Декабрь наступил слишком быстро и принес с собой ветер, холод и вопрос празднования Рождества.

Сегодня наш дедуля суетится, бухтит, подволакивает ногу (я хочу сказать – сильнее обычного), слоняется взад и вперед, снимает книги с полок и складывает на диване, несомненно, намереваясь расставить их по-другому. Вивианна, которая, само собой, проходит мимо, не утерпев, утаскивает их в ванную. Я читаю, но то, что он все время ходит туда-сюда, начинает действовать мне на нервы.

– Что с вами, Леонар, какой-то вы сам не свой?

Он отходит к окну, вздыхает, потом наконец возвращается и садится рядом со мной.

– Это все Рождество, у меня от него стресс.

– Почему? Это малютка Иисус так на вас действует?

– Эта история все-таки сильно повлияла на наш образ жизни, действий и мыслей. А потом, хочу вам напомнить, было несколько кретинов. И несколько миллионов умерших. Короче, я надеюсь, вы избавите меня от пения, елки, полена и всей этой мороки. Сжальтесь!

Мама вопит из соседней комнаты:

– Я всегда обожала петь «Между волом и ослом», и «Мария шла по лесу», и – забыла, как называется… «Ангелы, к нам весть дошла!». И вы меня не заставите от этого отказаться, так и знайте.

Смотрю на него.

– Вы предупреждены. Нет, серьезно, что вас так выбило из колеи?

– Карина и ее сын Бастьен хотят приехать в Сен-Мало на Рождество…

Я грызу уже третье печенье – перед дверью снова появилась корзина, через четыре дня после первой.

– Скажите им «да», устроим хороший ужин. И потом, все же Рождество – самое подходящее время для семейного примирения, разве не так? Леонар, прислушайтесь к голосу своего сердца!

– Успокойтесь, давайте не будем увлекаться. Все же я живу здесь именно по вине Карины.

– Ну, пожалуйтесь еще. Не сказать, чтобы вы выглядели таким уж несчастным. Во всяком случае, не больше, чем прежде!

Он ворчит, но похоже, согласен со мной. Я вижу, что Леонар в нерешительности, должно быть, старые обиды мешают ему сразу принять предложение дочери.

– Держите нас в курсе, чтобы мы не забыли поставить еще два прибора.

Оставив старика наедине с его раздумьями, открываю только что полученное сообщение. И впервые за долгое время улыбаюсь, прочитав имя, которое появилось на экране: Лионель.

Я тоже думаю о тебе. Часто…

Сегодня днем к Вивианне впервые придет психиатр. Я поискала в сети и нашла Жаклин Перрюш, шестидесяти лет, она живет в Сен-Мало рядом с вокзалом и согласилась приходить на дом. Поскольку один из торговцев тоже порекомендовал мне воспользоваться ее услугами, я решила, что ей можно доверять. К тому же Вивианна отчетливо высказала условие, которое не обсуждается: врачом должна быть женщина. С мужчинами она больше дела иметь не желает.

Ровно в два раздается звонок. Вивианна снова забилась в свою нору, она по-прежнему против того, чтобы начать терапию. Но я перехватила несколько ее писем Марку, которые она пыталась потихоньку отправить, и это окончательно убедило меня, что пора действовать. Открыв дверь, я оказываюсь лицом к лицу с… мужчиной. С мужчиной, не имеющим ничего общего с моим представлением о психиатре шестидесяти лет по имени Жаклин Перрюш. Сдвигаю брови:

– Простите за бестактность, но мне кажется, имя Жаклин Перрюш вам не подходит.

– Да, в самом деле. Я Симон. Симон Перрюш, ее сын.

– Я… не понимаю.

Глядя на мое озадаченное лицо, он прибавляет:

– Разумеется, я тоже психиатр. Мама приболела и попросила меня ее заменить, поработать с вашей подругой.

Симону на вид лет сорок, у него светлые волосы и голубые глаза, очки придают ему милый и интеллигентный вид. Мне хочется спросить, не дразнили ли его в школе и не потому ли он стал психиатром, но это было бы очень неуместно.

– Хорошо, но у нас небольшая проблема. Вивианна отказывается разговаривать с мужчиной. Поскольку я обратилась к вашей матери, то не посчитала необходимым это уточнять.

– Да, это в самом деле может все усложнить.

– Может, в парике и прокатило бы…

– Простите?

– Да нет, ничего, не обращайте внимания. Идемте, я провожу вас в ее комнату, и посмотрим, как она отреагирует.

