Сейчас около двух часов пополудни, мы приближаемся к Парижу, и я начинаю осознавать, что вот-вот увижу свой город, его такие знакомые улицы, окунусь в привычную живую атмосферу, которую намеренно забыла. Когда-то я так любила его огни, но теперь они погасли в моей душе.

Сосредоточившись на истории Леонара и на желании помирить его с Кариной и Бастьеном, я позабыла, как боялась снова здесь оказаться. А вдруг сверну где-нибудь – и увижу перед собой Лионеля?

Леонар, включивший на своем телефоне навигатор, чтобы поработать штурманом, снова отвлекает меня от моих мыслей. Я вздрагиваю от его резкого окрика:

– Люси, вы не туда едете, надо было свернуть направо. Вы даже с навигатором умудряетесь заблудиться.

Я безотчетно стискиваю руль, чтобы меня не занесло.

– Что бы вы там ни думали и что бы вам ни казалось, я не идиотка!

Он растерянно смотрит на меня, потом щурится на указатели.

– Что это значит? Странно уже то, что вы не слушаетесь навигатора, но то, что вы не обращаете внимания на указатели… Вам уже не прочесть «Сен-Мало»? С какой буквой у вас трудности – «с» или «м»?

Я благоразумно предпочитаю помалкивать. А Камилла, еще не остывшая после встречи с родителями, широко улыбаясь и сверкая глазами, восклицает:

– Мы тоже способны организовать для вас встречу!

– Что такое с этой девчонкой, она вообразила себя феей Динь-Динь?

Тут я вмешиваюсь:

– На самом деле я решила сделать небольшой крюк и заехать в Париж, потому что истосковалась по Эйфелевой башне! А вам не хочется на нее взглянуть?

– Я уверена, что и Коко этого хочет, – прибавляет Камилла, протягивая чайку Леонару.

Старик переводит глаза с Камиллы на меня и ворчит, угрожающе потрясая тростью:

– То есть мы едем в Париж? Делаем крюк, чтобы… увидеть Эйфелеву башню? Вы меня в самом деле за дурака держите? Я хочу выйти! Выпустите меня из машины.

– Мы на шоссе, если вы сейчас выскочите, рискуете сильно ушибиться. Но ведь было бы жаль повредить вторую ногу, правда?

Он, насупившись, бормочет себе в воротник что-то невнятное. Думаю, и неласковое. Опускает голову и, похоже, шарит в карманах, я слышу шорох обертки, потом по щекам у меня сыплется что-то сухое. Быстро глянув, замечаю крошки у себя на воротнике. Леонар как ни в чем не бывало смотрит в окно с другой стороны, но меня настораживает писк Коко, и я ору:

– Не может быть! Вы что, кидаетесь в меня сухариками?

– Ничего подобного! Вы ошибаетесь… примерно так же, как когда читаете дорожные указатели.

– Леонар, вы так и не повзрослели. В вашем возрасте нельзя вести себя как мальчишка. И где вы взяли сухарики?

Коко, вне себя от радости, прыгает на мой подголовник и, повизгивая, добывает себе корм из моего шарфа.

– Я вам советую забрать эту чайку, если вы хотите остаться в живых. Я почти не вижу дороги!

– Леонар натаскал сухариков за завтраком, – ябедничает Камилла, осторожно забирая Коко. – Видела бы ты, что он распихал по карманам! Печенье, кексы и… ну да, крутые яйца и сыр!

– Леонар! – сурово говорю я.

– А что такого, мы же платим за завтрак, так почему не попользоваться? Хотите кусочек сыра?

Он вытаскивает палочку сыра и сует ее мне под нос. Я мотаю головой – нет, не хочу – и отряхиваю одежду, а потом яростно скребу живот, чувствую, что крошки просыпались под одежду.

Мы добираемся до Парижа, и уж тут я строго следую указаниям навигатора, чтобы не заблудиться и не заехать на пешеходные улицы. Несколько раз поворачиваю и в конце концов добираюсь до шестого округа и нахожу нужную нам улицу, она недалеко от площади Одеон.

Камилла внимательно смотрит на фасады и, рассеянно почесывая голову Коко, спрашивает:

– Какой номер дома?

