Поговорив с Камиллой, я нахожу через интернет адрес и номер телефона ее родителей. Мы устраиваемся в гостиной со стаканами сидра – надо же нам хоть как-то расслабиться. Она умоляет меня, чтобы я сама им позвонила, чувствует, что у нее не хватит сил с ними поговорить. Мне становится тревожно – как же Камилла собирается с ними встречаться, если так боится даже телефонного разговора?

Быстро сделав два больших глотка, она прислушивается к себе и, наконец, объясняет:

– Понимаешь, это мне кажется слишком резким. Я бы лучше им написала, но потом мне очень трудно было бы дожидаться ответа. А если ты им позвонишь, у меня останется время морально подготовиться к встрече с ними. И вообще…

Она испуганно прикрывает рот рукой.

– Люси, а вдруг они откажутся со мной встречаться? Что тогда делать? Господи, никогда мне с ними не уладить всего этого. И все же я скучаю по ним… иногда. Когда перестаю думать о…

И тут она замолкает.

– Камилла, твоих близких наверняка эта ситуация огорчает так же, как тебя. Родители остаются родителями. Совершенно неважно, насколько серьезно вы поссорились и как сильно друг на друга злитесь… они уже который год ничего о тебе не знают.

– Три года. Мне было шестнадцать, когда они выгнали меня из дома.

– Может быть, когда они успокоились и ссора позабылась, твои родители тебя искали и, конечно же, беспокоились. Может быть, они думали, что ты, несмотря ни на что, вернешься…

– Поверь, они совсем не хотели, чтобы я возвращалась. Пожалуйста, позвони им, мне надо знать…

На последнем слове голос у нее срывается. Я нерешительно беру телефон, смотрю на Камиллу и читаю в ее взгляде надежду и страх. С бьющимся сердцем набираю номер, но останавливаюсь и тупо спрашиваю:

– А сказать-то им что?

– Не представляю…

– Я могу сказать им правду?

– Какую правду? Что один старичок меня шантажирует и требует, чтобы я с ними встретилась, в обмен на обучение кондитерскому делу? Вот они обрадуются-то! Вымениваю примирение на яблочный пирог.

– Конечно, нет! Что мы познакомились, и я пригласила тебя пожить в своем доме, чтобы у тебя была крыша над головой.

– Тебе обязательно надо все договаривать до конца? Понимаешь, я не хочу, чтобы они знали, что… что я была бездомной. Чувствую себя ничтожеством, неудачницей, потерявшей напрасно три года своей жизни…

Беру ее за руку, сжимаю, чтобы подбодрить.

– Ничего ты не потеряла. Иногда требуется время на восстановление. Тогда скажу, что я – твоя подруга и что ты хочешь наладить отношения, но не решаешься сама с ними связаться, потому что опасаешься их реакции. А потом предложу им с тобой встретиться. Так годится?

Она не очень уверенно кивает. Не отпуская руки Камиллы, я нажимаю на кнопку вызова, и пока идут гудки, она не сводит с меня тревожного взгляда. Честно говоря, мне тоже не по себе.

Кусаю губу, стараюсь сохранять спокойствие и хотя бы выглядеть уверенной, чтобы придать уверенности Камилле, но на самом деле чувствую себя тряпкой.

Когда в трубке раздается женский голос, я набираю побольше воздуха и начинаю:

– Мадам Паскье? Меня зовут Люси Шевалье. Я подруга вашей дочери Камиллы…

Сегодня утром у нас волнение и суета, все носятся взад и вперед. Почему? Потому что мы отправляемся в roadtrip, как называет это Леонар. А точнее – в окрестности Бордо, навестить родителей Камиллы.

Ее мать, Виржини, выдохнула с облегчением, узнав наконец хоть что-то о дочери, и засыпала меня вопросами, на которые у меня не было ответов. Похоже, она не меньше Камиллы боялась этой встречи, но желание увидеть дочь пересилило, и она спросила, когда нас ждать в их краях. Мы быстро сговорились. Едва положив трубку, я кинулась к компьютеру и забронировала номера в гостинице на выходные. Приедем, встретимся с Виржини и Шарлем, переночуем в мотеле, а наутро со свежими силами продолжим путь.