Мы подходим к двери, Симон стучится и входит. Реакция Вивианны не заставляет себя ждать:

– Я больше в ж-и-и-изни своей не желаю видеть мужчин! Мужчина – это зло-о-о! – визжит она.

Через две секунды Симон выглядывает в коридор. Я-то думала, он что-нибудь скажет о реакции Вивианны и о ее упорном отказе иметь дело с племенем мужчин, но нет, психиатр всего лишь спрашивает:

– Скажите, а это нормально, что на кровати сидит маленькая чайка?

– Коко? Да-да, не бойтесь, она не кусается.

– Вот и прекрасно, – отвечает Симон, но смотрит на меня при этом так, будто ему хочется и меня заодно подлечить. Похоже, он не очень ладит с птицами, и я забираю Коко. Симон закрывает дверь, я несколько секунд выжидаю, хочу убедиться, что Вивианна не поднимет шум или не попытается огреть психиатра стулом, но в комнате тихо. Видимо, я ошиблась в своих предположениях, ему удалось убедить Вивианну начать сессию. И я возвращаюсь в гостиную.

Пять минут проходят в тишине и спокойствии. Мы с Коко устраиваемся на диване – чайка занимает место на спинке и оглядывает комнату, как будто стоит на посту. А потом на лестнице раздается топот. Кто-то бежит вниз. Еще несколько секунд – и в гостиную влетает запыхавшийся, раскрасневшийся и смущенный Симон. Подняв глаза, я замечаю, что с волос у него течет что-то белое. Наморщив лоб, показываю пальцем на его шевелюру.

– У вас что-то на голове…

– Я знаю. Кажется, это сливки.

– Ага. Похоже, Вивианна слегка заупрямилась.

– Мне повезло, она могла окатить меня жавелевой водой из ведра, которое стояло на полу.

– Мне нравится, как вы это воспринимаете. Придете еще?

– Конечно. Меня не так легко запугать.

– Вот и прекрасно. Тогда до следующей недели. Я загляну к ней в комнату, чтобы проверить, не осталось ли там какой-нибудь жидкости, которую она могла бы использовать как противопсихиатрическое оружие.

– Судя по тому, что я видел, она вполне способна запустить мне в голову и чем-нибудь еще. Вивианна, кажется, очень… изобретательная.

Поблагодарив Симона Перрюша, даю ему несколько салфеток, чтобы он вытер волосы, потом прощаюсь с ним и поворачиваюсь к чайке:

– Феноменальная у нас Вивианна, да?

Чайка вскрикивает – я истолковываю это как подтверждение – и выглядывает в окно. Дождь барабанит по крыше, я всегда любила его слушать, день серый, туманный, окна запотели, я поеживаюсь и надеваю теплую кофту. Дома тихо, спокойно, несколько постоянных посетителей бродят между полками, выбирая книги. И тут я замечаю ее – она не решается ко мне подойти, смотрит робко. Я улыбаюсь ей, и этого оказывается достаточно, чтобы она подошла, вздохнув, села рядом и несмело пробормотала:

– Простите меня за то, что я в тот раз так вспылила. Мне очень жаль, я не хотела. Вы с Леонаром такие добрые, и я скучаю по библиотеке. И по книгам тоже…

– Камилла, мы рады тебе и всегда будем тебя ждать, ты же знаешь. Сейчас схожу за бумажником, ты его в прошлый раз здесь обронила, а потом сделаю тебе чай, чтобы ты согрелась, на улице так холодно.

Через несколько минут я возвращаюсь с ее бумажником, печеньем, двумя чашками чая и кучей вопросов, готовых сорваться у меня с языка. Но все, о чем я позволяю себе спросить, – не хочет ли она к чаю печенья.

– Попробуй, оно очень вкусное, – советую я.

– Вам правда нравится?

Она так радостно это восклицает и сияет такой улыбкой, что я делаю вывод: Камилла имеет к нему некоторое отношение. И прибавляю, чтобы ее подбодрить:

– В жизни не ела печенья лучше этого!

– Как приятно. Я… на самом деле это я его испекла. Хотела извиниться за свое поведение и поблагодарить вас за все.

Она оглядывает книжные полки.

– Я всегда любила книги, с раннего детства глотаю одну за другой. Сначала меня заворожили миры Роальда Даля, а потом, когда подросла, увлеклась Гарри Поттером. Благодаря Леонару я знакомлюсь с классиками и их прекрасным стилем. Не говоря уж о феминистской литературе, я фанатка Джейн Остин. Но там, где я живу, не очень-то богатый выбор произведений.