Леонар, насупившись, бормочет:

– Пятнадцать…

Едва я останавливаю машину, наш ворчливый дедуля выходит, поднимает глаза на номера домов и резво припускает по тротуару. Он все набирает скорость, и его трость постукивает по асфальту в такт шагам. Ни разу еще не видела Леонара таким стремительным. То, что ему так не терпится увидеть Карину, греет душу, кажется, он, наконец, понял, насколько важна для него эта встреча. Мы выбираемся из машины, я иду следом за ним, и через секунду понимаю, что старик… идет в противоположном от дома направлении. Мне это чудится, или он в самом деле удирает?

– Эй, Скофилд[16]!

Я тоже пускаюсь бежать и быстро его нагоняю. Поравнявшись с Леонаром, беру его за руку и тащу за собой обратно. И выговариваю ему:

– Чего вы не можете прочесть? Единицу или пятерку?

Запыхавшись, как будто пробежал стометровку, он глубоко вздыхает и, сосредоточившись, произносит (то есть бурчит):

– Вы приводите меня в отчаяние! Альбер Спаджари[17] или Жак Месрин[18] – почему бы и нет, но ваши придуманные для телевидения персонажи для меня мелки. Ох уж эти мне молодежные идолы!

Камилла подходит к нам, чтобы поддержать меня, и выдает ужасную правду:

– А я не знаю Скофилда. Это кто?

Леонар усмехается:

– Вот влепили так влепили. Очень вовремя для меня. Не так уж вы молоды, Люси! «Побег» – устаревший сериал.

– Мы с моими морщинами посылаем вас подальше.

– Ну и прекрасно, я только этого и хотел! – ворчит он и снова пытается улизнуть.

Камилла, внезапно сделавшись серьезной, крепче сжимает руку старичка, задирает нос, изображая высокомерие, и отчеканивает, подражая тону нашего дедули:

– Вы же знаете, Леонар, мы будем рядом, будем рядом с вами в каждую минуту этой встречи с дочерью. И уедем, как только вы этого захотите. К тому же, как только вы решите, что с вас хватит, вам достаточно будет сказать «Коко», и мы уедем. Договорились?

Он с горестным видом поднимает глаза к небу.

– Вы меня утомляете!

Мы возвращаемся к машине, забираем оттуда Коко, подходим к дому номер 15, молча входим в лифт и едем наверх. Выходим на площадку и уже собираемся позвонить в квартиру Карины и Бастьена, но Леонар удерживает нас, схватив каждую за рукав. Что на него еще нашло? Он хитрый, я готова к тому, что старик притворится, будто у него сердце прихватило, или заорет «горим», чтобы все переполошились. С подозрением спрашиваю:

– Хотите что-то сказать?

– Коко. Коко. Коко!

Камилла, уперев руки в бока, возмущается:

– Леонар, вы жульничаете, для этого слишком рано. Вы даже не попытались!

Он не успевает ответить, потому что Бастьен открывает дверь – и тут же кидается обнимать Леонара, похоже, он так счастлив видеть деда, что не может удержаться. Оторвавшись от него, Бастьен здоровается с нами, целует в щеки. И то, что он слегка краснеет, приблизившись к Камилле, лишь подтверждает ощущение, которое появилось у меня на Рождество: эти двое все больше нравятся друг другу.

Бастьен приглашает нас войти в гостиную, где Карина хлопочет, накрывая на стол. Убранство квартиры скорее классическое, стены коридора украшены натюрмортами и морскими пейзажами. Запах пряных духов Карины мешается с ароматами трюфелей и копченой лососины, и все вместе погружает нас в уютную, чуть тяжеловатую атмосферу.

На другой стене – семейные фотографии. Я узнаю Карину в детстве и юности, Леонара – на сорок лет моложе, чем теперь, сияющую красавицу Рози – ее лицо мне знакомо, уже посчастливилось его видеть, когда я разбирала дедулины вещи. Несмотря на поэтичность этих кусочков прошлого, я опасаюсь, что они пробудят у Леонара ностальгию, растравят его раны и усилят напряженность между ним и дочерью. Стараясь это как-то смягчить, я двигаюсь вдоль стенки, по возможности заслоняя собой фотографии, а иногда даже помогаю себе руками. В таком странном положении я должна выглядеть причудливым монстром. Моя уловка незамеченной не остается, и Леонар растерянно на меня поглядывает, а потом, нахмурившись, ворчит:

– Завязали бы вы с наркотиками, думаю, вам они не на пользу.

