Ронке натянула широкие джинсы (к счастью, она их не выкинула) и мешковатый свитер (достаточно длинный, чтобы скрыть животик). Им придется принять ее такой, какая есть, – несчастной, упивающейся жалостью к себе. Она пыталась отказаться: понимала, что будет только наводить на всех тоску, но Рафа очень настаивал.

– Ты не проведешь субботний вечер в одиночестве, – отрезал он. – У нас новая сковородка для паэльи, и мы не умеем ею пользоваться. Ты окажешь нам услугу…

И пока Рафа страсть как хотел стать ей спасательным кругом, Ронке страсть как хотела есть. Заедать проблемы и впрямь помогает. Когда тебе паршиво и гадко, хочется паршивой и гадкой еды. Ронке и раньше устраивала загулы, чтобы залечить трещину в душе. План такой: упиваешься воспоминаниями, слушаешь романтические песни, объедаешься мороженым и шоколадом. Но она никогда не делала все это одна. Рядом всегда были Бу и Сими.

Бу заставила бы ее выйти на свежий воздух, потащила бы на прогулку, набила холодильник салатами и сказала, что вообще-то бывший Ронке никогда ей не нравился.

Сими уж точно нашла бы плюсы («удачно все вышло, а то у твоих детей были бы его кривые ноги»), рассмешила бы ее, убедила, что она заслуживает лучшего. А еще заставила бы Ронке пойти на танцы, благодаря которым ей всегда становилось лучше.

Предательство Кайоде – это ужасно. Но получить удар в спину от двух лучших подруг – еще хуже.

Ронке увидела свое отражение и вздрогнула. «Ты – то, что ты ешь», – вот как бы сказала Бу. Ронке ела пиццу навынос (такую, от которой на коробке остается жирное пятно), жареный рис с яйцом из сомнительной закусочной (соленый, ненатуральный и мерзкий на вкус) и куриное бедрышко из какой-то забегаловки под названием «Ко-ко-ко» (неведомым образом курица оказалась сыроватой и пересушенной одновременно).

Ронке понимала, что ведет себя очень мелодраматично, но ничего не могла с собой поделать. Ей помогала работа – рутина действительно шла на пользу. Когда она натягивала перчатки, надевала маску и бинокуляры, то забывала о Кайоде. Но кроме работы, у нее ничего не было. Она приходила домой, падала на диван (прямо так, в медицинской форме, зачем вообще переодеваться?) и рыдала. Телевизор работал, но без звука. Она не смотрела на мелькающие на экране картинки, ей просто нужен был фон.

Это ведь Ронке изо всех сил пыталась сделать из Кайоде «того самого». И совершенно не замечала, что трудилась над отношениями в основном она. Это она ретушировала его недостатки, приукрашивала положительные качества, прощала, когда не следовало, и защищала перед друзьями. И у нее почти получилось – она убедила себя, что он идеален.

Ронке правильно сделала, что порвала с ним. Но все равно чувствовала себя опустошенной. Такого же замечательного мужчину, как ее папа, ей никогда не найти. Его просто не существует.

Ронке начала рыдать сразу же, как пришла к Рафе. А все из-за их доброты! Лука высматривал ее в окне, а Рафа открыл дверь еще до того, как она позвонила. Они беспокоились за нее. И считали, что Ронке стоит того, чтобы ее поддерживать. Это совершенно обезоруживало.

Слезы, как это иногда бывает, помогли. Рафа вскоре тоже заплакал. Лука передавал им платочки, да и сам вытирал глаза. Когда Ронке взяла себя в руки, ей стало легче.

– Хочу есть, – сказала она. – Хватит рыдать, давайте готовить.

Они разрешили ей хозяйничать на кухне. Конечно, так и планировалось, но от такой заботы у Ронке снова потекли слезы.

– Лук, – заявила Ронке. – Из-за лука слезы. Постоянно так.

Она поняла, что скучала по готовке. Вспомнила всю дрянь, которую слопала, и разочаровалась в себе. Если уж собираешься растолстеть за две недели, ешь хотя бы любимую еду! Эва аганьин[166], кокосовый рис [167], стейк и пирог с почками, сконы с джемом и топлеными сливками.

Ронке вытащила жареные колбаски чоризо из сковородки для паэльи. Закинула туда нарезанный лук и стала перемешивать его до тех пор, пока он весь не покрылся аппетитным оранжевым маслом.

– Кайоде вчера вечером объявился. Опять.

