Я не могу успокоиться. Вот уже три дня каждое утро спешу выйти, чтобы перевернуть табличку, сообщающую, что библиотека открыта. Я жду ее появления, даже дохожу до садовой ограды, а вернувшись, торчу у окна. Но без толку – она пропала. Заслышав стук трости по полу, я оборачиваюсь и спрашиваю у нашего дедули:

– Леонар, вы Камиллу не видели?

– Нет, а что?

Проходит несколько секунд, и он поднимает брови:

– Я так и знал, вы о ней беспокоитесь. Люси, вы просто потрясающая.

– Ее уже три дня не было…

– Старушки мадам Легофф тоже, но это вас совершенно не тревожит.

Бросаю на него убийственный взгляд. Камилла два раза у нас заночевала, потом ушла, ничего не сказав, и с тех пор я с ума схожу, все думаю, где она, все ли у нее в порядке. Представляю себе, как она там, на улице, мерзнет и мокнет под дождем. Я позвонила в эту «Чайку», где Камилла часто бывала, но и там она не появлялась. Леонар отвлекает меня от моих мыслей, как бы между прочим сообщив:

– Да, кстати… можете на Рождество добавить еще два прибора.

Несмотря на свое беспокойство из-за девушки, я радуюсь за Леонара: вот и хорошо, что его дочка и внук к нам придут. Надеюсь, по случаю праздника они помирятся и отношения наладятся – насколько я поняла, те стали напряженными еще до продажи дома. Я с ним еще подробно об этом не говорила, а надо бы, и не откладывая, выяснить, к чему готовиться на праздниках.

– Только если вы переоденетесь рождественским дедом. Я возьму для вас напрокат костюм, длинную бороду, заплечную корзину и колокольчик. И оленя, которого вы можете назвать Кунь-Аман, и он будет везде ходить за вами по пятам. Договорились?

– Да что же я, в конце концов, вам сделал плохого?

– Какой вы скучный. Ну ладно, тогда пообещайте, что будете сидеть спокойно, не станете кидаться картофельным пюре и запускать через стол индейку.

– Вы прекрасно знаете, что кидаться едой – не по моей части, это я предоставлю Вивианне.

– Что правда – то правда. Вы всего лишь сыплете соль в кофе и говорите гадости! Леонар! Если увидите где-нибудь здесь Камиллу, скажите ей, пожалуйста, что я хочу ее видеть.

– Конечно, скажу, Люси. Я уверен, что с ней все в порядке, она только с виду нежный цветочек, а на самом деле упрямая. Насколько я понял, в этом году мы достойно отпразднуем Рождество, в полном составе…

– Это тонкий намек на возможный приезд моего «почти что» мужа?

– Я стараюсь с вами ладить, так сделайте хотя бы шаг мне навстречу!

Я улыбаюсь ему, меня трогает его попытка тактично заговорить на эту тему, даже если я до сих пор так и не знаю, что думать о возможности нашей встречи.

– Не знаю, надо ли ему приезжать… Не знаю, готова ли к очной ставке с ним.

– Если ваша встреча представляется вам очной ставкой, наверное, еще рановато встречаться. Единственный вопрос, который вам надо себе задать, – обрадуетесь ли вы ему? Закройте глаза и представьте себе, что он стоит перед вами. Вы улыбаетесь или плачете?

– Несомненно, и то и другое понемножку.

– Живописцы учатся смешивать краски…

– Я просто не знаю, способна ли еще чему-то такому научиться.

– Я уверен, что да.

Леонар окидывает меня пристальным и доброжелательным взглядом и уходит по своим делам, а я, улыбаясь, иду варить себе кофе. Как раз наливаю его в чашку, обдумывая последние слова Леонара, когда влетает буйнопомешанная Вивианна. Она яростно размахивает руками и похожа в своем розовом пуховике на фламинго, нюхнувшего кокаина. Да нет, я никогда не видела розовых фламинго-кокаинистов, но мне кажется, это должно выглядеть примерно так.

– Поверить не могу! – вопит она. – Эта мерзкая тварь сняла мою лавку! Там сейчас идут работы, и вскоре в центре крепости должен открыться большой магазин! На моем месте!

– Что? Уже? Они даром времени не теряли. А ты знаешь, что там будет за магазин?

– Нет, окна занавешены, но видно, что большой. Управляющие заняли и весь соседний супермаркет. Знаешь, о чем это говорит?