– Чем болтать глупости, лучше идите побыстрее, думаете, я не заметила, что вы все больше замедляете шаг?

В ответ я получаю нечто односложное и невнятное. Что ж, по крайней мере, моя уловка сработала – Леонар не видит стены и идет, глядя на свою трость.

Наконец мы добираемся до гостиной, где Карина нервно, резкими движениями расставляет на большом ореховом столе тарелки и размещает салфетки. Коко первой ступает на восточный ковер в просторной светлой комнате, и дочь Леонара, явно не ожидавшая увидеть в своей гостиной бретонскую птицу, ошеломленно смотрит на чайку. Ее можно понять.

– Здравствуйте… я… вообще-то, никогда особенно не любила голубей. Не мог бы он остаться за дверью?

Камилла наклоняется, гладит Коко по головке, та блаженно жмурится и вскрикивает.

– Это чайка, и она очень чистоплотная. Обещаю вам, что Коко не устроит никакого беспорядка.

– Ну хорошо… тогда пусть посидит в уголке.

Леонар не излучает жизнерадостности, он стоит в дверном проеме, прижав руки к телу и сгорбившись, весь его облик кричит о том, что он недоволен. Я кладу руку ему на спину и стараюсь незаметно подтолкнуть его к дочери, чтобы он с ней поздоровался, но с таким же успехом могла бы подталкивать упрямого осла. И все же Леонар делает шаг по направлению к столу. Поскольку двигается он, на мой взгляд, недостаточно быстро, я подталкиваю его еще и коленом. Леонар ворчит. Я чарующе улыбаюсь Карине. Поскольку она не слепая и очень неглупая (когда речь идет не о том, чтобы отличить голубя от чайки), Карина пристально оглядывает отца с головы до ног, его недружелюбный настрой от нее не укрывается, и она язвительно замечает:

– Встретиться второй раз за три месяца, когда перед тем мы не виделись три года – должно быть, для тебя это слишком… Ты точно выдержишь?

От неожиданности Леонар не находит, что ответить, может быть, этот первый выпад дочери задел его слишком сильно. Мой ворчун продолжает стоять, я придвигаю ему стул, усаживаю. Его все это слегка выбило из колеи, он грузно оседает на стул, а я, воспользовавшись паузой, говорю Карине:

– Да нет, он, знаете ли, крепкий.

Бастьен с Камиллой переглядываются, им явно не по себе посреди этой войнушки. Молодой человек тянет Камиллу за руку, уводит в кухню.

– Мы принесем вино.

– Какой умный мальчик, он уже понял, как помогают старикам расслабиться.

Шутка моя успеха не имеет, ее встречают молчанием. Карина только что открыла военные действия, но Леонар, похоже, не намерен отвечать тем же, и за дальнейшее я более или менее спокойна. Мне никогда не нравилась роль арбитра, особенно когда речь идет о боксерском поединке между такими закаленными бойцами. Если говорить о характере – Карина точно то яблочко, которое падает недалеко от яблоньки.

– Красивая у вас квартира…

Едва договорив, я уже жалею о сказанном. Ничего более банального не найти. Судя по тому, каким взглядом смотрит на меня Леонар, именно так он и подумал.

– Браво, Люси, и в самом деле. Я-то здесь никогда не был и должен сказать, что картины в прихожей мне очень нравятся.

– Спасибо. А… как вы добрались?

– Люси права явно обманом заполучила, но доехали более или менее спокойно. Хорошо, снег не идет.

Карина делает вид, будто слушает, но я чувствую, что ей так же неловко, как и нам. В поисках лазейки она оглядывает стол, вздыхает и бормочет:

– Что-то долго они не возвращаются, вам не кажется? Сейчас вернусь, только схожу за вином.

Найдя великолепный предлог для того, чтобы нас покинуть, она выходит из гостиной. Мы остаемся одни, и я, воспользовавшись этим, слегка толкаю Леонара локтем.

– Потрясающе, вы не только сохраняете спокойствие, но еще и любезны. Это прекрасно!

– Пока что.

– Заметьте, ваши слова о снеге были не менее банальными, чем мои – о квартире. Про вашу оценку моих водительских способностей я даже и не говорю.