– Ты его впустила? – спросил Рафа.

– Нет. Ну не совсем. Впустила его, похоже, Лиза. А потом он стучал в мою дверь минут пять, я видела по камере. Он выглядел таким диким – аж вены на лбу вздулись. Мне пришлось открыть – не хотелось опять иметь дело с полицией.

– Бедный Кайоде! – сказал Рафа.

– Не смей! – Ронке засмеялась впервые за долгое время. Она добавила к луку три горсти риса бомба, перемешала, потом добавила еще немного. Всегда нужна еще одна горсть для кастрюли. – Тут-то я и поняла, что это конец.

– Почему? Что случилось?

– Ничего. Я не стала смотреться в зеркало. И не попыталась прихорошиться. Выглядела я хреново – на халате макаронины прилипли, лицо блестит, глаза красные, волосы ужасные. Но мне было как-то плевать.

– А он что?

– Все то же самое. Я люблю тебя, бла-бла-бла. Изобель все врет, она просто одержима мной, бла-бла-бла. Я не могу тебя отпустить, бла-бла-бла. – Ронке чистила креветки – отрывала им голову и срывала оболочку. Одну из них она дернула сильнее, чем нужно, и креветка разорвалась на две части. – Я сказала, что не люблю его. И он ушел.

– Мощно ты! – восхитился Лука.

– Бедный Кайоде, – повторил Рафа.

Ронке добавила в рис половник бульона, затем положила сверху креветки и порезанный красный перец. Оторвала фольгу, накрыла ею сковородку и убавила огонь.

– Десять минут. Я пока сделаю заправку для салата. Я не говорила, кстати, что Сими заходила?

– Извинялась? – спросил Рафа.

– Нет! Она кричала на меня! – Ронке все еще не могла в это поверить. – Обвиняла меня, будто я разрушила ее брак. Я ей сказала, что она сама все разрушила. А она говорит, я просто ревную к Изобель. Я так разозлилась! И выгнала ее.

– Вот стерва! – охнул Лука.

Ронке осталась у них на ночь. Рафа устроил ее в комнате для гостей и принес грелку. Приснился ей папа. Сказал, что ей не нужен мужчина и она справится сама.

У Рафы Ронке выключила телефон и так и не включила его. Вранья Кайоде с нее было довольно. Когда она вернулась домой, автоответчик яростно мигал.

Три сообщения от Кайоде: «Прошу, возьми трубку!» (Нет. Даже будь она дома – нет.) «Не знаю, что я еще могу сделать…» (Отвалить ты можешь.) «Нам нужно поговорить! Я не хочу ехать в Лагос без тебя!» (Об этом надо было думать раньше.) Удалить. Удалить. Удалить.

Странное послание от Дидье. Ронке два раза его послушала, но все равно ничего не поняла. Он улетает с Софией во Францию и хочет успеть поблагодарить Ронке. Но за что? Рождественский подарок Софии все еще лежал на кофейном столике Ронке. Она его еще даже не упаковала. Почему они улетают прямо сейчас? Обычно они улетали в канун Рождества. Почему он позвонил, а не Бу? Удалить.

Еще было сообщение от тетушки Кей – она хотела узнать, по-прежнему ли в силе воскресный ужин. Она попросила Ронке взять с собой пищевую соду – значит, собирается готовить суп из окры. Ронке побоялась говорить ей, что не поедет в Лагос на Рождество. «Извини, тетушка Кей, но я одна. Опять. Связалась с плохим парнем. Опять. Не прошла проверку отношениями. Опять». Хотя суп из окры помог бы заглушить боль. Удалить.

Сообщение от Изобель. Бодрое и веселое. «Привет, Ронкс! Ты где? Я тебе пять раз звонила! Почему ты не дома? Я подумала: может, ты захочешь куда-нибудь пойти, развеяться! Кстати, Кайоде все еще меня преследует. Бу и Сими пропали, а мне нужно с кем-то веселиться. Давай ты будешь моей алобам. Прошу, перезвони мне. В любое время! Пока. А, да, это Изо». Ронке стало нехорошо. У этой женщины поехала крыша. Ненормальная какая-то. Удалить.

Последнее сообщение было от Сими. «Ронкс, я знаю, ты злишься на меня. И ты имеешь полное право! Но нам нужно поговорить. Ты должна кое-что знать об Изобель. Я говорила с Бу. Мы любим тебя, Ронкс! Пожалуйста, перезвони». Да что с ними всеми не так? Кайоде, Бу, Сими – все они просто одержимы чертовой Изобель! «Оставьте меня в покое!» – подумала Ронке. Удалить.