Мы с Камиллой решили на обратном пути заехать в Париж, чтобы помочь Леонару уладить его проблемы с дочкой. Меня смущает только одна небольшая подробность: дедуля-ворчун не в курсе. С него сталось бы отказаться от поездки, узнай он о нашей хитрости.

Встреча состоится сегодня вечером, ровно в пять, в доме у родителей Камиллы. Мы с Леонаром вызвались сопровождать и поддерживать ее в этом испытании, а мама в наше отсутствие будет заниматься библиотекой.

Всю дорогу Камилла, которая устроилась сзади, чтобы Леонар мог вытянуть ноги, молчит, прислонившись головой к окну и глядя в пустоту. Я и представить себе не могу, какие мысли проносятся сейчас у нее в голове и какой стресс она должна испытывать.

Понятия не имею, что произошло между ней и родителями, пока что она никому, даже Леонару, об этом не рассказала. Так что из-за чего они поссорились, остается тайной. Но ведь Камилла попросила нас все время присутствовать при встрече, и, может быть, тогда мы узнаем больше.

Ехать нам часов шесть, но уже через полчаса сзади раздаются загадочные звуки, там кто-то повизгивает. Спрашиваю Камиллу:

– Теперь ты так разговариваешь? Заметь, это интересно, нам бы только словарь, чтобы мы тебя понимали.

Камилла поднимает голову, странно на меня смотрит, потом заглядывает в багажник и, перегнувшись через спинку, начинает там шарить.

Звуки в глубине машины все больше интригуют. Наконец до меня доходит, и я пытаюсь увидеть в зеркале заднего вида, что делает Камилла. Да нет, не может быть! Но она снова садится прямо и, вздохнув с облегчением, подтверждает мою догадку:

– Ну вот! Она спряталась за сиденьем и, думаю, до сих пор спала.

Коко хлопает крыльями, трясет головой, потом с блаженным видом прижимается к Камилле.

– Коко, как ты здесь очутилась? – строго спрашиваю я.

Задремавший было Леонар сонно интересуется:

– Вы в самом деле рассчитываете, что она вам ответит?

– Конечно! Посмотрите на нее – по глазам видно все, что она хочет нам сказать.

И я тоненьким голоском продолжаю:

– Мне не нравится оставаться одной с Шиши, когда вас нет, она меня достает, и мне тоже хотелось поехать вместе с Камиллой, чтобы ей помогать!

Камилла прыскает, а Леонар закатывает глаза, всем своим видом показывая, что я его нисколько не убедила.

– Леонар, не смотрите так на Люси, вы же знаете, что она права. Она всегда права!

– Ну ладно, вы закончили свой цирковой номер?

Обидевшись, искоса на него поглядываю и замечаю, что он снова закрыл глаза. Воспользовавшись этим, показываю ему язык.

– Я же не виновата в том, что вы не говорите по-чаячьи…

– Я все видел…

– Как это вам удается? У вас что, прозрачные веки?

– Нет, просто я вас знаю. Я неплотно прикрыл глаза.

Улыбаюсь Камилле в зеркало заднего вида и продолжаю спокойно вести машину, хотя мне кажется, что я улавливаю исходящее от девушки напряжение, которое все возрастает по мере того, как мы приближаемся к Бордо.

Около пяти навигатор сообщает, что мы добрались до места, и я останавливаю машину в начале подъездной дорожки, ведущей к беленькому домику с синими ставнями. Камилла ерзает на сиденье, наклоняется к окну, смотрит на дом.

– А может, сделаем вид, будто мы не сюда ехали? Развернемся, покатаемся по городу, потом по департаменту?

– Почему бы в таком случае не вернуться в Сен-Мало? – ворчит Леонар.