Я мотаю головой.

– Что мой бывший муж был в курсе и все подстроил так, чтобы я поскорее свалила! Он не продлил мне аренду, потому что хотел срубить деньжат, сдав помещение новым торговцам!

Я озираюсь кругом, проверяя, сможет ли Вивианна до чего-нибудь такого дотянуться – мне не хочется, чтобы она окатила меня кофе, сидром или энергетиком. Обещаю себе удвоить бдительность и проследить, чтобы она не посылала Марку писем и посылок – а то с нее станется. Нас прерывает звонок, я вытаскиваю из кармана мобильник и вижу незнакомый номер. Извинившись перед Вивианной, принимаю звонок, скользнув пальцем по экрану.

– Добрый день.

– Добрый день, я звоню из больницы, это «Малуиньер»? Здесь живут Люси и Леонар?

У меня сердце замирает. Быстро оглядываюсь и пересчитываю всех: из библиотеки доносится ворчание Леонара, Вивианна стоит передо мной и продолжает беспорядочно размахивать руками, мама в коридоре, только что бросила мячик Шиши. А значит, все живы и дома! Кто же тогда в больнице, и чего они от меня хотят? За вопросом следует пугающее молчание, и я уже места себе не нахожу, не могу дождаться, чтобы врачиха или медсестра, которая мне звонит, сказала, в чем дело.

– Несколько часов назад к нам поступила девушка по имени Камилла Паскье. В ее бумажнике мы нашли листок с вашим номером телефона, и Камилла попросила вам позвонить.

Я припоминаю, что действительно записала свой телефон на бумажке и дала ее девушке, попросив связаться со мной в случае необходимости. Вот он и настал, этот случай, и меня вот-вот хватит удар. Камилла. В больнице. Я представляю себе всякие ужасы. Камиллу сбил грузовик-тяжеловоз. На Камиллу напали, ее изнасиловали, у нее нет рук (почему я об этом подумала?), Камилла утонула, решив искупаться при температуре плюс два – нет, это больше похоже на меня. Камилла страдает. Она там совсем одна.

– Я… Да, спасибо, что позвонили. А в чем дело? Что с Камиллой? Как она себя чувствует?

Пожалуйста, скажите мне, что ничего страшного. Увидев мое перепуганное лицо, Вивианна быстро созывает всех домашних в кухню. Леонар пристраивается ко мне справа, пытаясь что-нибудь расслышать, мама прилипает к моей спине, налезая на старого ворчуна, и тоже ловит слова врача, а Вивианна, наморщив лоб, сосредоточенно смотрит на мой телефон, как будто это позволит ей услышать, что говорит моя собеседница. Само собой, это не помогает.

– Ей уже лучше, но ночью у нее был badtrip, вероятно, после того, как она курила марихуану. Сейчас все прошло. Вы ее мама? Вы можете за ней приехать?

Знаю, врать нехорошо, но я побоялась сказать, что это не так – а вдруг она тогда оставит Камиллу одну? После секундной паузы я, собравшись с силами, тихо, но, надеюсь, убедительно отвечаю:

– Да. Да-да, это я.

Что это на меня нашло? Я точно не спятила? Закончив разговор, мысленно ругаю себя последними словами, а потом объявляю аврал.

– Мама и Вивианна, вы приводите в порядок кабинет на третьем этаже, чтобы там можно было жить. Надо поставить туда кровать. А мы с Леонаром едем в больницу за Камиллой. Договорились?

Все согласны и тут же бросаются выполнять.

Когда мы вместе с медсестрой входим в палату, Камилла нас ждет уже одетая, с рюкзаком на спине. У меня душа переворачивается, когда я вижу, как она сидит на больничной койке, и я, не удержавшись, бросаюсь к девушке и обнимаю. Глажу ее по голове и шепчу на ушко:

– Камилла, как же ты меня напугала.

Я чувствую, как в первое мгновение она напрягается, будто инстинктивно защищаясь, но тут же прижимается ко мне, расслабляется, роняет голову мне на плечо. Вздрагивает, как будто старается не заплакать, потом робко поднимает голову:

– Мне так жаль. Можно ехать домой?

«Домой». Одного этого слова достаточно, чтобы я заулыбалась, чтобы мне стало тепло и легко. Если Камилла воспринимает «Малуиньер» как свое новое жилье, и речи не может быть о том, чтобы она снова оттуда ушла, по крайней мере, до тех пор, пока не найдет место, где будет в безопасности.