– Я не могу прикладывать усилия сразу в двух направлениях. У моего терпения и моей любезности есть пределы.

Бастьен, Камилла и Карина возвращаются с бутылкой шампанского, молодой человек с веселым хлопком ее открывает, наполняет бокалы.

Мы чокаемся и стараемся пить как можно медленнее, чтобы оттянуть момент, когда придется искать тему для разговора. Слишком долго не отрываемся от бокалов – а когда молчание становится почти непереносимым, Карина решается первой и спрашивает, не обращаясь ни к кому в отдельности:

– В Сен-Мало все в порядке?

На долю секунды меня захватывает множество сведений и воспоминаний. Книжная лавка, которая никогда не откроется, госпитализация Вивианны, Камилла, ее родители, ее признания. Молчание, последовавшее за этим, казалось бы, невинным вопросом, говорит само за себя. В конце концов мы все отвечаем одновременно.

– Угу, – вяло отзывается Камилла.

– Все зависит от того, как понимать выражение «в порядке», – философски замечает Леонар.

– Не знаю, – честно отвечаю я.

К счастью, мою реплику заглушают ответы Леонара и Камиллы. Я чуть встряхиваюсь – в конце концов, старик очень поддержал меня, когда мы были у родителей Камиллы, и ради него я должна сделать над собой усилие. Повернувшись к Бастьену, спрашиваю:

– А как твоя учеба? Тебе все еще нравится?

– Да, это очень увлекательно. И я чувствую себя увереннее, когда думаю, что на своем уровне смогу в будущем что-то улучшить. Наш мир сталкивается сегодня с таким количеством задач – идет ли речь о загрязнении воды, о глобальном потеплении, об использовании мусора, об экономии энергии, о поиске новых, менее опасных для окружающей среды видов топлива, о ренатурации[19]… Вода – это жизнь. Я подумываю сделать своей специальностью гидрологию. А как ваш сад? Прижилось то, что вы посадили в ноябре?

Камилла грызет тост и выразительно смотрит на Леонара, побуждая его ответить, но тот упорно смотрит в пол, похоже, он поглощен созерцанием ворса ковра (хотя я знаю, что с такого расстояния ему ничего не разглядеть). Леонар явно пока не готов вступать в разговоры со своими родственниками и предпочитает хранить молчание. Может, ему требуется время, чтобы оправиться от потрясения? Продолжая сомневаться и вместе с тем желая его взбодрить, я наливаю ему еще один бокал шампанского и незаметно показываю жестом, что надо выпить. Хотя «незаметно», может, не очень точное слово, потому что я поднимаю к губам большой палец и делаю движение сверху вниз, показывая этим Леонару, чего от него жду. Все смотрят на меня. Камилла, которая быстро улавливает неловкость и разгадывает мою тактику, возобновляет свой разговор с Бастьеном:

– Мы с Леонаром каждый день работаем в саду. Как только вернемся, посеем порей, морковку и репу.

Эти двое молодых очень стараются, но их энтузиазма хватает ненадолго, и попытка сдувается, как проколотая шина. Даже кажется, что фоном слышно, как с шипением выходит воздух. Все одновременно хватаются за бокалы и отпивают по глотку. Скоро ли кто-нибудь надерется достаточно для того, чтобы разрядить обстановку?

Разговоры о погоде, о поездке и об учебе Бастьена – только уловки, чтобы избегать тем, которые злят, которые что-то значат, которые обнажают раны и приводят к конфликтам. Пресная закуска перед острым блюдом. Минутное затишье перед взрывом.

Отпив для храбрости еще глоток, я делаю еще один убогий ход:

– В Рождество у нас не было случая поговорить об этом, но… отец Бастьена с вами не живет?

Я надеюсь таким образом сфокусировать наши разговоры на семье и перейти к тому, что нас интересует. Карина поджимает губы, соединяет руки на столе, как будто ей надо сосредоточиться, и, наконец, встречается со мной глазами.

– Мой бывший муж подал на развод.

Ну вот. Попытка провалилась. Но что на меня нашло, зачем я стала ее об этом спрашивать? Однако Бастьен все же решает воспользоваться случаем и, отправляя в рот закуску, с невинным видом приступает к разоблачениям:

– Он ушел, когда…

Карина строго смотрит на него, но слишком поздно – он продолжает:

– … когда осознал, что он…

Карина повышает голос, старается перекрыть Бастьена:

– Уже нисколько не влюблен в меня!