– Камилла, могу я задать тебе нескромный вопрос?

Она уплетает печенье так, будто три дня не ела, и бросает на меня такой взгляд, что я вздрагиваю. Смотрит на меня с опаской, но все же кивает.

– Ты живешь на улице?

Она молчит, похоже, обдумывает правильный ответ и наконец шепотом признается:

– Часто. Но не все время. Иногда я прихожу в «Чайку»… Там можно спокойно поспать и принять душ. И люди там хорошие. Они разрешают мне пользоваться их кухней. Я обожаю печь.

В «Чайку». Значит, это приют. Все ясно. Леонар был прав, когда упомянул родителей девушки. Больше она ничего не рассказывает.

Вечером Камилла снова засыпает на диване. И на этот раз я ее не бужу.

Когда наутро я открываю глаза и потягиваюсь, ноздри мне щекочет упоительный аромат растопленного масла с сахаром и корицы. Весь дом полон такого благоухания, что у меня слюнки текут и в животе начинает урчать. Кто же это у нас сегодня готовит такой домашний завтрак? Когда мы с мамой принимаемся стряпать, у нас всегда что-нибудь подгорает.

Спускаюсь и вижу накрытый стол: гренки с сахаром, блинчики, яичница-болтушка, тосты, хрустящее миндальное печенье, бретонский фар и яблочное пюре. На сковородке шипит масло, Камилла продолжает подрумянивать вымоченный в молоке хлеб, и я сажусь за стол, восхищаясь ее кулинарными талантами.

Тут приходит мама, а следом за ней – Вивианна.

– Прошу к столу, – приглашает Камилла, переворачивая гренки.

До чего же вкусно пахнет! Мы не заставляем себя долго упрашивать. Накладывая себе все подряд, говорю девушке:

– Спасибо, Камилла, этот стол в точности отвечает моим представлениям о рае.

И это еще до того, как я попробовала ее гренки. Истинное наслаждение. Посреди нашего пиршества в кухне появляется Леонар. Камилла к этому времени уже сидит за столом вместе с нами и уписывает огромный кусок хлеба, щедро намазанный клубничным джемом, который сварил наш дедуля («ягоды из моего сада», уточнил он). Вид у него настолько ошарашенный, что я едва не расхохоталась, похоже, Леонар не уверен, действительно ли он в том самом доме и той самой кухне, где завтраки обычно состоят из круассанов и слоек из булочной. Или, если всем лень идти в центр, мы вообще обходимся черствым хлебом. Леонара тоже уговаривать не приходится, он садится и набрасывается на еду.

– Не знаю, кто все это приготовил, но ужасно вкусно. Куда лучше, чем ваши с Анник блины комом.

– Напомнить вам про ваши недоделанные омлеты с сопливым белком? – метнув на него злобный взгляд, огрызается Анник.

– Это Камилла! – восторженно сообщает Вивианна и запихивает в рот кусище яичницы. – Камилла настоящая фея. Камилла чудесная. Мы можем оставить ее у себя?

Мы переглядываемся и наперебой расхваливаем ее таланты, но последний вопрос повисает в воздухе. Камилла краснеет и идет к плите за очередной порцией своих сочных гренков.

– Так здорово, у вас столько всего в кладовке, я себе позволила там похозяйничать. Но вам надо бы покупать больше органических продуктов. Вы представляете себе, сколько везде пестицидов? Вы знаете, что в агропромышленном комплексе яблоки в среднем тридцать пять раз обрабатывают от болезней растений?

Я с ужасом смотрю на яблочное пюре, которым начинен мой блинчик.

– Девочка права, – поддерживает ее Леонар, – потому-то я, работая в саду, опираюсь на принципы пермакультуры, так намного лучше для фруктов и овощей.

– «Перма»… чего? – растерянно переспрашивает Анник.

Камилла, у которой глаза блестят так же, как у Леонара, воодушевляется:

– В общем, это метод размещения культур, при котором экологические принципы используются для того, чтобы воспроизводить природные экосистемы.

Теперь и у Анник загораются глаза.

– Ну да, конечно! Я видела документальный фильм на эту тему!

Я перехватываю их сообщнические взгляды, и Леонар, который явно в сговоре с Камиллой, продолжает:

– Можно назвать это жизненной философией, но если говорить о садоводстве, это означает, что мы стремимся к разнообразию и стабильности. Цель – создать стабильные и самодостаточные системы.