– Ну конечно, сейчас поедем домой.

Леонар берет ее за левую руку, я за правую, и мы покидаем больницу.

Камилла выглядит такой усталой, что я сразу веду ее в комнату, которую мама с Вивианной для нее приготовили. Кровать застелена и благоухает свежим бельем, из ящиков маленького письменного стола все вытряхнули, комната готова ее принять. Камилла улыбается мне, смотрит благодарно, ставит рюкзак в угол и, когда я уже собираюсь выйти из комнаты, чтобы девушка могла освоиться, она кидается меня обнимать. Я снова прижимаю ее к себе, на этот раз – долго, наслаждаясь спокойствием, которое вернулось ко мне, как только я узнала, что с ней все в порядке.

Тихонько закрываю за собой дверь, и мне хочется плакать. Почему жить так трудно? Как может такая молоденькая девушка быть такой измученной и разочарованной?

Время вопросов настанет. Не сегодня вечером, но настанет. Мне надо знать, что ее так терзает. Скорее всего, потрепанные жизнью люди способны друг другу помочь, правда?

Назавтра Камилла до полудня не выходит из своей комнаты. Как она там? Не мерещится ли ей (после этого ее бэд-трипа), что над ней кружат розовые чайки? Несу ей кофе, фрукты и круассаны. Тихонько стучусь и, услышав робкое «войдите», толкаю дверь, стараясь ничего не уронить. В комнате горит свет, Камилла сидит, прислонившись к стене и зарывшись в подушки, с книгой в руках. Ставлю поднос на кровать, улыбаюсь:

– Я купила органические фрукты, молоко и джем.

Камилла улыбается в ответ.

– Спасибо, это так приятно. Вот увидишь, как только начинаешь обращать внимание на то, что ты ешь, замечаешь интересные варианты.

– И правда, я нашла в центре много чудесных лавочек, куда раньше никогда не заглядывала.

После короткой паузы, пока Камилла жует первый круассан, обмакнув его в кофе и намазав джемом, я позволяю себе спросить:

– Как ты себя чувствуешь?

Она поднимает голову и, дожевав и проглотив, смущенно почесывает нос.

– Лучше. Извини, что я тебя вчера побеспокоила, но… мне больше некому было позвонить.

– Ты была тысячу раз права. И я надеюсь, что ты поживешь какое-то время вместе с нами. Я знаю, эта не та жизнь, о которой может мечтать молоденькая девушка – засесть здесь со старым ворчуном и тетками слегка с приветом, но надеюсь, что ты согласишься. Само собой, ты можешь подумать, не решать прямо сейчас. А можно задать тебе еще один вопрос?

Я чувствую, что она напрягается, но думаю, после своего недолгого пребывания в больнице Камилла должна быть готова к тому, что я стану расспрашивать. Она едва приметно кивает, и я продолжаю:

– У тебя уже были проблемы такого рода? Я хочу сказать, бэд-трипы или еще что-то… связанное с наркотиками?

Мне неловко, я не знаю, как об этом говорить, все время боюсь зайти слишком далеко, надавить на нее.

– Раньше у меня один раз была передозировка, но я больше года как завязала с наркотиками.

– Тогда… почему же? Почему ты сорвалась?

– Почему я выкурила несколько косячков?

Я киваю. Сглотнув, она опускает голову, явно старается справиться с волнением, потом, посопев, снова поднимает на меня глаза и говорит:

– Они там, в больнице, мне сказали, что за мной приедет мама. Ты выдала себя за мою маму?

– Честно говоря, я боялась, что меня к тебе не пустят, если узнают, что мы не родственники…

– В тот вечер я из-за этого и сорвалась…

Молча жду, чтобы она продолжила.

– Я курила, чтобы забыть, что у меня больше нет семьи. Вы с Леонаром так обо мне заботились. Я испугалась, вдруг это закончится, вспомнила все, что мне пришлось пережить. Вот так веришь, что семья всегда будет рядом, что тебя всегда будут любить… но это только кажется, это неправда. Знаешь, как больно становится, когда понимаешь, что это ложь? И эта боль остается с тобой навсегда. Мне было тоскливо и грустно. Так грустно, Люси…

– Я предполагаю, что произошли какие-то события, которые тебя мучают, из-за которых тебе плохо. Что же ты такое пережила, отчего тебе так грустно и одиноко? Почему ты это делаешь, Камилла?

