Всю ночь не могу сомкнуть глаз. Снова и снова передо мной прокручивается эта сцена: Симон, поддерживая Вивианну, уводит ее из дома, а она плачет и в сотый раз повторяет «простите, простите», обеими руками вцепившись в свою розовую шаль.

У меня разбито сердце.

У нас у всех сердце разбито. И мы чувствуем себя бессильными.

Мне кажется, во всем виновата я, и меня это мучает. Зачем я втянула их в этот безумный проект? Как могла не замечать незаконной торговли? Я должна была узнать подробнее насчет книг со склада, должна была видеть, до какой степени Вивианна еще неустойчива, но при этом старается все сделать как можно лучше, даже если для нее это окажется опасным. Старается, среди прочего, и для того, чтобы порадовать нас. Вся эта история, несомненно, сделала ее еще более уязвимой и пробудила демонов Вивианны, возможно, подкрепив ее убежденность в том, что она – безнадежная неудачница как в семейной жизни, так и в торговле.

И что теперь?

Что станет с Вивианной вдали от нас, в клинике, где ее непременно накачают антидепрессантами, транквилизаторами и снотворными? Симон говорит, что знает очень хорошую клинику совсем рядом с Сен-Мало, психиатры там работают бок о бок с психотерапевтами. Для пациентов каждый день проводят сессии, индивидуальные и общие, маленькими группами. Кроме того, там много творческих мастерских, есть кулинарные курсы, в программу входят занятия спортом и культурные мероприятия.

Вивианна в любом случае пробудет там не меньше месяца. Что же касается ее юридических проблем – Симон пообещал составить такую бумагу, чтобы Вивианну признали не отвечающей за свои действия из-за психического расстройства.

Не могу поверить, что до этого дошло.

Утром, когда я спускаюсь в кухню завтракать, видок у меня, как у мадам Мим[13] – круги под глазами такие, будто я не спала неделю, волосы стоят дыбом. Вернее, не завтракать, а выпить кофе – желудок у меня настолько сжался, что я не представляю, как он согласился бы принять хоть какую-то пищу и тут же ее не вернуть.

Маму и Леонара застаю за столом, с чашками в руках. Камилла хлопочет у плиты. Никто ни слова не произносит. И это молчание возвращает нас всех к разыгравшейся вчера драме.

Простите. Простите. Простите.

Со вздохом оседаю на стул так тяжело, словно задница моя весит столько же, сколько гиппопотам, а душа – сколько дохлый осел. Наливаю себе кофе, глядя на унылые лица моих друзей. Леонар отпивает глоток, смотрит на стул, на котором обычно сидела Вивианна.

– Вот не думал… что без нее станет так пусто.

– Так и кажется, что вот-вот она прибежит со своей метелкой, – печально откликается мама.

– Мне даже хочется в ее честь три раза подряд убрать в кухне, – шепчет Камилла, поставив на стол тарелку с блинами и усевшись.

Но есть никому не хочется, и горячие блины остаются сиротливо стоять перед нами.

– Это я спросила у нее, может ли она распродать свои запасы книг, – у меня срывается голос. – Я не знала, что…

Леонар кладет свою теплую морщинистую руку на мою, и от этого я окончательно расклеиваюсь.

– Вы не знали, Люси, но она-то знала. Вы не виноваты. А Вивианна хотела как лучше.

Я поднимаю заплаканные глаза:

– Великолепный результат…

– У нас все еще остается библиотека, не так уж плохо, – говорит мама.

Она, несомненно, хочет поднять мне настроение, но пока что я не готова стать оптимисткой. Во рту у меня горький привкус поражения. И мне хотелось бы вытошнить это поражение.

После еды, которую никто не ел, все расходятся, стараясь держаться подальше друг от дружки, подальше от печали, которая читается в наших глазах и возвращает нас к действительности.

Сегодня мы библиотеку не открываем. И всю мартовскую неделю, которая следует за госпитализацией Вивианны – тоже. Симон заверил нас, что она уютно устроилась в своей новой комнате и отдыхает. И еще сказал, в течение первых двух недель навещать ее нельзя – мы-то уже готовы были прыгнуть в мою «твинго», чтобы отвезти ей блинчиков и ее любимую метелку.

Я с ума схожу, представляя себе, как она там одна, вдали от нас, да еще и в незнакомом месте. Люси, вспомни – она сама попросила положить ее в клинику. Вивианна, должно быть, считает это самым лучшим выходом, думает, что там ей помогут. Уважай ее выбор.

Совесть моя всегда подсуетится вовремя, но все равно мне трудно примириться с решением Вивианны.

Мне ее недостает. В доме без нее пусто.

И после всей этой истории я чувствую невероятное разочарование. Стараюсь вкладывать все свои силы в проект, что-то менять к лучшему, врачевать душевные раны окружающих, но, должно быть, я на это неспособна. Тогда что же мне делать?

