Ну конечно, не ждала… если я отказываюсь видеть ситуацию и несколько недель ей не отвечаю.

– Люси! Слава богу, ты жива! Я так беспокоилась.

Что мне ей сказать – что я больна неизвестно чем, но оно заразное? Что стоит мне только о ней подумать, и немедленно хочется свести счеты с жизнью? Что все обитатели нашего дома на карантине?

Стою перед ней в растерянности, как будто меня воображаемым пультом поставили на паузу. Если я пару минут промолчу, может, она сама уйдет? А если я сделаю вид, что потеряла голос? Или рассудок? Надо же, как влипла…

– Я…

Я зависла.

– Люси, что с тобой? Я волнуюсь!

Поскольку у меня и впрямь пропал голос, я пытаюсь объясниться знаками, но, судя по тому, как смотрит на меня Амандина, мне это не очень удается. Все же она понимает, что я предлагаю ей войти и следовать за мной. Мы входим в гостиную, все здороваются с Амандиной и возвращаются к своим делам – они прекрасно понимают, что нам надо поговорить наедине и что нас надо оставить в покое.

Амандина снимает пальто, я не могу удержаться и не взглянуть на ее живот. Он чуть-чуть округлился, и на меня наваливаются воспоминания, да так, что не продохнуть.

Две полоски. «Лионель, я беременна». Его радостный крик, его улыбка, полный любви взгляд. Его объятия. Его запах. Скоро нас будет трое.

– Хочешь воды или фруктового сока?

Звук собственного голоса кажется мне чужим, будто далекое эхо. Ну вот, я перешла в автоматический режим. Амандина просит стакан воды.

Я смотрю на ее живот.

Первое УЗИ, крохотные пальчики. Слезы радости.

Возвращаюсь с подносом, на котором стоят графин с водой и бутылка вина, я ее откупориваю, наливаю себе стакан и залпом выпиваю половину. Амандина смотрит на меня удивленно.

– Похоже, дело серьезное.

– Амандина, мне очень жаль, я не хотела так поступать, не хотела от тебя прятаться. Ты всегда так хорошо ко мне относилась… Вот и вчера – оставила перед дверью печенье, чтобы наладить отношения.

– Печенье? У тебя перед дверью? Это не я. Я могла бы додуматься, но так боялась с тобой встречаться, что со дня открытия библиотеки и близко к твоему дому не подходила…

Меня настолько захлестывают чувства, что я не могу ответить. Не это меня занимает, не это жжет мне сердце, и не это я стараюсь вытеснить из своей памяти. Возвращаюсь к разговору, и мне удается прошептать, глядя на Амандину (а глаза у меня уже на мокром месте):

– Мне очень жаль, правда очень жаль, что я тебя бросила, ведь ты так душевно ко мне относилась с самого моего приезда в Сен-Мало.

Делаю короткую паузу, смотрю в пол, с трудом сглатываю, я понимаю, что пришло время с ней поговорить, объяснить, в чем дело. Амандина стала моей подругой, а значит, заслуживает с моей стороны полной откровенности. И я продолжаю, хотя от каждого слова меня подташнивает:

– Мне бы так хотелось измениться, хотелось бы, чтобы в голове у меня прояснилось, и я бы успокоилась. Я…

Смотрю на ее живот.

Это девочка. «Мы назовем ее Колин». Лионель мастерит колыбельку. Я покупаю крохотные вещички, бутылочки, игрушки. Покупаю ей синего слоника.

Я всхлипываю. В глазах у меня стоят слезы. Не могу справиться со всеми этими чувствами, с самого своего приезда стараюсь их обуздать, но не выходит. Нет, на самом деле – гораздо дольше, но никто не мог предвидеть, что у меня появится беременная подруга, и из-за этого мне придется столкнуться с самым нелегким за всю мою жизнь испытанием. Амандина, бедняжка, никак не возьмет в толк, что со мной, она растерянно на меня смотрит, протягивает пачку бумажных платков. Я вытираю нос, прикладываю платок к глазам, слезы вот-вот перельются через край. Ищу слова. Надо ей объяснить, я знаю, что пришло время все рассказать, произнести слова, которые раздирают мне горло, будто в нем застряли иголки.