Мы едим и едим до тех пор, пока не наедаемся до отвала, и тут при виде стоящего на столе кувшинчика со сливками я вспоминаю бедняжку Симона Перрюша. Во мне снова пробуждается любопытство, очень хочется знать, что там у Вивианны вышло с терапией, я не могу удержаться и, проглотив последний кусочек бретонского фара, спрашиваю:

– Вивианна, как прошла твоя вчерашняя сессия?

Она откладывает вилку и сосредоточенно припоминает:

– Это был мужчина! Он меня напугал, и я потребовала, чтобы он ушел. Три раза повторила, не меньше. А потом он сказал, что сейчас рассмешит меня, и представился. И тогда я согласилась, чтобы он остался на пять минут, только потому, что у него фамилия Перрюш, раньше так называли попугаиху, и правда смешно – Симон-попугайка! А еще он что-то такое говорил про психотическую декомпенсацию и уверял меня, что при хорошей терапии мне станет лучше.

Мама пальцем подбирает с тарелки крупинки тростникового сахара с корицей, слизывает их и говорит:

– Он довольно милый мальчик, этот Симон Перрюш.

– Мама! Ладно, Вивианна, тебе все-таки придется согласиться проводить с ним больше пяти минут. И не поливать его сливками.

– Хорошо, я постараюсь в следующий раз продержаться минут десять. Но признайте, что со сливками на голове он был хорош!

Мы переглядываемся, я вспоминаю, как выглядел Симон, и начинаю хохотать. Ко мне тут же присоединяются Леонар, мама, Камилла и Вивианна.

После обеда веселая компания – Вивианна, Леонар и Камилла – берется развешивать гирлянды лампочек на сарае и по всему саду. Камилла старательно распутывает провода, а Вивианна, взобравшись на свою неизменную стремянку, пытается их цеплять, следуя указаниям дедули. Я слышу, как они цапаются, смеются, спорят, и даже как улыбаются. С нежностью смотрю на них из окна, и душа наполняется радостью.

– Они выглядят такими счастливыми, и все это благодаря тебе. Ты можешь собой гордиться.

Мама неслышно подошла ко мне, тоже смотрит на них, потом прислоняется головой к моему плечу.

– Ты прекрасный человек, доченька.

Доченька. Леонар, Вивианна, Камилла. Новая семья. Не та, которая у меня должна быть, не такая, какую я себе представляла. Но, несмотря ни на что, это все же семья. У меня по щеке катится слеза, за ней другая, третья… Я сдаюсь и рыдаю, обнимая маму, выплакиваю свою печаль, свое искупление, свои страхи и это прошлое, которому все еще слишком часто позволяю меня затопить.

Мне хотелось бы с тобой увидеться.

Это сообщение от Лионеля я получила сегодня утром. Читаю его и перечитываю, и оно меня тревожит. Единственный ответ, какой приходит мне в голову, – «зачем?». Но он кажется мне жестоким. Мне в самом деле надо знать, зачем моему собственному мужу захотелось со мной увидеться? С чего я взяла, что он собирается говорить со мной о нашем общем горе, о том, как нам трудно двигаться дальше? Может, ему всего лишь хочется быть рядом со мной, начать что-то строить среди наших руин? Мы так отдалились друг от друга, что я не могу себе представить, неужели ему приятно будет со мной встретиться, неужели мужу может попросту захотеться провести со мной какое-то время. За этой просьбой непременно должны скрываться какие-то практические соображения, нечто фактическое, не имеющее отношения к чувствам.

У меня же одна мысль о том, что я его увижу, вызывает странную смесь эмоций, от страха до восторга. Может, и мне этого хочется? Я боюсь, что, взглянув на его такое знакомое лицо, вспомню самое страшное… Разве могу я отделить Лионеля от трагедии, которая случилась в моей жизни? Разве могу, глядя на него, вспоминать что-то хорошее? Разве могу воспринимать его как мужчину, которого я любила, который меня смешил, который меня волновал, который был со мной рядом все эти годы, а не только как отца моей умершей дочки?

Я кружу по дому, натыкаюсь на розовое, на хромое, на словарь (у мамы в руках), на чихуахуа и на чайку и в конце концов падаю на диван. Мама беспокоится, она видит, в каком я состоянии.

– Что случилось, дорогая моя?

