перьев. А если говорить начистоту, то история Камиллы тоже взволновала меня куда сильнее, чем мне хотелось бы, и я стараюсь ее избегать.

Очевидно, поскольку я еще не усвоила или не поняла (а может, и то, и другое) некоторых элементов своего прошлого, жизнь без конца возвращает меня все к тем же испытаниям, чтобы я поработала над собой. И потрудиться еще придется. Сидя на кровати в своей комнате, я поднимаю глаза к небу и вслух говорю «ну, спасибо», обращаясь неизвестно к кому.

– Кого это вы благодарите?

Ну вот – надо было закрыть дверь. Наклонившись вперед, различаю конец трости… и Леонара на другом ее конце.

– Вам когда-нибудь случается не подслушивать и заниматься своими делами?

– Не реже, чем вам. Можно войти?

– Вы же все равно войдете, даже если я скажу «нет».

Леонар улыбается, входит и садится на стул.

– Ну, рассказывайте. Что с вами такое?

– Это все Камилла…

– Не может быть, неужели она и вас заставляет пить ее отвратительные снадобья под предлогом, что они полезны для вашего здоровья? Да нет, судя по вашему лицу, все куда серьезнее. Это из-за того, что она сделала в шестнадцать лет?

Он тактично не произносит слова «аборт».

– Почему жизнь так несправедлива? Почему она дает тому, кто ничего не хочет, и отнимает у тех, кто…

– Что помогло бы вам почувствовать себя лучше?

– Если бы я только знала…

– Хотите поговорить со мной про Колин?

Я несколько секунд обдумываю его предложение и понимаю, что Леонар преодолел боль утраты, чтобы поговорить с дочерью о Рози.

– Вам в самом деле стало легче оттого, что вы поговорили с Кариной о своей жене?

Он кивает. Я пожимаю плечами.

– Ну… в конце концов, попытка – не пытка.

– Не совсем. Можно даже сказать, что это эмоциональная пытка. Но от этого становится лучше. Знаете, что сказал писатель Сильвен Трюдель? «Тот, кто ушел из жизни, не умирает по-настоящему до тех пор, пока есть кому вспомнить о нем».

Я вымученно улыбаюсь и на мгновение закрываю глаза, чтобы вызвать в памяти лицо Колин. Снова открываю их и всхлипываю, меня уже захлестывают чувства.

– Если бы вы знали, какая она была хорошенькая… Колин заполняла мою жизнь. Каждый день с ней пролетал с невероятной быстротой. Надо было давать ей бутылочки, переодевать ее, укладывать поспать днем, мыть, снова переодевать, смотреть на нее, приглядывать за ней, разговаривать с ней и слушать ее, прижимать к себе и гулять с ней. Каждый день – тысяча драм и тысяча радостей. Когда ее не стало, я оказалась в пустоте. Чем теперь мне было заполнять свои дни? Что могло придать больший смысл моему существованию, чем забота о моем ребенке? Эта пустота кажется мне бесконечной…

– Всего несколько месяцев назад вы ни за что не смогли бы так о ней говорить. Это шаг вперед.

– Может быть. Не знаю…

– А что вы думаете делать с Камиллой?

– Прятаться под ковер, едва завидев ее?

Он смеется.

– Почему бы попросту не объяснить ей, не выложить, что у вас на душе?

– Это и означает – быть взрослым человеком?

– Думаю, да.

– Спасибо, Леонар.

Позже в тот же день мы собираемся в первый раз навестить Вивианну, нагрузившись дарами, как цари-волхвы, – хотим принести ей побольше книг и сластей. Камилла все утро пекла печенье и пирожные, Леонар выбирал книги (Бодлера и Аньес Ледиг), а мы с мамой внушали Коко, что ей следует помалкивать, спрятавшись под пуловером. Хотим сделать Вивианне сюрприз, даже если (в чем мы не сомневаемся) чаек в клинику не пускают.

Так вот, я прячу Коко под широкой футболкой и курткой. Мы приближаемся к стойке и строгой дежурной, сидящей за компьютером, и я молюсь о том, чтобы она ничего не заметила. Покрепче перехватив Коко, шепчу Леонару:

– У нее суровый вид.