– Прекрасная мысль!

Я испепеляю взглядом старичка – нельзя ли поласковее? – и тот спохватывается.

– Мы здесь, Камилла, – разминая ногу, говорит он, – мы будем рядом с тобой каждую минуту этой встречи с родителями. И уедем, как только ты этого захочешь.

Развернувшись на сиденье лицом к ней, успокаиваю:

– Если что-то пойдет не так, просто скажи «Коко», это будет условный сигнал, означающий, что ты больше не можешь. Договорились? И мы найдем предлог, чтобы сбежать.

Она кивает, прикусив губу и не сводя глаз с входной двери.

– Мы пойдем туда, как только ты будешь готова, – шепчу я. – Нам некуда торопиться, мы спокойно посидим в машине до тех пор, пока ты не подашь нам знак.

Десять минут спустя мы все еще сидим на своих местах.

Я вздрагиваю, когда в тишине раздается голос Камиллы, в котором слышатся и гнев, и печаль:

– Знаете, почему они выгнали меня из дома?

И, не дожидаясь нашего ответа, она продолжает:

– Я забеременела. И не захотела оставлять ребенка… Но мне было шестнадцать лет! В шестнадцать лет не становишься матерью. В этом возрасте и о себе-то позаботиться толком не умеешь, так как же можно взять на себя ответственность за жизнь другого человека?

Меня словно ножом в живот ударили. Леонар, конечно, встревожился, но смотрит на меня, не подавая виду. Он-то знает. Он знает, как на меня подействовало признание Камиллы. Ему знакомы мои раны и надломы, мое прошлое. Все то, чего Камилла про меня не знает.

Я стараюсь казаться невозмутимой, но дыхание у меня учащается, пульс ускоряется, мне становится все тяжелее. Начав говорить, Камилла уже не останавливается, и каждое слово наносит мне жестокий, болезненный удар.

– Мои родители – очень верующие люди, они постоянно ходили в церковь и потому хотели, чтобы я это приняла, чтобы я занималась ребенком. Аборт – это преступление. Это зло. Нельзя делать зло божьему созданию. Но…

Камилла вот-вот расплачется, у нее срывается голос, она вытаскивает из кармана платок, шмыгает носом.

– Я их не послушалась, пошла на аборт, со мной ходила взрослая подруга. Они этого не стерпели, и когда я вернулась из клиники, мои вещи были сложены, и мне велели уйти навсегда… Я была девчонкой. Как… ну, как можно так поступить со своей дочерью?

Посмотрев на нас сквозь слезы, Камилла резким жестом вытирает глаза.

Я неспособна отреагировать. Неспособна ответить. У меня комок в горле, а сердце снова разбито. Оттого, что об этом снова заговорили. Напомнили о ребенке. Снова.

Меня не возмущает ее поступок. Камилла была слишком молода для того, чтобы стать матерью. Но зачем она снова погрузила меня в мою боль, в мои страдания? Хорошо, что Леонар, уловив это, успокаивает Камиллу:

– Родители совершают ошибки. Но твои готовы с тобой увидеться, с тех пор много воды утекло, вы изменились, повзрослели. Похоже, все готовы двигаться вперед и забыть прошлое. Самая великая сила – это способность прощать.

Камилла всхлипывает и улыбается.

– Опять вы начинаете говорить, как в книжке. Может, вам тоже надо написать хоть одну?

– Ну, нет, в этой машине уже есть одна писательница, вполне достаточно. Идем?

– Идем.

Мы выходим из машины. Я шагаю следом за своими спутниками, передвигая ноги как автомат и пытаясь остановить затопивший мою голову поток мыслей. Сейчас нельзя бросать Камиллу, мы ей нужны, я ей нужна. Но кровь у меня заледенела, легкие застыли, слюна стала вязкой, как смола, а тело – негнущимся. Леонар звонит. Камилла крепче прижимает к себе Коко, которая так и осталась сидеть у нее на руках.

Я держусь в тени позади них. Во мраке.

