Поразительно, как быстро привыкаешь к новому порядку, согласно которому твой муж спит на диване и не смотрит тебе в глаза! Это даже кажется вполне нормальным.

В присутствии Софии Дидье вежливо общался с женой. Кульминацией вчерашнего диалога стала фраза «Передай горчицу». Когда дочь укладывалась спать, он отправлялся в гостиную – свою новую спальню. Если Бу приходила к нему, включал телевизор на всю громкость.

Они жили будто разведенные родители. Двое одиноких людей, которым приходится делить дом и ребенка. Ели вместе, но Бу понимала, что Дидье это делает только ради Софии. Он просыпался раньше нее, засовывал подушку, простыню и одеяло в шкаф и брал с собой в душ одежду. Дидье, который прежде бесил, разгуливая по дому в боксерах, превратился в ханжу. Больше обнаженным он не ходил. «Пузатый муженек с отвисшим, дряблым животом». Бу невыносима была мысль, что из-за нее муж ненавидит себя.

Интересовала его лишь одна тема: Нил. У Дидье накопилось множество вопросов, это была какая-то нездоровая одержимость – он хотел подробностей. Грязных подробностей. Бу понимала: расскажи она все – сделает ему только хуже, Дидье будет сложнее жить дальше, поэтому замолчала. Он разражался потоком ругани на французском. И они снова замолкали.

Календарь Бу поделился на две части, «ДР» и «ПР» – до того, как Ронке разрушила ее брак, и после. Она постоянно думала о ней. Ронке, которая была подружкой невесты (и рыдала, когда Дидье и Бу давали клятвы). Которая была рядом, когда родилась София (и оказалась куда полезнее Дидье – его вообще вырвало). Ронке, которая всю жизнь была ее лучшей подругой, превратилась в подлую предательницу!

Бу поделилась своими чувствами с Дидье. Зря.

– Это все Ронке. Она не должна была говорить это тебе. Она предала меня. Вряд ли я смогу ее простить.

– Предала?! – закричал Дидье. – Ты сейчас серьезно причитаешь о предательстве и прощении?! Ронке – хороший человек. И это не ее вина!

На третий день «ПР» Бу подала заявление на увольнение по электронной почте. Коротко и сухо объяснила Нилу, что отработает оставшиеся дни из дома. Он не стал спорить. На следующий день вместо плана отработки ей пришли подтверждение от отдела кадров и выплата за три месяца. Умно, Нил, умно.

Когда курьер привез набитый ее вещами пакет (фотография Дидье и Софии в рамке, кружка с надписью J’aime Maman, упаковка тампонов), Бу ощутила облегчение. Вот так просто? Почему она не сделала это неделями раньше? «Как и советовала Ронке», – подсказал бесполезный голос в голове.

Тем же вечером Бу быстренько уложила Софию, чтобы сказать об увольнении Дидье. Она выхватила у него пульт, пока муж не успел увеличить громкость.

– Я уволилась. Больше мы с ним не встретимся. Это конец. Пора возвращаться к нормальной жизни.

Тишина. Бу думала, что муж обрадуется. Или хотя бы ему станет чуть легче.

– Дидье… Скажи что-нибудь! Прошу!

– Нормальной жизни? Снова хочешь оказаться в ловушке с пузатым муженьком? – выпалил Дидье, схватил пальто и выбежал из дома.

Он вернулся в два часа, взял постельные принадлежности и ушел в гостиную. Бу не спала, ждала его, но он на нее даже не посмотрел.

Было еще кое-что новое в их «раздельной, но совместной» жизни. Уборка. Бу слышала, как Дидье чистит унитаз всякий раз, как им воспользуется. И она понимала, почему так. «Не знаю, кто хуже приучен к туалету: муж или дочь. Смешно!» Но вообще это было совсем не смешно. Это трагедия.

На пятый день «ПР» София явилась в их спальню в неурочный час и увидела, что Бу там одна.

– Où est Papa[171]? – завопила она. – Où est Papa?

И тут появился Дидье – с мутными со сна глазами, в свитшоте с длинными рукавами и старых джоггерах.

– Я тут, mon bébé, – сказал он. Дидье теперь даже спал в одежде. Бу почувствовала огромную тяжесть вины. Она ее раздавила.

– Ты где был, папа? Почему не здесь? – хныкала София. – Ты больше маму не любишь?

Дидье забрался на кровать, посадив Софию между ним и Бу, – такой вот живой барьер. Впервые за все это время он посмотрел жене в глаза.

– Не мог уснуть, mon bébé. Конечно, папа любит маму. И мы оба любим тебя.

После этого они вновь стали спать в одной постели. Хотя не прикасались друг к другу. Не разговаривали. Но это был явный прорыв.