Но Бастьен просто заканчивает фразу, как будто это само собой разумеется:

– …гей.

Леонар от неожиданности прыскает вином, обрызгав и собственную рубашку, и кружевную скатерть. Бастьен удивленно поворачивается к матери и спрашивает:

– А что, дедуля не знал?

– Конечно нет!

– Мама, да ведь уже два года прошло!

– Рано или поздно все же придется заняться вашими проблемами с коммуникацией, – говорит Камилла, глядя поочередно на Карину, Бастьена и Леонара. – Я хочу предложить вам одну вещь. Давайте поиграем? Каждый из нас по очереди откроет секрет! Остальные не имеют права реагировать, они должны только слушать, доброжелательно и уважительно. Это самый лучший способ сверить часы. Что вы на это скажете?

Наша малышка ведет себя бесцеремонно, я плохо себе представляю, как настолько приличная и несколько чопорная семья может на такое согласиться. Но, к своему величайшему удивлению, слышу голос Леонара:

– Чтобы в этом участвовать, мне потребуется что-нибудь покрепче шампанского.

Я думала, что Карина воспротивится предложению Камиллы, но она поднимается, достает из буфета стопки и бутылку грушевой водки, ставит все это на стол.

– Почему бы и нет, если это поможет нам вскрыть нарыв и начать с чистого листа?

Ситуация сюрреалистическая, не знаю, готова ли я это пережить.

– Предлагаю каждому для храбрости опрокидывать по стопочке перед тем, как открыть свой секрет, – прибавляет Камилла. – Поехали? Я начинаю.

Она наполняет и раздает стопки, затем поднимает свою – за наше здоровье! – и, глазом не моргнув, пьет до дна.

– Когда мне скучно и когда я могу воспользоваться компьютером Люси, то отвечаю на спам из Абиджана и делаю вид, что хочу открыть вклад в Швейцарии.

Бастьен, вдохновившись примером Камиллы, залпом опрокидывает стопку и морщится.

– Папиного друга зовут Брюно, они завели лабрадора. Так и не знаю, почему они назвали его Брюквой, но, по-моему, это очень смешно.

Поскольку мне приходится включиться в игру, я набираюсь смелости и, залпом махнув свою стопку, признаюсь:

– Меня долго пугала взрослая жизнь. Когда кто-то звонит в дверь, я говорю себе: «Сиди тихо, Люси, рано или поздно они уйдут».

Карина, в свой черед приняв дозу, заходится кашлем, хватается за горло и еле слышным голосом произносит:

– У меня фобия общественных туалетов.

Начинает она осторожно, но я очень рада, что Карина вступила в игру. Может, потом мы решимся открыть больше. Будет ли важность секретов возрастать пропорционально уровню опьянения? Леонар смотрит на нас с сомнением, вздыхает, опускает глаза на свою стопку, берет ее и в нерешительности крутит двумя пальцами. Мы ждем, чтобы он присоединился к игре, и старик в конце концов это делает. Снова вздохнув и пристукнув стопкой об стол, он шепчет:

– Я обожаю фрукты, овощи и садовые работы, но… боюсь земляных червей.

Выслушав это признание, я с трудом удерживаюсь от смеха, вовремя вспоминаю, что мы не должны оценивать чужие секреты, поджимаю губы и топырю ноздри, чтобы не рассмеяться, но Леонара не проведешь, он это замечает и бросает на меня суровый взгляд. Если на него посмотрю – все пропало, покачусь со смеху, так что я еще крепче стискиваю зубы.

Мы идем на второй круг. Камилла снова всем наливает, пьет и скороговоркой признается:

– С тех пор как посмотрела «Изгоняющего дьявола» и «Шестое чувство», боюсь по ночам зеркала в ванной. И на стекла стараюсь не глядеть, не поднимаю глаз из страха увидеть призрака. Мне стыдно…

Снова очередь Бастьена.

– Один из наших преподавателей известен тем, что теряет контрольные работы. Я упорно доказывал ему, что сдал работу, и он поставил мне зачет, хотя на самом деле ничего я ему не сдавал…

Карина поджимает губы, Камилла заливается смехом. Мать Бастьена, с вызовом глядя ему в глаза, заявляет:

– Я зарегистрировалась в «Тиндере».