А потом все происходит как в фильме, как будто я смотрю кино. Дверь открывает женщина лет пятидесяти, она держится скованно, на ее лице страх мешается с радостью. Леонар, выступив вперед, вежливо здоровается с ней за руку и представляет нас. В нескольких словах объясняет, кто мы такие, добавляет, что это я несколько дней назад ей звонила, и чуть отступает в сторону, чтобы освободить проход и чтобы она могла нас увидеть.

Когда Камилла, которая пряталась у него за спиной, оказывается перед матерью, та подносит к губам дрожащую руку, приближается с таким видом, как будто не может поверить в происходящее, и долго смотрит на дочь. Глаз не может отвести от ее лица и даже не замечает Коко, которая все еще льнет к девушке. Затем, не в силах дольше сдерживаться, пробегает те несколько шагов, что отделяют ее от дочери, и заключает Камиллу в объятия. Снова и снова прижимает ее к груди. Камилла со слезами на глазах опускает голову ей на плечо, и обе надолго замирают в таком положении. Наконец-то долгожданная встреча состоялась. Наконец-то могут утихнуть ссоры, распри и обиды.

Хотела бы я обрадоваться, хотела бы улыбнуться, но признания Камиллы лишили меня дара речи, и я чувствую себя бесконечно несчастной. Оказывается, моему великодушию и самопожертвованию есть предел. Это сильнее меня, я больше не могу откликаться. Коко отвлекает меня от моих мыслей, начав повизгивать и хлопать крыльями. Маленькой чайке, несомненно, надоело быть зажатой между Камиллой и ее матерью, и она дергается, давая это понять. Виржини отстраняется, всхлипывает, утирает слезы и извиняется. С недоумением смотрит на Камиллу, а та, показав на птицу, объясняет:

– Это Коко. Наша чайка. Она живет с нами в Сен-Мало.

Виржини, ни о чем больше не расспрашивая, – думаю, с учетом всей ситуации это не кажется ни самым странным, ни срочно требующим разъяснений, – приглашает нас войти.

Несколько картин на библейские темы и распятий на стенах подтверждают нам, что родители Камиллы все такие же ярые католики.

Виржини ведет нас в гостиную, предлагает сесть, наливает чай. На низком, из темного дерева столе – печенье и шоколад на тарелках с цветочным рисунком. Я устраиваюсь рядом с Леонаром, как можно дальше от Камиллы, она явно не понимает, в чем дело, почему я выбрала это место, – сама она сидит на диване между своей матерью и нашим старичком.

Никто не знает, как начать разговор. Камилла оглядывает комнату, потом снова поворачивается к матери и тихо спрашивает:

– А… папа где?

Поерзав, Виржини опускает глаза, ставит чашку, как будто боится пролить чай, сглатывает и, собравшись с силами, отвечает:

– Он у себя, наверху. Честно говоря, Шарль еще не уверен, что спустится. Он… ты же его знаешь, он довольно импульсивный человек, ему трудно справляться с ситуацией и с собственными чувствами.

Лицо Камиллы омрачается, на него ложится тень разочарования.

– А мне? Он думает, мне легко было вернуться сюда после того, что вы сделали? Думает, так просто возобновить отношения, несмотря на обиду? Мне было ужасно больно оттого, что меня вот так выгнали, я почувствовала себя брошенной в один из худших моментов моей жизни. Меня бросили люди, которых я любила больше всего на свете и кому больше всего доверяла. Я осталась одна после…

– Мы могли бы забыть об этом и двигаться дальше.

– Забыть? Нет, это не… Как ты можешь так говорить?