– Перестаньте вести себя так, будто вы в чем-то провинились.

– Но мы все и провинились. Тайком пронесли сюда дикое животное.

– Не надо преувеличивать! Коко не дикая, эта птица за кусочек кунь-амана будет служить, как собачка!

Именно в ту минуту, как мы подходим к стойке, раздается тихое «кррр», и я начинаю притворно напевать, чтобы заглушить голос Коко. Покраснев до ушей, пожимаю плечами и лепечу неприветливой дежурной:

– Говорят, петь – это помогает расслабиться.

Сестра приподнимает бровь, и мы ждем, затаив дыхание, пропустит ли она нас, не обыскав. Я так и знала, что нас всех в конце концов арестуют.

– Вам виднее.

Мама, которая куда лучше справляется со стрессом, контролирует ситуацию и сообщает дежурной, что мы пришли навестить Вивианну. При этом мы все краснеем, как помидоры, и неестественно улыбаемся. Наверное, это выглядит подозрительно, но дежурная, должно быть, здесь и не такого навидалась, потому что она, к величайшему нашему облегчению, нас пропускает. Мы переводим дух и плетемся в комнату, где, как нам сказано, найдем нашу подругу – это маленький общий зал на первом этаже. С каждым шагом я все отчетливее вспоминаю тот страшный вечер, когда Вивианна сорвалась.

Все кончено.

Еще несколько шагов.

Кончено. Кончено. Кончено.

Вижу дверь.

Я хочу, чтобы меня положили в больницу.

Она сидит и внимательно разглядывает потолок. Я пугаюсь – а вдруг Вивианна из-за лекарств растерянная и сонная? Не могу сказать, что у нее поехала крыша, потому что это – ее обычное состояние. И именно то, что она не в себе, и делает ее настолько привлекательной. Я успокаиваюсь, когда Вивианна переключается на нас, и в ее глазах вспыхивает хорошо знакомый огонек: она «вернулась». Стала похожей на себя. Она хорошо выглядит, но, изучая нас с головы до ног, почему-то хмурится. Верная себе, Вивианна с обезоруживающей прямотой восклицает:

– Люси, ты растолстела!

Мы устраиваемся рядом с ней и, покрутив головой вправо-влево, чтобы убедиться в отсутствии какого-нибудь санитара поблизости, я расстегиваю куртку и приподнимаю футболку. Воскликнув «так вот почему у тебя живот выпирал», Вивианна тянется погладить птицу. Коко жмурится, явно довольная лаской нашей обожаемой книжницы.

– А вообще как у тебя дела? – интересуется Леонар.

Вивианна надувает губы и жалуется:

– Мне все время жарко. И я плохо ем, мне дают только здоровую органическую пищу, и порции крохотные… к тому же мы сами должны это готовить во время так называемых «уроков кулинарии». А эту клинику еще называют «домом отдыха»! Ага, как же! Мы все время что-то делаем! Видите этот шарф? Я связала его на уроках рукоделия по средам. Он ужасен!

– С едой у нас примерно так же, – отзывается Леонар, – здоровая органическая пища, много фруктов и овощей. И пьем много очищающих и мочегонных отваров. Литрами! И, само собой, никаких энергетиков. В общем, разница почти незаметна, что там, что здесь. Мы там немножко как в доме престарелых…

– Леонар! – возмущается Камилла. – Я вам сделаю пюре, смешав все продукты, чтобы вы поняли, как вам повезло, что я стою у плиты!

– Обожаю эту девчонку, она всегда заводится с четверти оборота! С Люси в последнее время это не так хорошо получается. Ладно, признаю, я слегка приврал. Нас там кормят намного лучше, и самим готовить не приходится…

Вивианна мрачнеет и, наклонившись к нам, шепчет:

– Мне здесь не разрешают притрагиваться к средствам для уборки…

И бросает убийственный взгляд на идущего по коридору молоденького санитара. Пора доставать свои дары. Мы открываем сумки и выкладываем на стол все, что принесли. Вивианна зачарованно смотрит на нас.