Бастьен открывает рот, как будто собирается что-то ей ответить, потом снова закрывает.

Игра кажется мне все более увлекательной. Мой ход. Я глотаю водку, моргаю, почувствовав, как она обожгла горло, и стараюсь отчетливо выговорить:

– Я снималась в массовке в сериале «Зодиак 2» на первом канале. Меня взяли только потому, что я согласилась изображать проститутку.

Леонар с Кариной бледнеют, явно ужасаясь моему легкомысленному поведению, а я пожимаю плечами, словно извиняясь за то, что их шокировала. После секундной заминки дедуля признается:

– Каждый вечер перед тем, как ложиться спать, я убеждаюсь, что за душевой занавеской пусто.

Короткая пауза. Я чувствую, что слегка захмелела, Леонар клюет носом, Карину, похоже, мутит, а Бастьен развлекается вовсю. Камилла опускает глаза, может быть, не уверенная в выборе следующего секрета. Берется за стопку, приподнимает ее, снова ставит. Кусает губу, бормочет «ну ладно», пьет и на удивление ясным голосом произносит:

– Через год после того как мои родители выгнали меня из дома, я в сквоте наглоталась лекарств и порезала себе вены…

Бастьен грустно смотрит на нее, мягко берет за руку, потом выдыхает – словно для того, чтобы придать себе смелости, – и признается:

– Когда мне было десять лет, я столкнулся с травлей в школе. Один тип вымогал у меня карманные деньги и бил, если я ему их не отдавал. Как-то он загнал меня в туалет и заставил пить воду из унитаза. Я так и не осмелился об этом рассказать… В конце концов его перевели в другую школу, но никогда я не чувствовал себя таким беззащитным и одиноким, как в тот день.

Камилла сжимает руки Бастьена и Карины, которая – как и Леонар – в ужасе от исповеди сына. Я только представлять себе могу, что чувствуешь, когда слышишь, что твоему сокровищу пришлось пережить такое. Обстановка внезапно изменилась. Похоже, теперь каждый более внимательно прислушивается к словам остальных, каждый осознает значение того, что говорится, чем делятся другие, насколько мучительны раны, которые они наконец решаются обнажить.

Именно этот момент Коко выбирает для того, чтобы забраться на стол, ей здесь явно нравится, и она совершенно не понимает, что происходит. Чайка мелкими шажками подбегает к тарелке с копченой лососиной и весело начинает ее клевать. Никто не реагирует, мы все ждем продолжения признаний.

Карина убирает за ухо прядь волос, оглядывает гостей, как будто оценивая, до какой степени нам можно доверять. Сомневается она недолго и, проглотив водку, говорит:

– Когда муж меня бросил, мне казалось, что я умерла. Сходила с ума от унижения и в то же время винила себя. Может, это я виновата в том, что он отвернулся от женщин? Я каждую ночь часами плакала. И выдержала только потому, что все еще была нужна Бастьену…

Я немедленно – иначе, думаю, уже не собралась бы с силами, – делаю свой ход:

– Около двух лет назад я потеряла дорогое существо, которому слишком рано было уходить. И все еще от этого не оправилась. С тех пор я больше не могу любить жизнь, как раньше… стараюсь, но у меня попросту ничего не получается.

Для Камиллы мое признание явно было неожиданным, я читаю в ее светлых глазах тысячу вопросов. Леонар едва заметно улыбается мне, и я истолковываю это как поддержку – он-то знает, чего мне стоило признание. Знает и то, что рассказ о своей травме – первый шаг к исцелению.

Он делает небольшую паузу, чтобы собраться, понимает, что наши секреты уже открыли невидимую дверь, ведущую к нашим сердцам и ранам. Выпивает свою стопку, опускает глаза и тихо, медленно говорит, отчетливо произнося каждое слово – будто для того, чтобы осознать, насколько они драгоценны.

– Все думают, что я всегда любил работать в саду, но нет. Я начал всерьез этим заниматься чуть больше трех лет назад, потому что… хотел, чтобы моя любовь к Рози продолжала жить. Это Рози любила растения, фрукты, овощи, цветы. Помните, как она разговаривала с цветами? Каждый раз, поливая их, Рози шептала им несколько слов.