Камилла повышает голос, она в ярости, мать съежилась в кресле, чашка, за которую она снова взялась, опасно подрагивает, а я смотрю на них и чувствую себя так, будто душа моя покинула тело. Внутри у меня до того пусто, что ни слова не могу произнести, я снова погрузилась в привычную боль. Леонар с обычными своими спокойствием и уверенностью вклинивается между женщинами:

– Камилла хочет сказать, что никогда не забудет, но это не означает, будто она не любит вас. Ей хватило сил сюда приехать, чтобы с вами поговорить и сделать шаг к прощению. Думаю, это у вас взаимно. Я лучше многих понимаю все про семейные ссоры, у меня самого разладились отношения с дочерью. Она на меня обижена, потому что я слишком долго о ней не вспоминал, и дочь чувствовала себя заброшенной тогда, когда я был ей особенно нужен. Ребенку всю жизнь нужны родители, почему-то, несмотря на наши многочисленные ошибки и на впечатление, что мы далеко не образцы для подражания, остаешься для них опорой, на которой все держится, корнями, деревом среди урагана и незыблемой скалой. Не всегда нам удается соответствовать всем их ожиданиям, потому что у нас разные мнения, разные убеждения, и бывает, что попросту недостает сил…

Под конец голос у Леонара срывается от волнения. За этим следует неловкое молчание. И разговор, и встреча после долгой разлуки начались скорее неудачно, и я пытаюсь найти тему, которая помогла бы разрядить обстановку и снизить напряжение, но ничего в голову не приходит. Мне так хотелось бы что-то сделать, так хотелось бы поддержать Камиллу в этот важный для нее момент. И пока я тщетно ищу, что сказать, – мозг мой явно так же заморожен сейчас, как и сердце, – Леонар, глубоко вздохнув, снова начинает говорить, цитирует странно торжественным тоном:

– «Снисходя друг другу и прощая взаимно, если кто на кого имеет жалобу: как Христос простил вас, так и вы».

– Вы знаете послание апостола Павла к Колоссянам…

– Да, немного. Я в свое время очень интересовался религиями, не столько по убеждению, сколько из желания их понять, понять их воздействие на людей…

Вот не думала, что Леонар настолько образованный человек. Я уставилась на него так, словно он вместо шляпы нахлобучил на голову блин. Довольный произведенным впечатлением, старик шепчет, наклонившись ко мне:

– Люси, закройте рот.

Я повинуюсь, а то еще немного, и мама Камиллы окончательно бы решила, что я умственно отсталая – мало того что немая, еще и диван обслюнявила.

Виржини, похоже, немного расслабилась, почувствовала себя увереннее, лицо уже не такое напряженное. Она пытается подступиться к дочери:

– Ну… а ты где-то учишься? Хотя вообще-то, это не главное. Расскажи, чем ты занимаешься? Чем увлекаешься?

– Я… я обожаю печь.

– Вся в бабушку. Она всегда пекла невероятно вкусные клубничные торты и кофейные эклеры.

– Да, в бабушку. А скоро я начну учиться на кондитера.

– Это хорошо. Это очень хорошо. А где ты собираешься учиться? Где-нибудь здесь?

– Нет… Вообще я точно буду учиться в Бретани, но где именно – пока не знаю.

Услышав это, Виржини скучнеет, как будто разочарована тем, что дочь намерена и дальше оставаться так далеко от них. Все молчат. Не зная, чем себя занять, я переключаюсь на единственное живое существо, которое производит хоть какие-то звуки, ковыляя по паркету.

Нет-нет, это не Леонар с его тростью, а Коко, которая свободно разгуливает по гостиной, интересуется новой для нее обстановкой, перелетает со стула на стул, и Виржини поглядывает на нее с подозрением. Изучив всю мебель, Коко взбирается на табуреточку для ног, криком извещает о своем подвиге и хлопает крыльями, чтобы привлечь наше внимание.

– Браво! – Камилла аплодирует нашей маленькой чайке, а та явно собой гордится.

Видя, как огорошена мать, Камилла поясняет:

– Это позитивное подкрепление, для уверенности в себе. Очень важно показывать ей, что мы ценим ее достижения.

Виржини, округлив глаза, смотрит на Леонара, и он кивком подтверждает слова Камиллы. Должно быть, она принимает нас за компанию психов. И все же старается, как может, интересуется нашей маленькой общиной:

– А с вами… живут еще другие люди? Или другие животные?