Пока Дидье не нанес удар.

В субботу утром он вручил Софии свой планшет, закрыл ее в гостиной и объявил новость:

– В понедельник мы собираемся во Францию. Я уже купил билеты. Плевать – подумаешь, закончит ходить в школу на четыре дня раньше. Мне нужен перерыв.

– Отличная идея! – обрадовалась Бу. Наконец-то оттаял! – Да! Да! Нам всем это сейчас необходимо.

Дидье поднял руки, выставив их вперед ладонями.

– Не тебе. Мне и Софии. Я хочу от тебя уехать. Мне нужно пространство. Тяжелая обстановка вредит Софии.

Желудок Бу сжался. Такое ощущение, будто из нее выкачали весь воздух.

– Но… Что ты скажешь своим родителям? Что мы скажем Софии?

– Уверен, ты что-нибудь соврешь, – отмахнулся Дидье.

Бу вздрогнула, и Дидье немного смягчился. Он сказал, что любит ее, просто он хотел домой.

– Это твой дом, – сказала Бу. – Наш дом.

– Знаю. Мне тяжело, Бу. Пожалуйста, не усложняй.

– Мне так паршиво из-за того, что я натворила…

– Я рад.

– Дидье… – Она рухнула на диван.

– Значит, тебе не все равно. Я и хочу, чтобы ты переживала.

– Я не хочу, чтобы ты уезжал. Я люблю тебя. И я готова на все, чтобы исправить ситуацию.

– Тогда отпусти нас с Софией во Францию. Это не навсегда. Только на пару недель.

Бу пришлось смириться. А что еще она могла поделать? Они придумали историю: маме нужно работать над серьезным проектом, поэтому София отправляется в необыкновенное путешествие вместе с папой. Дочь страшно обрадовалась, что проведет le Noël en France avec Mamie et Papie[172]. Бу пыталась не принимать происходящее слишком близко к сердцу, но у нее не получалось – она все равно чувствовала себя нелюбимой, нежеланной. Слушала, как они болтают (на французском) о том, как им весело будет без нее, почти ничего не понимала, и из-за этого ей становилось еще хуже.

Но отвратительнее всего было то, что Дидье приободрился, озвучив свой план. Добрее вел себя с Бу, смотрел на нее, улыбался (пару раз), снова приносил ей чай по утрам. Одна только мысль, что он уезжает от Бу, радовала его.

Пока они не уехали, Бу еще удавалось как-то держать себя в руках. Она должна была. Ради Софии. Но как только семья переступила порог и дом опустел, мысли Бу понеслись вскачь. Она чувствовала себя потерянной. Брошенной.

Бу пыталась понять, почему она вообще это сделала. Чего ей, по ее мнению, не хватало? Что так возмущало? Уборка? Неужели она разрушила свою жизнь из ненависти к пылесосу? Или потому, что ее муж и дочь иногда разговаривают на французском? Или потому, что она работала всего два дня в неделю? Почему ей не пришло в голову, например, нанять уборщицу, начать заниматься французским и сменить работу?

Она просто зря потратила столько времени, думая, что не принадлежит себе. И теперь тосковала по тем двоим, которым правда была нужна. Она хотела обратно в свою ловушку – к Дидье и Софии. Хотела вернуть свою прежнюю жизнь. Дидье раньше называл ее своей скромной йоркширской девчонкой. Разве такая она и была? Или она только брала и ничего не отдавала взамен? Прямо как ее сбежавший отец.

Бу пыталась встретиться с Сими. Звала ее на кофе, на обед, выпить, посидеть и расслабиться у кого-нибудь дома. Но подруга спряталась в свой панцирь. Бу понимала: Сими сожалеет, что рассказала ей о Мартине. Для нее было невыносимо, если люди не восхищались ее прекрасной жизнью. Она ненавидела сочувствие.

Лишь один человек постоянно названивал Бу – и этого человека она видеть не хотела. Изобель. Спроси Дидье – что мало вероятно, – чем она сегодня занималась, у нее не повернулся бы язык сказать:

– Встречалась с Изобель. Но не переживай, сегодня я тебя грязью не поливала.

Бу понимала, что не сможет отказывать Изо вечно. Она надеялась, что та ее поймет, но была уверена в обратном. Бу набралась смелости, решила вести себя, по выражению Софии, как большая девочка и договорилась о встрече в «Уайт Лайон».

Войдя, Изобель окинула помещение презрительным взглядом.

– Зачем ты выбрала эту помойку? Воняет мокрой псиной. И почему ты меня избегаешь? После всего, что я для тебя сделала! Что вообще со всеми вами происходит?! Никто не хочет увидеться и развлечься!