Он поднимает блестящие от слез глаза, и мы – взволнованные, растроганные – в то же время чувствуем себя и более свободными, и легкими. Все молчат, игра окончена, сегодня вечером мы дальше не двинемся, обменялись частью наших душ и поняли, что болит у других, почувствовали, где у них шрамы.

Леонар нарушает молчание. Улыбнувшись Карине, он мягко говорит:

– Твоей маме очень понравилась бы эта игра.

– И правда, она любила общение. Помнишь, как мама учредила семейный совет по воскресеньям вечером?

– От этого я был совсем не в восторге. Но собрания всегда заканчивались ужином…

– Цыпленок на гриле с картошкой, мы ужинали в гостиной. До сих пор помню этот вкус, и как вся кухня благоухала. Я так любила наши воскресенья.

– Я тоже. А помнишь субботние художественные занятия?

– О да, еще одно мамино увлечение.

– Так вот почему ты хотела, чтобы я по выходным непременно рисовал или лепил! – восклицает Бастьен. – Что за уродцы у меня получались! Человечки, которых я пытался лепить из глины, были похожи на водоросли.

Мы смеемся, и Карина прибавляет:

– Благодаря ей я всегда любила заниматься живописью. Картины в прихожей… Это мои. Я записалась на курсы и хожу туда с тех пор, как мы приехали в Париж. Я даже повторила картину, которую написала мама, знаешь, ту, с белыми розами.

– Эту я любил больше всего.

– Я знаю… А фотографии ты видел?

– Фотографии?

– На противоположной стене я развесила фотографии. Ваша с мамой свадьба, и наша поездка в горы, когда я была маленькая. Мне было пять лет, и ты впервые поставил меня на лыжи…

Я отвожу глаза, избегаю его взгляда, а он, должно быть, теперь понимает, почему я в прихожей имитировала танцовщика из клипа «Триллер».

– Я их не видел, но прекрасно помню, как ты впервые встала на лыжи. Ты смеялась, потому что не понимала, что это за развлечение у людей, зачем они прицепляют к ногам дощечки. А потом разогналась и врезалась в елку. Но даже валяясь вверх тормашками, ты продолжала смеяться.

Он улыбается, и я впервые замечаю, как во взглядах, которыми они обмениваются, светится нежность. Карина краснеет, и я так и вижу, как она сбрасывает с плеч тяжелый груз. Черты ее лица смягчаются, словно она осознает, что ей может быть приятно проводить время с отцом. И Леонар, похоже, осознает, что воспоминания о Рози и минувшем счастье могут смягчить боль утраты. Он наконец произносит спасительные слова, которых Карина, должно быть, ждала.

– Простите меня за мое поведение. Бастьен, Карина, мне хотелось бы, чтобы вы приняли мои извинения. Да, Рози может жить в наших воспоминаниях, я с этим смирился. Знаю, нам не вернуть трех последних лет, но… может быть, мы лучше распорядимся следующими? Что вы на это скажете?

Бастьен восторженно, с сияющими глазами, отзывается:

– Конечно!

Карина лучше справляется с эмоциями и более сдержанна, но наша встреча явно принесла свои плоды.

– Давайте попробуем, – отвечает она. – Может, нам приехать с тобой повидаться на Пасху и поискать шоколадные яйца в саду?

– Отличная мысль! Может получиться весело.

Леонар поглядывает на меня, желая заручиться моим согласием, и я с улыбкой подтверждаю:

– Буду очень рада!

Поскольку я выпила три стопки водки (хорошо еще, что шампанского, когда мы только приехали, – всего несколько глотков), прошу у Карины кофе покрепче и воды. Она встает, приносит всем кофе и чай, а потом мы наконец едим то, что хозяйка приготовила. Мы сидим у нее еще два часа (и я постепенно трезвею), разглядывая семейные альбомы, фотографии Карины, затем Бастьена с самого рождения, и с удовольствием слушая всевозможные смешные истории, которые рассказывают нам Бастьен, Леонар и Карина.

Когда мы начинаем прощаться, дочь Леонара просит подождать еще пять минут, уходит и возвращается с большой картиной.

Белые розы.

Леонар крепко ее обнимает и уносит с собой творение Карины. И воспоминание о Рози.

А я покидаю Париж, увозя с собой крохи Лионеля и Колин.