И у нее вырывается:

– Потому что мир устроен плохо. Потому что мне плохо. Потому что у меня не было выхода.

– А что же твои родители?

– Все отчасти из-за них и вышло так… то есть из-за одной вещи, которую я сделала, а они на меня разозлись и выставили из дома.

Она смотрит в окно, глаза грустные, думает о чем-то своем. Я вижу, что Камилла еле держится, мне совсем не хочется, чтобы она плакала, и я решаю уйти. Но перед этим не мешает сказать ей:

– Помни, что если тебе понадобится, если захочется поговорить, я всегда буду рядом. Не для того, чтобы тебя судить, а только для того, чтобы выслушать и поддержать. Так что не стесняйся и главное… не бойся. Хорошо?

– Хорошо. Спасибо, Люси. Спасибо за все. И… я хочу какое-то время здесь пожить.

А я сама? Перестану ли я врать самой себе, признаю ли, что моя потребность заботиться о Камилле – это желание исправить ошибки прошлого? Меньше чувствовать себя виноватой в том, что Колин умерла? Мне хочется защитить девушку – но не начну ли я душить ее своей заботой? На верном ли я пути? Помни, Люси, ты не ее мама. Не. Ее. Мама.

Спускаюсь. Внизу, похоже, готовятся к деревенскому празднику. Леонар притащил доску, прикнопил к ней большой лист бумаги и старательно записывает, что надо купить к Рождеству, а мама с Вивианной сидят рядом на стульях, как в школе. На полу теснятся корзины и коробки с рождественскими украшениями, от которых тянет затхлым.

– Дорогая моя, как по-твоему, надо что-то добавить в список для ужина двадцать четвертого числа?

– Ты хочешь сказать – вдобавок к сорока уже записанным покупкам? Вы весь Сен-Мало собираетесь накормить? Включая рыб в океане и милые сердцу нашего ворчливого дедули песчинки?

– Надо делать все хорошо – или не делать вообще, – гордо заявляет Леонар. – И это меня вы только что обозвали ворчливым дедулей?

Я уже даже не отвечаю на такое. Внимательно читаю список.

– Индейка с каштанами и гусиной печенкой? Суп-пюре из порея и морские гребешки с ванильной эмульсией… Вы собираетесь нанять Жоэля Робюшона, чтобы он все это приготовил?

Вивианна, одетая в розовый комбинезон с блестками, с серьезным видом вытаскивает из кармана мятые бумажки и машет ими у нас перед глазами.

– Вот, у меня здесь все рецепты! На «Поваренке» нашла.

– Чудесно! – радуется мама. – Леонар приготовит закуски, мы с Вивианной – горячее, а вы с Камиллой – полено с тройным шоколадом. Мы все предусмотрели, и выйдет замечательно!

То, что я даже сливки взбивать не умею, теперь не приводит меня в ужас. Если мы будем в одной команде с Камиллой, у нас точно ничего не подгорит.

К утру 24 декабря крыша у меня совсем уехала. Я уже ничего не соображаю, даже имени своего не помню. Меня могли бы назвать Арабикой, и я с глупой улыбкой согласилась бы, что да, так меня и зовут. Ближе к вечеру появятся наши гости, в том числе Лионель, который принял мое приглашение, и в доме суета и суматоха. Я спускаюсь, еще в халате, ползу по стеночке в надежде, что никто меня не заметит, чувствую, что смогу общаться с другими людьми не раньше, чем после третьей чашки кофе. Почти добравшись до кофеварки, я уже готова похвалить себя за то, как ловко и бесшумно умею двигаться, – и тут из гостиной доносится мамин вопль:

– Дорога-а-а-ая моя!

Несколько минут назад я видела, как она вешала на елку чудовищные украшения, которые я мастерила в детстве. Инстинкт (должно быть, унаследованный от прошлой жизни в джунглях) заставляет меня сгруппироваться, не увидят – не достанут. Вот так я теперь буду действовать. Но поздно – мама, успевшая меня заметить, врывается в кухню.

– Хочешь посмотреть на маленького оленя, которого ты подарила дедушке на Рождество в 1989 году? А почему ты стоишь на четвереньках?

– Да так, захотелось попробовать что-то новое, узнать, что чувствуешь, когда ходишь на четвереньках.