Маффины: она улыбается. Книги: она ликует и по-детски хлопает в ладоши.

– Погодите, это еще не все. – Наш дедуля улыбается так, что видны все (ну то есть оставшиеся у него) зубы.

Совершенно неожиданно для нас Леонар наклоняется за своей тростью, снимает с нее километры скотча и отлепляет… любимую метелку Вивианны! Старый хитрец ее там прятал! Вивианна, в полном восторге, вскакивает и бросается нас обнимать. Как же хорошо, когда она такая.

Снова усевшись, подруга внимательно нас оглядывает и морщит лоб. Щурится, сдвигает брови и восклицает:

– С вами что-то странное… Дедуля-ворчун… меньше ворчит, Камилла чем-то озабочена, а ты, Люси, говоришь меньше обычного. Кто с кем поссорился и из-за чего?

Ее проницательность меня ошеломляет, я не знаю, что ответить, и только сплетаю и расплетаю пальцы. Леонар пытается философствовать:

– Вы же прекрасно знаете, что совместная жизнь не так уж похожа на легкую прогулку.

– Кстати, раньше вы часто прогуливались вдоль берега.

Он улыбается.

– Да, но сейчас для моего ревматизма стало холодновато.

Камилла сосредоточена на своей выпечке, отщипывает кусочки от маффина и по крошке отправляет в рот. Затем поднимает глаза на Вивианну и объясняет:

– Мы ездили повидаться с моими родителями, и я поговорила с мамой. Вот как раз после нашего возвращения кое-что изменилось…

Теперь она грустно смотрит в пол. Значит, заметила, что я ее избегаю. Я выключаюсь из разговора. Слышу их голоса, слышу, как Вивианна просит Камиллу и Леонара рассказать о поездке с самого начала, не упуская ни одной подробности, потом разговор сворачивает на Карину и Бастьена, затем наша подруга спрашивает у Анник, как дела в библиотеке. Время пролетает незаметно. В конце концов снова появляется санитар и говорит, что нам пора уходить.

Никто ни словом не обмолвился о книжной лавке и о книгах, которые Вивианна заказала, а я отослала обратно.

Как только мы возвращаемся домой, Леонар идет погулять по пляжу, мама отправляется в город за покупками, а я спешу забраться в свое логово. Но Камилла не дает мне скрыться, похоже, она подстерегала в гостиной и окликает меня, едва я начинаю подниматься по лестнице.

– Ты ничего не сказала! Почему ты ничего не сказала, когда мы были у моих родителей? Я-то думала, что могу на тебя рассчитывать, обещала же поддержать. И почему ты меня избегаешь с тех пор, как мы вернулись?

Я останавливаюсь, поворачиваюсь к ней и вижу, что она пристально смотрит на меня. У меня комок в горле.

– Не понимаю, о чем ты.

Разумеется, я не осмелилась это произнести, потому что прекрасно понимаю, о чем она говорит. Я молча поднимаюсь еще на несколько ступенек и слышу, что Камилла идет следом за мной. И даже не идет, а бежит. Забегает вперед, останавливается ступенькой выше и не дает мне двигаться дальше. Растерянно, со слезами на глазах на меня смотрит. Кажется, от моего поведения и от моего молчания ей больно так, будто врезали кулаком под дых. Камилла не сводит с меня глаз, несомненно, ожидая, что я с ней заговорю, что я ей все объясню, что я перестану ее мучить, и она сможет понять. Но ничего не происходит. Я вижу, как в ее глазах гаснет обманутая надежда, по щекам льются слезы, она задерживает дыхание – а потом взрывается:

– На самом деле ты ничем не лучше них!

Отворачивается и взбегает по лестнице на третий этаж. Меня словно током ударяет, и я кричу ей вслед:

– Камилла, подожди!

Я не могу удержаться, слова вылетают сами собой. Это крик. Оглушительный крик, который заполняет пространство, мне самой от этого страшно, но вместе с тем я чувствую облегчение.

– Я потеряла ребенка!