Все время хочется уединиться, и потому я много времени провожу в своей комнате и часами хожу по морскому берегу, чтобы проветрить голову. Дом навевает мне слишком мучительные воспоминания.

Стеллажи: Вивианна обмахивает их своей любимой метелкой.

Полки: Вивианна, улыбаясь, расставляет книги.

Ее комната: Вивианна выбирает, что надеть, и в конце концов накидывает свою неизменную розовую шаль.

Я закрыла дверь в ее норку, чтобы создать впечатление и иллюзию, будто она по-прежнему там. Больно видеть застеленную кровать и пыль, которая оседает на ее вещах и на мебели. Она терпеть не может пыли.

Туалет и ванная: Вивианна «раскладывает по местам» мои блокнотики – рядом с махровыми полотенцами.

Ковер в гостиной: Вивианна плачет и бормочет «все кончено».

Дни кажутся бесконечно долгими, мне больше не за что держаться.

Я возвращаюсь после долгой прогулки по пляжу. Леонар встречает меня в прихожей – прямой как палка, с решимостью во взгляде – и заявляет тоном, не допускающим никаких возражений:

– Нам надо поговорить.

– Только не сообщайте, что хотите со мной расстаться. Я в таком состоянии, что мне от этого не оправиться.

– Что-то вы сегодня с утра остроумием не блещете.

Собираюсь ему ответить, но Леонар не дает.

– Ладно, пошутили – и хватит, – тут же прибавляет он. – Пойдемте в гостиную. Я заварил чай.

Снимаю отсыревшее под дождем пальто, разуваюсь, распускаю мокрые волосы, чтобы они быстрее высохли, и иду следом за Леонаром. Он садится в кресло, наливает в две чашки горячий чай, придвигает одну ко мне и серьезно на меня смотрит. Мне становится страшно – вдруг он сейчас сообщит, что смертельно болен? Но старик говорит всего-навсего:

– С тех пор, как уехала Вивианна, все в этом доме друг от друга шарахаются. Вы нас избегаете, потому что вам кажется, будто вы провалили какую-то высокую миссию, ваша мама, похоже, все время сердится, потому что ей хотелось бы, чтобы вам стало лучше, но этого не происходит, а Камилла, завидев вас или меня, жмется к стенке, потому что ей явно хочется избежать разговоров о ее будущем. Так продолжаться больше не может!

Я едва чаем не поперхнулась – надо же, каким проницательным оказался наш ворчливый дедуля. И единственное, что я способна ему ответить:

– Вы правы.

– «Вы правы» – и?

– Что – «и»?

– Я жду ваших предложений, как нам это уладить.

– Я не знаю. С тех пор как вы все сюда перебрались, я старалась для всех что-нибудь придумать, и все…

– Только не говорите «рухнуло».

– Рухнуло.

Он сурово смотрит на меня.

– Вы делали все, что могли, чтобы нам помочь, и мне кажется, все мы это сознаем. Может, соберемся сегодня вечером, вкусно поужинаем и поговорим?

– «Вкусно поужинаем» – это же только для красного словца? Потому что мы, мне кажется, рискуем, если соберемся на кухне все вместе. А Камилла ничего не готовит с тех пор как…

С тех пор как произошла эта драма, если не считать того первого утра, когда она напекла блинов (и в конце концов отдала их Коко и Шиши, потому что никому из нас ничего в рот не лезло), мы изменили своим привычкам и больше ни разу вместе не ели. Поняв это, Леонар предлагает:

– Может… сварим макароны?

– Вы умеете варить макароны?

– Ну… Закажем пиццу!

– Договорились!

Вечером Леонару поручено привести на кухню Камиллу, а я беру на себя маму, которая пока что читает в своей комнате этимологический словарь. Сегодня днем я видела, как Камилла расставляла по саду тазики – наверное, чтобы собирать в них дождевую воду и потом поливать цветы и огород. Затем она обошла все комнаты и везде смахнула пыль метелкой. Я сделала из этого вывод, что ей надо было чем-то занять руки и голову.

Стол накрыт на четверых. Я зажгла свечи для уюта, Леонар откупорил бутылку красного вина. Зачем все это? Чтобы мы снова, даже если наши обстоятельства изменились, научились получать удовольствие оттого, что держимся вместе. Наши привычки тоже могут измениться. И возможно, Вивианна через три недели – это в лучшем случае, – закончив курс лечения, вернется к нам.

Пиццы благоухают на всю кухню поджаристой корочкой, расплавленной моццареллой и ветчиной. Леонар, который все это устроил, поднимает бокал, чокается со всеми и театральным тоном произносит:

– Сегодня мы собрались, чтобы отпраздновать нашу встречу. Камилла, Анник, Люси, благодарю вас за то, что вы приняли приглашение… для меня это очень важно. Я счастлив снова видеть вас всех за этим столом, где зародилось столько радостных воспоминаний… Я не повторяюсь? Уже говорил про радость?