Поднимаю голову, показываю ей телефон с сообщением от мужа.

– Это от Лионеля, он хочет со мной увидеться.

– Зачем?

Мы с ней все-таки очень похожи.

– Вот именно что понятия не имею.

– Так спроси у него!

– Тебе не кажется, что это невежливо и даже немного грубо? Нельзя просто так встретиться со своей женой? До чего же печально. А может, и неплохо было бы встретиться, поговорить, посмотреть, что мы почувствуем, встретившись лицом к лицу.

– Ты думаешь, что готова к этому?

– Ты же знаешь, я сюда приехала, чтобы найти новую точку отсчета вдали от моих воспоминаний, чтобы все начать заново и чтобы ничто не возвращало меня к Колин. И у меня такое впечатление, будто мне удалось, по крайней мере отчасти, наладить жизнь среди других людей, которых можно любить. Может, я смогу среди всей этой спасительной новизны выдержать присутствие одного человека из прежней жизни?

– Ответ на это, дорогая моя, знаешь только ты.

Секундная пауза, и мама прибавляет с живо заблестевшими глазами:

– Я придумала! Спроси у него зачем и предложи приехать на Рождество! Отличная возможность – здесь будет полно народу, и вам, может, так будет проще. Вы не упретесь друг в друга, а спокойно встретитесь… в нашей компании.

Немного подумав, я решаю, что это не самое плохое из маминых предложений. И пишу Лионелю примерно так:

Зачем? У тебя все хорошо? Есть какая-то проблема?

Ну да, выбор слов выдает легкое беспокойство, но мне необходимо, чтобы между нами была полная ясность, чтобы он все сказал прямо, и мне необходимо понять, есть ли что спасать в наших отношениях, есть ли у нас желание вместе заново переписать несколько неудавшихся картин прошлого. Я уже несколько дней очень по нему скучаю, как будто самое плохое понемногу стирается, размывается, как будто черноту сменяют мягкие, приятные пастельные тона.

Я жду его ответа и волнуюсь больше, чем мне хотелось бы, как девчонка, ждущая первого сообщения от мальчика, который ей нравится. Мама сидит рядом и тоже смотрит на экран.

У меня все хорошо, нет никаких проблем. Я просто хочу тебя видеть. А ты?

Прочитав это, я улыбаюсь. Мама от радости и неожиданности хватает меня за плечо.

– Ну вот! Лионель приедет на Рождество! Ну то есть, конечно, если тебе этого хочется и если он согласится.

Мама всегда ладила с зятем. Когда умер папа, Лионель остался единственным мужчиной в семье, и с ним ей было спокойнее. Не говоря уж о том, что она баловала его, как родного сына, как второго ребенка, которого у нее никогда не было, окружала его заботой, льнула к нему, любила с ним поболтать. Лионелю, очень рано потерявшему мать, это помогало заполнить пустоту и унять тоску. Они нашли друг друга, и наш разрыв означал и прекращение этих отношений, исцелявших давние раны.

Я знаю, что она заранее радуется встрече с Лионелем, хотя и старается приуменьшить ее значение, понимая, что это ни в коем случае не обещает нам с ним общего будущего. Я же, со своей стороны, все сильнее чувствую потребность хоть немного разделить с Лионелем мою новую повседневную жизнь. Мне хочется, чтобы он увидел наш дом, нашу библиотеку, познакомился с Леонаром, Вивианной и Камиллой, убедился, что не все во мне омертвело, что я еще способна идти вперед и строить что-то похожее на жизнь.

И я пишу ему, предлагаю приехать ко мне 24 декабря, чтобы отпраздновать Рождество в Сен-Мало, само собой, прибавив, что мы будем не одни, а среди не совсем обычных людей.

Наш небольшой совет постановил, что во второй половине дня мы перетащим к нам книги из бывшей лавки Вивианны. Леонар расчищает немного места для книг, а мы с мамой, Вивианной и Камиллой катаемся туда-сюда на моей машине.

Пока что коробки громоздятся на чердаке, а мы ждем решения торгового суда, без этого наш проект начинать нельзя. Нам пришлось на это пойти, хотя я и вижу, как грустно Вивианне в последний раз запирать дверь лавки на два оборота. Там остался целый пласт ее жизни. Она никак не может решиться отдать ключи девушке из агентства по недвижимости, так и вцепилась в связку. Хорошо еще, что у Марка, руководителя агентства, которое сдавало помещение Вивианне, хватило такта не приходить самому.