Камилла останавливается. Не раздумывая, поднимаюсь к ней, меня трясет, я задыхаюсь, сердце колотится. Я не хочу терять Камиллу. Стою перед ней вся в слезах. Она смотрит на меня, часто дыша, в лице ни кровинки, потом обнимает и прижимает к сердцу. Крепко. Надолго.

А потом медленно отстраняется, берет меня за руку, ведет в гостиную.

– Сейчас заварю нам чаю и вернусь.

Я все еще не пришла в себя, никак не могу успокоиться. И что теперь?

Вскоре Камилла возвращается с подносом, на нем – тарелка с домашним печеньем и две дымящиеся чашки. Она ставит все это на низкий столик, бросает в чашку кусочек сахара, протягивает ее мне, потом обеими руками обхватывает свою чашку, чтобы согреться. Смотрит на меня доброжелательно, но молчит, ждет, пока я буду готова заговорить. И все происходит само собой, как будто настал момент рассказать, открыть шлюзы, чтобы трагедия вышла наружу. Чтобы можно было все начать заново. Снова начать жить.

– В конце октября 2017 года я родила девочку. Мы назвали ее Колин, и я не представляла себе, как много изменит ее появление в моей жизни. Не представляла себе, до какой степени ребенок может придать смысл существованию, как от одной улыбки можно почувствовать, что сердце вот-вот лопнет от счастья. И Лионель тоже радовался. Колин тут же стала его принцессой, он обожал проводить с ней время, мы часами могли на нее смотреть, обмирая от восторга, как только она открывала ротик или сжимала чей-нибудь палец крохотной ручонкой. С ума можно от этого сойти. С ней самая простая вещь становилась чудом. Конечно же, она полностью завладела нашим вниманием, но мы были так счастливы, несмотря на усталость, просто купались в счастье. Это была очень живая, веселая, подвижная и совершенно здоровая девочка. До марта 2018 года.

Я глотаю чай, пытаюсь навести порядок в мыслях. Мне не хочется об этом вспоминать, приходится сделать усилие, чтобы картины всплыли на поверхность.

– Это случилось во вторник, 27 марта. Я покормила Колин из бутылочки, мы с ней спокойно побыли вдвоем, потом я уложила ее в кроватку, на дневной сон. Она очень любила вздремнуть, и, когда в обычное время не заплакала, я подумала, что дочка просто разоспалась, и не забеспокоилась. Я и представить не могла… а кто бы мог?

Стараюсь не разрыдаться. Замечаю, что у Камиллы блестят глаза, но все же она едва заметным кивком показывает, чтобы я продолжала – и я рассказываю дальше.

– Как любая мама, я засомневалась, это же логично? И толкнула дверь в ее комнату, чтобы проверить. И только когда вошла, я поняла… Там была странная атмосфера, не как всегда. Какая-то ледяная. Я взяла мою девочку и тут осознала, что она перестала дышать. Ее тело обвисло у меня на руках, Колин была еще теплая, помню, я подумала, что несколько минут назад она дышала. У меня так дрожали руки, что я еле набрала номер, я почти теряла сознание. К несчастью, когда прибыли спасатели, было слишком поздно. Они очень старались реанимировать Колин, но она уже… ушла. Внезапная смерть младенца. Похоже, она перестала дышать во сне. Лионель был на работе, он спешно вернулся. Мне казалось, что это кошмар, ничего такого не могло произойти на самом деле, это невозможно. Понимаешь? Как у меня могли забрать моего ребенка? Забрать всю эту радость и все то будущее, которое я сочиняла для нее? Для нас? В больнице я смогла взять Колин на руки, ласкала ее, говорила ей, как я ее люблю, умоляла вернуться. Все мое тело превратилось в комок боли, внутри все было сломано, непоправимо. А потом я пришла в ярость, страшно разгневалась, меня выжигал этот внутренний огонь. Я больше не могла выносить никого и ничего, ни Лионеля, ни маму, и тогда начала работать с психотерапевтом. Я не понимала, почему потеряла своего ребенка. Считала несправедливым, что подруги или соседки могут видеть, как растут их дети, а я – нет… Постоянно спрашивала себя, что я сделала плохого. Гадала – может, все дело в автозагаре, которым я один раз воспользовалась во время беременности, я искала причину, я хотела понять. Все, что нам говорили, было невпопад, нас ранили слова «это был только первый» или «у вас будут другие дети». Дня не проходит, чтобы я о ней не думала… Знаешь, что самое трудное? Когда спрашивают, есть ли у меня дети. Мне всегда хочется ответить «да»… но я тут же понимаю, что нет. Ее больше нет, ее больше никогда не будет. Все кончено. И после этого моя жизнь утратила всякий смысл.