– У нас дела… Точнее, не дела, а проблемы.

Произнеся это вслух, Бу осознала: у всех трех подруг жизнь начала рушиться одновременно. Раньше такого не случалось. Отношения Ронке всегда напоминали американские горки, но Сими с Мартином никогда не ссорились (а если и ссорились, никто об этом не знал). А Бу с Дидье – самая скучная пара в мире. Раньше были…

Изобель закатила глаза.

– Что, пузатик все еще дуется?

– Не называй его так, – сказала Бу. Она уже пожалела, что пришла. – Он уехал во Францию с Софией. Это ужасно… Я не сплю. Я так по ним скучаю…

– Ты позволила ему похитить твою дочь! – разозлилась Изобель. – Ну ты и глупая! Он точно захочет отсудить родительские права. А я тебе говорила обратиться к адвокату.

– Не нужен мне адвокат. Мы не собираемся разводиться. Да что с тобой такое?

– Со мной все нормально, – отрезала Изобель. – А вот ты – глупая.

– Изобель, ты сейчас говоришь о моей семье. Мы со всем этим разберемся.

Но Изобель уже потеряла интерес. Она принялась расспрашивать о Сими. Она едет в Нью-Йорк? Рассказывала что-нибудь о Мартине?

– Не знаю. Мы давно не виделись, – соврала Бу.

– В последний раз она вела себя так, будто все в порядке, но я-то знаю, что она притворялась, – возмущалась Изобель. – Она что-то скрывает.

– Может, на работе завал, – предположила Бу.

Изобель сменила курс – переключилась на Ронке.

– Похоже, она очень подавлена. Наверное, даже похудеет. Видит бог, ей как раз надо! Думаешь, она примет Кайоде обратно?

– Я с ней не разговаривала, – честно ответила Бу.

– После того, что она натворила, я тебя не виню. Что ж, зато, пока пузатик далеко, мы можем развлечься. Прямо сегодня! Я за тобой заеду. В восемь, хорошо?

Бу положила руки на колени, чтобы немного унять дрожь.

– Изобель… Дело в том, что… Поэтому я тебя и позвала. – Бу снова замешкалась, но потом стиснула зубы и сказала: – Мы больше не можем видеться. Чувства Дидье должны быть для меня превыше всего.

У Изобель раздулись ноздри.

– Что ты хочешь сказать? Мы больше не подруги? Да как ты, черт подери, смеешь!

– Прости. Пожалуйста, постарайся понять. Ты ведь всегда будешь напоминать Дидье о тех ужасных сообщениях. – Бу украдкой посмотрела на Изобель. В ее глазах был холод. – Мне нужно спасать свой брак. Пойми!

– Ты – неблагодарная маленькая стерва! – взорвалась Изобель. – Ты была мне как сестра! Я взяла тебя под свое крыло, тратила на тебя время и деньги, чтобы вытащить из никчемной жизни с жирным слабаком-мужем и уродливым отродьем! Я должна была догадаться! Ты – ничто! Просто очередная сволочь, которая прикидывается белой! Желаю тебе всего наихудшего в твоей жалкой жизни!

Изобель вскочила – вены на виске пульсировали, – а затем наклонилась и заорала Бу прямо в лицо:

– Как ты посмела выбрать его, а не меня?! Ты не можешь со мной порвать! Я тут решаю – и я решаю порвать с тобой!

Изобель вылетела на улицу, а Бу осталась оплачивать счет. Ее сильно трясло.

Даже спустя несколько часов Бу все еще была в шоке. Никто и никогда с ней так не разговаривал. Она серьезно испугалась. Неужели Изобель всегда ее презирала? Бу вспомнила, как однажды прочитала в журнале статью о людях, которые умели включать и выключать эмпатию. Неужели Изобель психопатка?

Когда позвонили в дверь, Бу посмотрела в глазок – убедиться, что это Сими.

Она только открыла и сразу принялась быстро рассказывать:

– Ты не поверишь, что мне наговорила Изобель! Она назвала меня стервой, сказала, что София уродливая! Пожелала мне всего наихудшего! Это что, какое-то нигерийское проклятие? Она кричала. И все вокруг смотрели. Я была в ужасе!

Бу думала, что Сими будет поражена. Но нет! У той имелись свои новости.

Сими уминала печенье «Орео». Хрум-хрум, слопала. Она уже съела три маленькие упаковки мармеладок «Харибо» – за все время знакомства Бу ни разу не видела, чтобы Сими поглощала столько сахара.

– Это я виновата, – повторяла Сими. – Я во всем виновата… Эта сучка нами манипулировала. Она хотела, чтобы мы все остались без мужчин и нуждались в ней. Чтобы она стала центром нашего мира!