Смотрю на ее живот.

Синий слоник в ее кроватке. Такой одинокий.

– Господи, да что происходит? Я ничего не понимаю, Люси, я совсем запуталась.

Стараюсь взять себя в руки, но сердце у меня вот-вот разорвется, вот-вот остановится. Я думаю о том, что со мной произошло, я прекрасно знаю, почему согласилась вернуться в Бретань, мне хотелось затеряться среди ее дикой природы. С ее волнами. С ее мощным ветром. Среди ее скал, таких же истерзанных, как моя душа. С ее яростным морем. С ее хлещущими ливнями. Потому что Бретань и сила ее стихий в точности отвечали тому, что бушевало в моей душе. Шторму, с которым я живу полтора года и который раздирает меня изнутри. Я не могу сладить со своими чувствами.

С чувством вины.

Я хочу заглушить его. Задушить.

Но это оно меня душит. Убивает.

Я смотрю на ее живот.

«Не трогай меня, Лионель, уходи. Я хочу умереть».

Я помню день, когда умерла Колин, как будто это было вчера.

Амандина смотрит на меня серьезно и сосредоточенно, она ждет, что я все ей объясню. Сделав над собой нечеловеческое усилие, я начинаю рассказывать.

– Мы с Лионелем быстро поняли, что нам хочется создать семью, и мы сделали все, чтобы это у нас получилось. Честно говоря, это оказалось не так просто, как мы рассчитывали, и прошло больше трех лет, прежде чем я забеременела…

– Ты ждала ребенка?

Я киваю, стараясь не разреветься.

– Я родила девочку, но…

Голос срывается. Не хочу вспоминать. Не хочу рассказывать, что было дальше. Слова не выговариваются. Еле слышно шепчу:

– К несчастью, она…

Амандина вздрагивает, горестно смотрит на меня, берет за руку. Я на несколько секунд умолкаю, мне надо отдышаться. Я опять смотрю на ее живот и закрываю глаза.

Скорая помощь, врачи, кругом какие-то люди. Мое сердце умирает вместе с ней.

Окончание истории Колин застревает у меня в горле, тонет в глубинах моей души. Я еще не могу высказать эту боль. Слишком рано. Слишком поздно. Я уже сама не знаю. Все, что я знаю, – у меня пока нет сил говорить об этой трагедии. Я заставляю себя посмотреть на подругу, и вижу, что глаза у нее блестят от волнения.

– Ох, Люси…

В тот день все изменилось, краски ушли, осталась только черная. Я смотрю на ее живот.

Отрицание. В течение месяца. Потом нервный срыв и больница – когда я осознала, что Колин больше нет.

Амандина пытается меня утешить, как может.

– Мне так жаль, Люси…

Мы обнимаемся, и я даю волю своему горю. Справившись с собой, еле-еле могу прошептать:

– Мне тоже жаль. После всего этого мне трудно с детьми и…

Я едва заметно наклоняю голову, но Амандина замечает мое движение и мой взгляд на нее, ниже груди. Я чувствую, что подруга поняла и что она подавлена. Выплакавшись, я снова от нее отодвигаюсь, сажусь на прежнее место. Я вся заледенела. И дрожу. Смотрю на ее живот. Опять.

Похороны. Крохотный гробик. Никогда не должны пригождаться такие малюсенькие гробики.

Амандина нарушает повисшую тишину, и я вздрагиваю.

– Люси, я только представить себе могу, как тебе больно и грустно, но теперь лучше понимаю, почему ты от меня отдалилась. Чего тебе хочется теперь? Я спрашиваю о себе. Ты хочешь, чтобы я оставила тебя в покое, дала тебе время? Скажи мне, как будет лучше для тебя, и как ты решишь – так и будет.

Я смотрю на ее живот.

Слоник в пустой кроватке.