Поднимаю на Камиллу глаза, полные слез, и вижу, что и у нее слеза ползет по щеке, мы одновременно всхлипываем, она протягивает мне платок, я прикладываю его к глазам, потом утираю нос.

Камилла обвивает меня руками и дает мне выплакаться у нее на плече. Голова у меня горит, сердце пылает, слезами не потушить пожара внутри. Но я чувствую странное облегчение и странное освобождение, как будто спали оковы. После долгого молчания Камилла шепчет, снова устраиваясь на диване.

– А я решила сделать аборт… Теперь я лучше понимаю твою реакцию, почему ты меня избегала, спасибо, что поговорила со мной. Мне так жаль и так грустно, что тебе пришлось жить со всем этим. Теперь я знаю, что у Карины, когда сказала, что потеряла дорогое существо, ты говорила о Колин.

– Прости меня, Камилла, за то, что я так поступала. Мне совсем не хочется, чтобы ты думала, будто я на тебя злюсь из-за того, что ты сделала в шестнадцать лет. Ты имела право на аборт, и это вполне понятно в твоей ситуации… просто меня это вернуло к моему горю, к моей собственной утрате, хотя обстоятельства были совершенно другими, это напомнило мне о том, что я была матерью, о моем ребенке, моей Колин. Мне всегда странно слышать ее имя… «Колин». Оно перекатывается под языком, мне всегда так это нравилось.

И с жалкой и благодарной улыбкой я прибавляю:

– Спасибо тебе за то, что выслушала меня. Я впервые после трагедии обо всем этом рассказываю. Мама все время была рядом, ей известны малейшие подробности, как, собственно, и Лионелю, и я говорила про Колин с Леонаром, но… но до сегодняшнего дня мне никогда не удавалось найти слова и по-настоящему рассказать о том, через что я прошла.

– Я уверена, что Леонар сказал тебе что-нибудь вроде «слово – лучшее лекарство для души» или «надо говорить, чтобы стало лучше, слова исцеляют человека».

– До нашей поездки к Карине я бы посмеялась и напомнила ему: «Делайте, как я говорю, но не делайте, как я».

Мы улыбаемся, все еще взволнованные тем, чем только что поделились друг с дружкой, и тут возвращается мама. У нее нюх на эмоции лучше, чем у любой ищейки. Взглянув на чай и печенье, она замечает:

– Сладкое и чай – лучшие друзья признаний между подружками. Да, я знаю, для тебя еще и алкоголь.

Мы киваем, и я говорю, что теперь Камилла знает все. Мамино лицо светлеет, она смотрит на нас и слегка кивает, как будто одобряет мое решение доверить Камилле мою тайну. Мама знает, как трудно мне было говорить на эту тему, и прекрасно понимает: эта новость свидетельствует о том, что я сделала шаг вперед.

Может быть, наконец настало время двигаться дальше.

Разговор был трудный, и я ухожу к себе в комнату отдохнуть. Спустившись к ужину, вижу, что мама, Камилла и Леонар собрались в гостиной и шепчутся, сблизив головы. При моем появлении они вздрагивают. Да что это с ними? Поскольку я их знаю, мне это кажется подозрительным, и я, прищурившись, наставляю на них обвиняющий палец.

– Ну, что здесь происходит? Что у вас за секреты? Я начинаю беспокоиться, что вы еще замышляете?

Леонар в нерешительности поглядывает на маму, она ободряет его кивком, он несколько секунд пристально, тревожно и озабоченно в меня всматривается и, наконец, отвечает:

– Амандина родила.