– Есть еще Анник, мама Люси, и Шиши, ее собачка. И Вивианна. То есть она-то сейчас в психушке, но мы надеемся, что ее скоро выпишут.

– Хорошо. Это прекрасно… Скажите, так вы живете вместе в каком-то социальном учреждении? Или в доме, где… за вами ухаживают, присматривают?

Тут до Леонара, похоже, доходит, что подразумевает мать Камиллы, и он взвивается:

– Ухаживают? Присматривают? Мы не слабоумные старички и не сумасшедшие! У Люси дом в Сен-Мало, и до того, как перебраться к ней, я был ее соседом. А Камилла…

Боясь, как бы он не заговорил о ее прошлом, Камилла бросает на него сердитый взгляд и перебивает его, одновременно наклонившись вперед, чтобы мы переключились на нее. Коко, вернувшаяся к ней после тщательного изучения обстановки, пугается, гневно вскрикивает и покидает подлокотник, на котором до того красовалась.

– Я познакомилась с Люси в библиотеке, которую она открыла вместе с Леонаром. Обожаю читать и проводила много времени среди книг. Узнав, что я ищу жилье, Люси предложила мне комнату в своем доме, и я согласилась.

Мать Камиллы поворачивается ко мне, недоверчиво меня оглядывает и спрашивает:

– Не хотела бы показаться бестактной, но на что вы живете? Вы, как коммуны хиппи, мастерите одежду из мешковины и продаете ее? А главное… почему вы это делаете?

Я отвечаю довольно казенным тоном:

– Пока нам хватает моих сбережений, моей зарплаты, маминой пенсии и пенсии Леонара. Кроме того, я начала вести занятия литературной мастерской, а Вивианна скоро найдет новую работу, во всяком случае, мы на это надеемся. Что же касается Камиллы, ей начнут платить, как только она станет ученицей кондитера.

Второй ее вопрос меня смущает, потому что он возвращает меня к моим глубинным мотивам и личным проблемам. Я начинаю ерзать на стуле, подавляя желание сбежать, потом мне удается успокоиться, и я тихо говорю:

– Вообще-то, я живу в Париже, а в Сен-Мало, в доме, который принадлежал еще моим дедушке и бабушке, провожу долгий отпуск…

Не знаю, что сказать дальше, несколько секунд обдумываю, и оттого, что я молчу, всем становится неловко. К счастью, Леонар спешит мне на помощь и объясняет:

– На самом деле Люси не хотела, чтобы после ее отъезда этот большой дом снова пустовал, и решила превратить его в такую вот мирную гавань. Люси знает, что, когда она вернется в Париж, мы возьмем на себя заботу о нем.

Я в подтверждение его слов жалко улыбаюсь Виржини. Из-за них я запаниковала, но стараюсь это скрыть. Уехать из Сен-Мало? Вернуться в Париж? Зачем? Я даже не знаю, хочу ли этого. Я вообще уже не знаю, чего хочу. На самом деле я с самого своего приезда брожу в тумане. И мне грустно от осознания, что за семь месяцев ничего не изменилось. Я никуда не двигаюсь. Топчусь на месте. Вязну. Вру себе. Мне никогда не станет лучше. Это только иллюзия. Мой отъезд был всего лишь бегством. Я все еще неустойчива, как карточный замок на ветру. И ни строчки не написала.

Я разрушена. Убита.

Что же мне с собой делать?

Камилла, в свой черед, старается заинтересоваться жизнью матери и, взяв шоколадку, спрашивает:

– Ну, а ты? По-прежнему портниха? Шьешь?

– Да, но не так много, как раньше… Я… вот уже три года как еще и волонтер в здешних приютах. Поработала уже в нескольких.