Ронке выпалила все тетушке Кей сразу, как только приехала:

– Я ошибалась! Кайоде меня не любил… – Слезы бежали по ее щекам. Она утирала их платочком. – Вряд ли я когда-нибудь встречу такого же хорошего человека, как папа.

Тетушка Кей очень крепко ее обняла.

– Малышка Ронке! Ты плачешь? Остановись сейчас-сейчас! Не стоит плакать из-за этого олоши[168]. Он дурак! Пусть уходит! Бесполезный выпендрежный мальчишка! Так даже хорошо, лучше узнать сразу. Окра ждет, пошли, поможешь нарезать.

Тетушка Кей любила угощать. Она верила, что хорошая еда лечит все болезни, даже разбитое сердце. И она всегда принимала сторону Ронке. Но когда дело касалось готовки окры, тетушка была очень строга. Ни в коем случае нельзя использовать кухонный комбайн или терку. Нужно все делать руками, постепенно. Ингредиенты должны быть разных размеров – несколько тонких ломтиков, немного маленьких кусочков, но большую часть нужно нарезать крохотными кубиками – почти измельчить в пюре.

Пока Ронке резала, тетушка Кей все разглагольствовала:

– Ну и пусть он будет с этой другой женщиной! Она может даже оставить его себе. Как там ее имя, у этой сеф[169]?

– Изобель, – ответила Ронке. – Ты встречалась с ней на дне рождения Софии. Точная копия Бу, помнишь? Изобель Бабангари.

– Адамс, – пробормотала тетушка Кей. – Ты тогда сказала «Адамс».

Ее голос ослабел. Ронке замерла. Тетушка Кей будто постарела. Ее лицо было по-прежнему гладкое (толстый слой тонального крема от «Мак» скрывал морщины), волосы (точнее, парик), блестящие и черные, как и всегда, обрамляли ее лицо. Но глаза изменились. В них загорелся страх. У стариков такие глаза. В следующем году ей исполнится шестьдесят пять, средняя продолжительность жизни в Нигерии – пятьдесят четыре года. Ронке вспомнила про таблетки от давления, и ее охватила паника.

– Ты в порядке, тетушка Кей?

– Ронке, отложи-ка нож. Я должна тебе кое-что рассказать. Давно уже должна была это сделать, – сказала тетушка охрипшим голосом. – Я любила своего брата, но он был слабым человеком. Эта русская ашево[170]… Она его околдовала. Наверное, использовала какое-то советское заклинание. Брат совершил роковую ошибку, когда спутался с ней. Эта ошибка его и погубила.

– Что ты имеешь в виду? – спросила Ронке. – Он же погиб во время угона…

– Гм! – Тетушка Кей неодобрительно причмокнула губами. – Они всё подстроили так, чтобы выглядело как обычный угон. Но это было убийство. Все знали, что его организовал мистер Бабангари. Как говорил твой отец – упокой Господь его душу, – в Нигерии убийство сойдет тебе с рук, если ты достаточно богат. Мистер Бабангари был вне закона. В полиции мне сказали, что если у меня есть голова на плечах, то я должна помалкивать, пока меня не настигла та же участь. Полиция в те времена была коррумпированная… – Тетушка Кей снова причмокнула. – Да и сейчас они не лучше.

– Я не понимаю…

Тетушка Кей на глазах у Ронке растоптала последнее хорошее, что оставалось у нее в жизни. Ее идеальный папа – вранье… Мужчина, которого она идеализировала всю жизнь, был изменником. Он спал с чужой женой. Он собирался бросить маму, Айо и Ронке. Перед смертью он разбил маме сердце.

Ронке думала о ней, и слезы струились у нее по щекам. О том, как постоянно обвиняла маму в черствости и равнодушии.

– Айо знал?

– Да. Да… Ему и твоей маме несладко пришлось.

– Почему мне никто об этом не сказал?

– Малышка Ронке, ты любила его так сильно… Мы не хотели ранить тебя! – Тетушка Кей стиснула Ронке в объятиях. – Я виновата. Я знала, чем занимался мой брат. Бедная Мэри… Она так страдала. И я не виню ее за то, что она не хочет видеться со мной.

Ронке выпуталась из объятий. «Ты не винишь, – подумала она. – А я-то винила. И ты мне это позволила». Впервые в жизни тетушка Кей не могла ее утешить.