Мнение Бу о нигерийских мужчинах, составленное благодаря ее несуществующему папаше, бывшим парням Ронке и рассказам тетушки Кей, всегда было не самым лучшим. Они лгали, изменяли, избегали ответственности, исчезали. Но то, что рассказала Сими, казалось просто безумием.

Пока подруга уничтожала печенье, Бу переваривала услышанное: у папы Ронке и мамы Изобель был роман. Когда отец Изобель об этом узнал, он заказал убийство папы Ронке. А поскольку он богат, то сумел подкупить полицию и выйти сухим из воды.

– Черт возьми… Бедная Ронке. Она знает?

– Нет, – ответила Сими, пережевывая печенье. – Я оставила кучу сообщений, но она не перезванивает. Но это еще не все.

– Что?

– Это Изобель сказала Мартину про таблетки. И я уверена: сообщение Дидье тоже отправила она. Не знаю, как она это проделала, но это точно была Изо, – сказала Сими и захрустела последней печенькой.

– Сообщение было от Ронке. Я видела это собственными глазами.

– С ее телефона. Но Ронке ли его отправила? Подумай об этом. Ронке знала про твою переписку?

У Бу задрожали колени.

– Изобель видела почту… Она хотела почитать – ну, я и разрешила. Ронке не знала про них, нет, конечно не знала! Какая я глупая!

– Изобель просто блестяще умеет развязывать язык, притворяясь, что ей есть до тебя дело. Все это – лицемерие. Она запудрила нам мозги, – вздохнула Сими. – Это я во всем виновата. Она через меня в нашу компанию пробралась…

Бу хотелось бы обвинить во всем Сими. Если б не подруга, Бу никогда не встретила б Изобель. Бу хотела обвинить и Изобель тоже. Если бы не она, у Бу не появились бы тот комбинезон, платье-обертка, сексуальное нижнее белье, проклятое афро! Она не переспала бы с Нилом! Бу хотела винить всех, кроме себя.

– Из-за нее я возненавидела свою жизнь. Но зачем… Зачем она это сделала?

– Не знаю, – ответила Сими. – Папа сказал: не доверяй Бабангари. Вся их семья прогнила насквозь. Он был прав.

У Бу в ушах застучала кровь.

– Что ты сейчас сказала?

– Папа. Он говорит, что у них вся семья гнилая.

– Нет! – Бу вскочила на ноги, сильно дрожа. Ей пришлось ухватиться за стол. – Не то! Как, ты говоришь, зовут отца Изобель?

– Бабангари.

– Это же распространенная фамилия, да? Как Кайоде? Или Мартин?! – с отчаянием воскликнула Бу.

– Ты о чем вообще? – Сими смяла пустую упаковку от печенья. – У Софии больше не осталось сладостей?

– Сими! Ответь! – Бу схватила ее за плечи. – Бабангари. Это нигерийский аналог Смитов? Или Джонсов? Таких фамилий полно, да?

– Нет, – отрезала Сими. – Успокойся. Это необычная фамилия. Изобель раньше хвасталась, что она единственная молодая Бабангари. Конечно, теперь это не так – ее отец наплодил кучу отпрысков на стороне.

Вокруг Бу все поплыло.

– А имя у него какое?

– Деле. Деле Бабангари. Ты уверена, что шоколадок не осталось?

Бу не могла говорить. Не могла дышать. Изобель знала с самого начала. Она расспрашивала ее об отце. И все это время она знала, что они сводные сестры.

– Мне нужно собираться. Пошли, поможешь мне!

– Куда ты? – спросила Сими.

Бу понеслась наверх. Она вернет свою жизнь в прежнее русло! Они с Изобель не родственники. Она не Бабангари. Она – йоркширская девчонка Дидье!

– Во Францию. Я должна быть рядом с семьей.

– Хорошо, – сказала Сими. – Но сначала нам нужно увидеться с Ронке. Мы ужасно с ней обращались. Не пойду же я одна! Мы обе перед ней виноваты.

Бу достала сумку и как попало напихала туда одежды. Сорвала комбинезон с вешалки – он отправится в мусорное ведро.

– Извини, не могу. Я должна ехать прямо сейчас. Ты справишься! – подбодрила подругу Бу. Она не могла думать ни о ком другом. Ронке и Сими – нигерийки. Они выросли в этом безумии. Взгляд Бу остановился на скульптуре из Ифе. – Сими, пожалуйста, выброси эту отвратительную голову в мусорку на улице… Не хочу к ней прикасаться.

– С тобой все нормально, Бу? – спросила Сими.

– Нет, не нормально, – ответила Бу. – Мне нужно к мужу и ребенку. Передай Ронке, что мне очень жаль. И передай, что я люблю ее.