Всем понятно, что за этим стоит. Разволновавшись, Виржини достает платок и, промокнув глаза, дрожащим голосом продолжает:

– Я так надеялась тебя найти. И очень много разговаривала с твоим отцом, старалась его переубедить, хотела, чтобы он понял, что мы, возможно, зашли слишком далеко. Знаешь, я всех расспрашивала, всех новеньких, не видели ли они тебя, показывала твою фотографию, ту, что стояла у меня в спальне на тумбочке, сделанную в день твоей конфирмации. Я так ругала себя за то, что мы натворили, искала тебя, но ты пропала бесследно. Я даже в какой-то момент подумала, что ты…

– Мама!

Они берутся за руки и больше их не разнимают. Думаю, Камилле становится легче после этих признаний матери, становится легче, когда она осознает, что, несмотря на ссору и разногласия, мама любит ее больше всего на свете.

Часом позже мы прощаемся, собираемся ехать в гостиницу.

Отец Камиллы так и не показался.

Встаем, выходим в прихожую, Коко следует за нами по пятам. Камилла снова крепко обнимает маму. Я, наскоро пробормотав «до свиданья», как робот шагаю к машине.

Камилла уже держится за ручку двери и собирается сесть на свое место, когда на крыльце появляется высокий мужчина в серых вельветовых штанах и вязаной кофте. Он потерянно смотрит на нас широко открытыми глазами, беспокойно морщит лоб, на его лице можно прочесть и надежду, и печаль.

Отец Камиллы, несмотря на гнев и обиду, в конце концов все же покинул свою башню из слоновой кости.

Камилла, словно ощутив его присутствие, оборачивается, видит его, моргает, будто хочет закрепить эту картинку, поверить, что перед ней не призрак. Она вздрагивает, все же открывает дверь, наклоняется, чтобы сесть в машину, но в последний миг замирает.

И вдруг ее лицо озаряется робкой, недоверчивой улыбкой, она поворачивается, устремляется к отцу, кидается ему на шею. Сжимает, едва ли не душит его в объятиях. Лицо Шарля светлеет, он улыбается – широкой, прекрасной, искренней улыбкой. Драгоценной улыбкой. Оба рыдают, вцепившись друг в друга, не хотят отпускать, им надо наверстать все упущенное за три года. Три года они не обнимались. Надо возместить всю нежность за три года. И забыть всю злость и обиду за три года.

Они ни слова не произносят. Потом Камилла с улыбкой на заплаканном лице садится в машину, захлопывает дверь. Леонар со своего места протягивает ей руку, она берется за нее и заливается звонким, освобождающим смехом, как будто только теперь осознала, что произошло.

Вечером Камилла и Леонар предлагают мне пойти в ресторан, чтобы отпраздновать событие – пожалуй, встреча прошла хорошо. Я иду с ними через силу, мне бы побыть одной, хочется разобраться в своих чувствах и не хочется сваливать на других то, что меня терзает. Но все же иду – и на весь вечер замыкаюсь в молчании.

Мы возвращаемся в гостиницу, и Леонар, перед тем как уйти к себе, печально на меня смотрит. Я вижу по его взгляду, до чего мешают установленные мной границы и ограничения тем, кто меня любит и дорожит мной. А что сказать о Камилле? Она явно не понимает моей реакции, моего молчания, моей вялости, не понимает, почему я не хочу встречаться с ней глазами. Все это написано у нее на лице. Я должна была бы радоваться вместе с ней, а не отворачиваться от нее.

Оставшись в одиночестве, я долго стою под обжигающим душем, потом забираюсь в постель. Коко, которую я тайком протащила под свитером, сворачивается клубочком рядом со мной, прячет голову в перьях. Я глотаю две таблетки снотворного и проваливаюсь в сон без сновидений.

Назавтра я встаю позже всех и крашусь в ванной, пока Леонар с Камиллой завтракают. Мне все равно есть не хочется. И я не тороплюсь.

В машине я начинаю нервничать. Леонар так и не знает, что его ждет. Как он отреагирует, когда выяснится, что мы везем его в Париж встречаться с дочерью?