– Это просто замечательно.

Не должна ли я забеспокоиться, если маме кажется нормальным мое поведение? Я тут устроила сумасшедший дом! Теперь незачем отправлять Вивианну в психушку, мы все уже там, и по моей вине. Я хотела всех спасти, а стало только хуже! Наливаю себе чашку горячего кофе и, смирившись, иду в гостиную, где Леонар изучает шедевр, созданный мной в пятилетнем возрасте.

– Вот это – олень? Вы что, смеетесь? По-моему, это черепаха.

Я отнимаю у него старую елочную игрушку и делаю вид, что закрываю ей уши.

– Да тише вы, он может вас услышать. Вам не стыдно так его обижать? Он, кажется, ничего плохого вам не сделал. Бедненький мой гоголь-моголь.

– Вы назвали гоголем-моголем елочную игрушку, которая должна изображать оленя, но на самом деле похожа на черепаху?

– В детстве я очень любила американские рождественские комедии. Вы что-то имеете против?

– Ровно ничего. Нет-нет, в самом деле ничего.

Но его взгляд противоречит словам. Я корчу ему рожу – и тут меня спасает Камилла, она спускается по лестнице и готова заняться нашим рождественским поленом.

К пяти часам вечера мы все принаряжены, елка сияет всеми своими гирляндами, шампанское охлаждается и играет всеми своими пузырьками, на столе в гостиной все приготовлено для аперитива, индейка в духовке, а Леонар грызет ногти от нетерпения. Мы с ним праздно сидим на диване, не зная, куда себя девать, оба волнуемся из-за предстоящей встречи. Я толкаю его локтем.

– Перестаньте, сейчас наедитесь, а за ужином в вас ничего не влезет.

– Я не знаю, чем руки занять. Как вам удается оставаться такой спокойной?

– Если бы вы могли заглянуть мне в душу, то увидели бы, как я трепыхаюсь.

Я почувствовала его приближение еще до того, как раздался звонок. У меня сводит живот, по коже бегут мурашки, во рту пересыхает, сердце колотится, кровь кипит, дыхание обжигает.

– Почему никто меня не предупредил, что сегодня вечером у нас в гостях знаменитость? Лоран Делаусс, добрый вечер, для нас честь принимать вас в нашем скромном жилище!

Встретившись глазами с Леонаром, вымученно ему улыбаюсь.

– Надо же было, чтобы дверь ему открыла именно Вивианна.

– Ничего страшного, по крайней мере, он сразу погрузится в атмосферу.

Я с трудом встаю, делаю глубокий вдох, стараясь успокоиться.

– А ваш муж в самом деле похож на Лорана Делаусса?

– Ну, может, очень отдаленно. Взгляните сами.

Когда я добираюсь до входной двери, мама уже обнимает Лионеля, Шиши пытается вскарабкаться по его штанине, а Коко наблюдает за всем этим с лестницы. Сердце у меня бьется все быстрее. Наши взгляды встречаются, и мы уже не отводим глаз друг от друга. Он улыбается мне. Я улыбаюсь в ответ и чувствую, как горят у меня щеки. И сердце тоже начинает пылать. Мама поворачивает ко мне голову, смотрит на меня полными любви глазами, наконец отпускает Лионеля, и он неуверенно направляется ко мне. Еще мгновение – и муж заключает меня в объятия. Я укрываюсь в них, и несколько секунд мы согреваем друг друга, стоя в обнимку и щекой к щеке.

– Как я рад тебя видеть, – шепчет он мне на ухо.

Я от волнения ничего не могу ответить, слова застревают в горле. Голоса на крыльце заставляют нас оторваться друг от друга. К нам приближаются двое, Карина и Бастьен, с бутылкой вина и подарками в руках. Целуемся, смущенно улыбаемся, что-то лепечем. Бастьен долго обнимает Леонара, и я чувствую, что старик волнуется. Я вижу это, потому что он закрывает глаза на секунду дольше, чем обычно, и руки у него слегка дрожат.