Камилла, глядя на его старания, едва удерживается от смеха, а я, весело на нее поглядывая, стараюсь как можно тише сказать «тшшш», чтобы не спугнуть лирическое настроение нашего старичка. Но мама, куда менее тактичная, без стеснения отвечает:

– Нет, вы говорили про счастье! Кстати, знали вы раньше, что слово «счастье» первоначально значило «хорошая часть, доля или удел»? Возможно – «совместное участие». Короче, вы сказали «счастлив» и «радостных». Эти слова хорошо сочетаются, но означают не одно и то же.

Я жду, что над столом вот-вот пролетит кусок пиццы, но Леонар улыбается и тянется чокнуться с мамой. Это подозрительно. Уж не припрятал ли хитрец несколько таблеток Вивианны, а то с чего бы это он так спокоен? Но поскольку каждый из нас по-своему старается, я тоже позволяю себе высказаться:

– Наша сегодняшняя договоренность – избегать всех тем, которые могут нас разозлить, тогда мы сможем приятно провести вечер вместе. Мне кажется, нам всем это необходимо. Я знаю, что в последние несколько дней делала все, чтобы с вами не встречаться, и прошу меня за это извинить. Камилла, мы не заманивали тебя в ловушку, ты нам скажешь, принимаешь ли предложение Леонара, когда будешь к этому готова. Мама, перестань за меня бояться, я не собираюсь нырять в Ла-Манш, вода сейчас слишком холодная. Не смотрите на меня так, я шучу! Приятного аппетита, и ваше здоровье!

После нескольких бокалов вина и нескольких взрывов смеха обстановка разряжается, стресс пропадает. Мы обсуждаем недавно прочитанные книги, открываем вторую бутылку, а остаток вечера проводим за игрой в «Уно». Камилла выигрывает три раза из четырех, Леонар подозревает, что она жульничает (а та ему отвечает – пить надо меньше, от спиртного он явно начал заговариваться). Мама позабыла все правила и мечет карты как попало.

Спать мы идем сытые и в хорошем настроении, глаза у всех блестят – мы осознали, что жизнь продолжается. И что она может быть немного лучше, когда совместная. Да к тому же, забираясь под одеяло, я замечаю, что мой смартфон вибрирует, – пришло сообщение. Мне не терпится его прочесть, а когда я вижу имя отправителя, сердце у меня начинает отчаянно колотиться.

Я скучаю по тебе.

Сегодня утром я перевернула табличку у входа в библиотеку, сообщая тем самым, что она снова открыта для читателей. Давно пора. Мы с такой любовью ее создавали, она должна продолжать жить, даже если нам грустно, даже если мы боимся встречаться с постоянными посетителями и их разочарованием.

Я вижу много знакомых лиц. Некоторые не решаются заговорить, другие отводят глаза, но большинство подбадривает меня добрыми и сочувственными словами. Во второй половине этого дождливого дня появляется мадам Легофф, немедленно хватает свинью-копилку и обходит всех присутствующих с призывом нас поддержать. Она говорит увлеченно и с настоящей страстью, и я наблюдаю за ней с улыбкой. Заметив меня, она подходит, пожимает мне руку и говорит:

– Люси, я узнала о том, что произошло с Вивианной. Боже мой, как я жалею о том, что купила у нее книги. Я же не знала, что это… незаконно. Просто хотела вам помочь.

– Я знаю, мадам Легофф. Спасибо вам.

– И я очень расстроилась из-за ссуды, моя дочь мне все рассказала. Этому мсье Боннару лучше не попадаться мне на пути – встречу на улице, могу и сумкой огреть. И его заведение мы будем стороной обходить, можете мне поверить. А как насчет книжной лавки? Вы окончательно решили ее не открывать?

Я долгим взглядом окидываю установленные нами стеллажи и полки, и на меня накатывает волна печали.

– Не представляю, как мы смогли бы наладить торговлю, со всеми этими неприятностями Вивианны. Я верну книги, которые она заказала, хотя это надрывает мне душу.

– Держитесь. И не стесняйтесь сказать, если вам требуется какая-то помощь.

Поблагодарив ее, смотрю, как она удаляется к библиотечным полкам. Само собой, я сдержалась и не стала ей говорить, что желаю Ральфу гореть в аду. Или что хотела бы видеть его привязанным к волнолому и облепленным водорослями.

Через день-другой я наконец собираюсь с силами и начинаю складывать заказанные для лавки книги, чтобы вернуть их оптовикам. На шум приходит хмурый Леонар. Подойдя поближе и нацелив на меня трость, он ворчит:

– Значит, вот как? Бросаете затею с книжной лавкой?