Все идут в гостиную. Вивианна показывает, кому где сесть, а сама пристраивается рядом с Лионелем и молча глядит на него так, будто он может испариться, если за ним не присматривать. Леонар наливает шампанское, и после первого бокала все слегка расслабляются. Мы вспоминаем неудавшиеся праздники или трогательные моменты. Камилла и Бастьен – он учится в Париже, готовится стать бакалавром, его специальность «охрана природы» – с увлечением говорят о долговременном развитии и проблемах планеты. Лионель все чаще заглядывает мне в глаза, касается моей ноги коленом, и в животе у меня разливается тепло – давно со мной такого не случалось. Как приятно чувствовать, что тело пробуждается. Слишком долго мне казалось, что внутри у меня все омертвело и все мое существо лишь чисто механически исполняет свои жизненные функции, не более того.

Закуски восхитительны, хотя ванильная эмульсия больше похожа на тяжелую волну, чем на легкую пену, горячее блюдо очень вкусное, хотя каштаны не пропеклись, все довольны, вино льется рекой, атмосфера вроде бы приятная, но у меня ощущение, что мы сидим на пороховой бочке. Для взрыва достаточно искры.

До десерта все идет хорошо.

Возможно, сказалась усталость. Несомненно, накопилось напряжение. И все слишком сильно переживали. Любопытная Вивианна начинает расспрашивать каждого о том о сем.

– Давно вы втроем не собирались? – это она обращается к Карине и Леонару.

Вивианна не представляет себе, какое осиное гнездо только что разворошила. Бастьен уткнулся в свою тарелку, Леонар поперхнулся красным вином. Карина поджимает губы, но все же отвечает:

– Года три примерно, да, папа?

– Так долго? Ты уверена?

Бастьен, до тех пор молчавший, грустно подтверждает:

– Да, я хорошо помню, потому что это было сразу после бабушкиной смерти…

Все прочие разговоры стихают, за столом воцаряется молчание, общее внимание приковано к семье Леонара. Атмосфера делается тягостной, как будто над праздничным столом нависла серая туча, как будто его окутала пелена тумана.

– Может, выпьем шампанского? – Мама пытается обезвредить готовую взорваться бомбу.

Хлопает пробка. Никто не отвечает.

Через несколько секунд Лионель, пытаясь ей помочь, подставляет бокал и жизнерадостно откликается:

– С удовольствием!

Он старается как может, но этого недостаточно, чтобы разрядить обстановку. Леонар залпом допивает свой бокал и севшим голосом, в котором слышатся печаль и затаенная обида, признается:

– Когда вы уехали, я потерял все.

И поезд уже не остановить. Карина откладывает нож и вилку, пронзает отца взглядом, и у нее вырываются слова, которые она, наверное, слишком долго держала в себе:

– Это ты, папа, сделал все, чтобы мы уехали. Не хотел, чтобы мы тебя навещали, перестал подходить к телефону. А когда мы все-таки приезжали, ты вообще рта не раскрывал и смотрел в пустоту. Мы для тебя перестали существовать, ты замкнулся в своем горе и нас просто не видел. Бастьен мечтал поехать в Париж, поступить в университет, а ты не желал с места сдвинуться, ты даже и жить не хотел. Без мамы ты превратился в призрак.

Он не отвечает.

– Ты помнишь, когда в последний раз поздравлял меня с днем рождения? А Бастьена? Ты хоть даты помнишь или забыл их, как забыл нас самих? Ты получал мои бесчисленные письма, приглашения приехать в Париж? А в прошлом году, когда Бастьену исполнилось двадцать, я послала тебе билеты – ты их получил?

Он молча встает и уходит в свою комнату. Карина провожает его мрачным взглядом. Молчание застывает, как бетон, и никто не смеет пошевелиться. Из комнаты доносится шорох, как будто Леонар тащит что-то по полу. К тому моменту, как он появляется снова, с двумя коробками, кажется, что прошла целая вечность. Леонар ставит их на стол, открывает одну и дрожащими руками вытаскивает то, что в ней лежит.

– Вот они, ваши письма. Я их все сохранил.

– Ваши письма? – переспрашивает Карина, похоже, она ничего не понимает.

Бастьен смотрит на мать и прерывает наконец молчание:

– Мне тоже хотелось писать дедуле. Я по нему скучал…

Карина, не выдержав, всхлипывает, по щеке у нее катится слеза. Собравшись с силами, она снова обращается к отцу:

– А хоть внуку своему ты отвечал?

Леонар опускает голову.

– Так я и знала, – шипит она.

– Твой день рождения восьмого ноября, Бастьена – двадцать второго сентября.

Теперь он открывает вторую коробку и вытаскивает письма, книги и еще что-то в подарочной бумаге.