– То есть как это – «я бросаю»? Хочу вам напомнить, что хозяйка этой лавки в психушке.

– Вивианне точно не понравилось бы то, что вы так называете ее клинику!

– Да, только Вивианны сейчас здесь нет!

– И вы позволите этому Ральфу выйти победителем?

– А что мне остается? Чего вы от меня хотите, в конце концов?

– Я знавал вас более воинственно настроенной. Вы не можете проиграть этому садовому гному!

– С меня хватит, Леонар, я устала все время сражаться. Вы рассчитываете нас от него избавить, скормив ему все ваши лекарства?

– Я пока что в своем уме…

– Это еще надо доказать.

– Я что-нибудь придумаю, разгребу это все.

– И прекрасно. Я в полном восторге. Вам предоставлена свобода действий – исключаются только наркотики и подпольная торговля книгами. Все, о чем я вас прошу, – не угодить в тюрьму. Постарайтесь уж!

Леонар, похоже, озадачен, он скребет подбородок, вздыхает, смотрит на книги в коробках, будто ждет, что они подскажут ему решение. Я сдвигаю брови.

– Не смотрите так на них! Я запрещаю вам к ним прикасаться! Ясно?

Подозрения мои не утихли, но я совершенно выдохлась, нет у меня сил обсуждать возможное спасение книжной лавки. Я не удерживаю Леонара, и он, прихрамывая, уходит к себе в комнату. С меня довольно замыслов и великих проектов, я сдаюсь.

Камилла с озабоченным видом готовит завтрак, взбивает в миске яйца для омлета. На несколько секунд перестает, чтобы посолить их. Я достаточно хорошо ее знаю, чтобы заметить, что с ней не все ладно.

– Камилла!

Услышав свое имя, она вздрагивает, поворачивается ко мне.

– Ты взяла сахарницу, – говорю я.

– Что? Ой, и правда! Что у меня сегодня с головой!

– Садись и давай поговорим. Что тебя так беспокоит?

Она отводит глаза, и я продолжаю:

– Это все из-за учебы? Никто не будет заставлять тебя делать то, чего тебе не хочется.

– В том-то и дело, что мне правда очень хочется стать кондитером, ничего другого я для себя и не вижу. Так что если у меня есть возможность получить диплом и когда-нибудь открыть собственную булочную, очень глупо было бы ее упустить. Я только об этом и мечтаю! Единственное, что меня пугает в предложении Леонара, это… встреча с родителями. И хуже всего то, что, думаю, он и здесь прав.

– Конечно, я прав!

Леонар, который до того, должно быть, прятался в уголке, появляется перед нами, и я, еле сдерживая улыбку, ему выговариваю:

– Вам никогда не говорили, что подслушивать нехорошо?

– Нет! Я обожаю подслушивать, только так и услышишь самые интересные разговоры.

Страшно довольный, он присоединяется к нам, забирает у Камиллы миску с яйцами, солит их, выливает на сковородку и ставит ее на плиту.

– Нельзя ни на минуту оставлять омлет без присмотра, он очень быстро жарится! – Камилла мигом вскакивает, а мы с Леонаром заговорщически переглядываемся.

Через пять минут Камилла делит омлет поровну на четыре части и подает его нам вместе с тостами и соленым маслом. Мама уже вернулась с прогулки вместе с Коко и Шиши, и мы с удовольствием завтракаем.

– Даже это она готовит вкуснее всех! – насытившись, заявляет Леонар. – Ну, так что делать-то будем?

– Сегодня? – спрашивает мама. – Унесем в подвал елочные игрушки, которые больше двух месяцев ждут в углу, закончим складывать книги…

– Погодите, Анник, речь идет о Камилле.

Все поворачиваются к ней. Девушка, потупившись, откладывает нож и вилку и, похоже, собирается с духом, чтобы заговорить. В конце концов она делает глубокий вдох и поднимает голову.

– Я хорошо подумала. Правда. Я думала целыми днями, и, по-моему, то, что вы мне предлагаете… просто ужасно! Но я понимаю, почему вы это делаете, и приняла решение.

Мы глаз с нее не сводим, Леонар даже наклонился к Камилле – наверное, чтобы приблизить ухо к ее губам и ни слова не упустить из ответа.

– Я сделаю так, как предлагает Леонар.

– Ура! – вопит наш ворчун, вскинув руки и выронив трость.

– Потрясающе! – кричит мама, всплеснув руками и опрокинув сахарницу.

Я вторю им и тоже размахиваю руками, но ничего не роняю.

– До чего же странно вы все сейчас выглядите, – широко улыбаясь, замечает Камилла.

– И мы все поедем на машине! Road trip[14]! – радуется наш старичок, и глаза у него сияют.