– Я писал вам открытки и покупал подарки… на каждый день рождения. Но ни разу не решился их отправить, все они здесь. Для Бастьена и для тебя. Возьми, пожалуйста.

– Не знаю, что и сказать тебе. Ты хоть понимаешь, что этим всего не поправить? И тем более не восполнить твоего отсутствия…

Тишина. Потом Карина снова начинает говорить, и в ее голосе пробивается волнение:

– Почему, папа?

Леонар наконец решается поднять на нее глаза, плечи его опускаются, он весь как-то сжимается и шепотом отвечает:

– Когда я смотрю на тебя, то вижу перед собой твою маму.

– А это плохо? Тебе могло бы казаться, что она снова рядом, ты мог бы любить хотя бы то, что видишь во мне от нее.

– Не получается… я все еще слишком по ней тоскую. Прекрасно понимаю, что ты ни в чем не виновата, но когда ее не стало, моя жизнь замерла…

– Мама была замечательной женщиной, доброй, великодушной, она всегда делала все, чтобы мы были счастливы. Ты – ее полная противоположность. Ты эгоист. Я потеряла маму, мой сын потерял бабушку. А ты даже Бастьена отталкиваешь, в голове не укладывается. Пойдем, милый, незачем нам здесь оставаться. Спасибо всем за этот вечер, ужин был очень вкусный.

Они встают из-за стола и через минуту покидают дом, оставив у всех ощущение, будто столовая опустела, и привкус горечи.

Мама и Вивианна подходят к Леонару, последняя берет его за руку, первая наливает выпить:

– По-моему, самое время спеть! – говорит мама.

– Да! Споем «Ангелы, к нам весть дошла», – подхватывает Вивианна.

Я ставлю диск с рождественскими гимнами и возвращаюсь к остальным в надежде, что наш смех и наша доброжелательность помогут Леонару справиться с этим испытанием и с огорчением.

И в самом деле, после второй бутылки шампанского и безумного хохота – потому что Камилла с Вивианной отчаянно фальшивят и перевирают слова, – тягостное чувство рассеивается окончательно, всем снова легко и весело. Я расслабляюсь… то есть едва я успела расслабиться, как Лионель наклонился ко мне и прошептал:

– Может, пойдем прогуляемся?

У меня сердце замирает, в животе все обрывается, но я киваю, и мы направляемся к двери, надеваем пальто, заматываемся шарфами. Воздух такой холодный, что дыхание перехватывает. Мы молча идем рядом, смотрим на волны и на темное небо. Лионель заговаривает первым, и я чувствую на себе его взгляд, когда он спрашивает:

– Ну, как ты?

– Получше…

– Это заметно, ты выглядишь умиротворенной.

– Так и есть. Мне лучше. Все лучше и лучше.

– Потому что ты отдалилась от меня? От нас?

– Главным образом потому, что я начинаю понимать – несмотря ни на что, жизнь не закончилась.

Я наконец осмеливаюсь поднять на него глаза, и он робко улыбается мне. Я не могу устоять перед его улыбкой, впервые за долгое время мне хочется поцеловать Лионеля. Но для этого еще слишком рано, я не смею к нему приблизиться, его тело так давно стало для меня чужим, что пугает, и я шагаю дальше.

– А ты как?

– Неплохо. Я скучаю по тебе, мне не хватает «нас». И стало больно, когда я наткнулся на ту коробку, столько всего вспомнилось…

У меня сжимается сердце. Снова открывается рана – медленно, как будто скальпель входит в мою плоть, сантиметр за сантиметром ее разрезая, и я прикусываю губу, чтобы не разреветься, вспоминая вещички Колин.

– Не надо мне было все это оставлять.

– Я тебя не сужу. И понимаю. Вот чего я понять не могу – это как мы до такого дошли. Люси, мы ведь так любили друг друга…

Меня так больно от его слов, такое чувство, будто меня пополам разрубили, но я понимаю, что немалая часть ответственности лежит на мне. Как сказать ему об этом? Как признаться наконец, что отчасти нас убило мое молчание?

– Мы отдалились друг от друга из-за того, что я не выдержала. У меня больше не получалось жить, разговаривать, я хотела все забыть… Я хотела забыться. И оставить позади все, что напоминало мне про Колин. Ты был частью этого…

– А ты была так мне нужна. Но ты закрылась. Совсем. И больше нельзя было даже упоминать Колин, я потерял одновременно дочь и жену. Мне так необходимо было поговорить с тобой об этом, чтобы мы вместе могли преодолеть это испытание. Я хотел, чтобы мы с тобой попытались родить другого ребенка, но ты и слышать об этом не хотела.

– Я не хотела ее заменить. Я… я так боялась снова забеременеть, узнать, что у меня будет девочка. Я неспособна была с этим справиться. Снова забеременеть означало бы забыть ее. Стереть навсегда. Слишком рано было об этом думать.

– Это могло бы нам помочь, могло бы заполнить пустоту. Люси, эта пустота нас убила. Эта пустота и твое молчание.

– Мне так жаль.

– Мне хотелось бы, чтобы мы могли говорить об этом и поддерживать друг друга. Ты была единственным человеком, способным понять, через что я прошел, что я чувствовал. Никто другой не мог – только ты. А сама никогда об этом не задумывалась? Не понимала, что я – единственный, кто мог в точности знать, что ты переживаешь? Эта пытка – страх, чувство вины, тоска, бессилие, этот червь, который постоянно грызет тебя изнутри, это серое и черное, заслонившее собой все?

Мы смотрим друг на друга, и я впервые понимаю, что и он так же страдал. Я способна выглянуть за пределы собственной боли. Способна его понять. Тянусь к нему, беру его за руку, он привлекает меня к себе, обнимает, и мы вместе плачем, стоя у моря.

Впервые мы не одиноки в том, что нас терзает.

Молча возвращаемся домой, нам хочется в тепло. И уже с порога слышим, что в гостиной смеются. Вопросительно переглянувшись, входим и застаем веселую компанию вокруг низкого столика, уставленного пустыми чайными и кофейными чашками. Леонар поднимает палец, привлекая внимание остальных, – мама, Вивианна и Камилла смотрят на него, как будто он им сейчас объявит, что станет властелином мира, – и говорит, непонятно к кому обращаясь:

– Грузови-и-и-ик!

И все покатываются со смеху. Вивианна подхватывает:

– Я тоже знаю! Блошка!

– Картошка! – прибавляет мама.

– Ножка! – давясь от смеха, отзывается Леонар.

И они заливаются еще громче. Я смотрю на Лионеля – он зажимает себе рот (ладошкой!), чтобы не прыснуть самому.

– Если кто-нибудь из них сейчас скажет «дорожка» и это их развеселит, – шепчу я, – тут же звоню в психушку.

– Доро-о-о-ожка! – вопит мама.

– Да что с вами со всеми? – спрашиваю я у нее.

– Это все кекс! Камилла что-то такое секретное туда добавила, а мы от этого все обхохотались!

Лионель пробует кусочек кекса и с округлившимися глазами наклоняется ко мне, чтобы просветить:

– Поверить не могу, но это spacecake[10]!

Камилла пытается меня успокоить:

– Не волнуйтесь, они только по чуть-чуть попробовали. Я к нему вообще не притронулась. И это вышло нечаянно! Я его испекла для Леонара… чтобы ему легче было терпеть боль во второй ноге. А Анник подала его к кофе. Ну и вот…

– Это волшебство! У меня уже совсем не болит, – подтверждает Леонар.

– И у меня! – прибавляет Вивианна.

– А я ушей не чувствую, – признается мама.

Мы с Лионелем невольно хихикаем. Я стараюсь оставаться серьезной, но все кругом так веселятся, что стараюсь я напрасно.

К двум часам ночи все уходят спать, а я провожаю Лионеля до двери и там с ним прощаюсь. Не знаю, куда девать руки, не знаю, куда девать глаза, стараюсь слишком долго на него не смотреть, боюсь не справиться с волнением. Лионель снова обнимает меня, я вдыхаю его такой знакомый запах.

– Я снял номер в гостинице в центре и завтра рано утром уезжаю. Боялся навязываться и знал, что если останусь подольше, мне непременно захочется снова тебя увидеть.

Шепчу ему на ухо, закрыв глаза, чтобы эта минута осталась в самой глубине моей памяти:

– Спасибо, что приехал. Мне надо было, чтобы ты убедился, что мне все еще удается жить.

– Знаешь, Люси, я в этом никогда не сомневался. Ты – может быть, но я – никогда.

Мы улыбаемся друг другу, и я провожаю его глазами до тех пор, пока он не скрывается в темноте.