– Крики не помогут, – сказал Дидье и взял Софию на руки. Та сразу уткнулась ему в шею, пряча лицо. – Ne pleures pas, mon bébé[93]. Все в порядке. Мама не хотела ругаться.

– Пусть извиняется! – воскликнула София, шмыгая носом.

Дидье посмотрел на Бу. Та не посмотрела на него в ответ и взяла тряпку. Он поднял свободную руку, чтобы привлечь внимание жены.

– Ладно! Извини, что накричала на тебя, София. Но я все равно хочу знать, что ты сделала со своей сумкой для физкультурной формы.

– Ее больше нет, – ответила София.

Бу очень старалась не кричать.

– Да, это мы уяснили. Но куда она подевалась?

– Я отдала ее Саймону, – прошептала София.

– Mais pourquoi, bébé? [94] – спросил Дидье и погладил дочь по волосам.

– Потому что… – всхлипнула София, – потому что моя сумка, которой у меня больше нет, была с большой розовой буквой «С»…

Бу посчитала до десяти.

– И?

– Саймон любит розовый. А я – нет. Мы поменялись…

– Что он тебе дал взамен, милая? – Дидье вытер слезы Софии бумажным полотенцем.

– Свою сумку, конечно же.

– И где сейчас его сумка? – спросил Дидье.

– Она из «Теско». А мама говорила, что пластик опасен для рыбок. Поэтому я выбросила ее, чтобы мама не рассердилась… – София обняла Дидье за шею и взглянула на Бу.

Та вздохнула и постучала по циферблату часов.

Дидье поцеловал Софию в висок и поставил дочь на пол.

– Иди наверх. Поищи там другую сумку. Vite! Vite! [95] Нам выходить через пару минут! – София скрылась из виду, и Дидье обнял Бу за талию. – Это всего лишь сумка, chérie. Незачем из-за нее кричать.

Бу пыталась унять дрожь.

– На прошлой неделе она осталась без пенала. Кто знает, от чего она избавится в следующий раз? София должна научиться ценить вещи. Нельзя продолжать раздавать все направо и налево, – огрызнулась Бу и скинула с себя его руку. – А тебе следовало бы поддержать меня и встать на мою сторону. Я всегда как злодейка выгляжу.

– Ладно, ладно. Но криком ты все равно ничему ее не научишь. Ты ее напугала, – раздраженно упрекнул жену Дидье.

– Она преувеличивает… – Бу принялась отстаивать свою позицию. – Хорошо, ты прав. Извини. Я просто вся на нервах из-за конференции.

Это хотя бы было правдой. Она на самом деле очень нервничала. И думала о Ниле с самого утра, как проснулась.

– Ты ведь ее заберешь?

– Я не идьот, Бу.

– Да, знаю. Просто по пятницам ты обычно не можешь. Надо говорить «идиот», а не «идьот».

– Pour l’amour du ciel! [96]

– Твой французский не поможет!

София примчалась на первый этаж с пляжной сумкой из рафии с бусинами и кисточками. Еще один странный подарок Сими.

– Эта сумка не для школы, – сказала Бу.

София посмотрела на Дидье широко распахнутыми глазами.

– Но папа сказал…

– Ладно, – смягчилась Бу. – Но только сегодня. А теперь попрощайся с мамой.

– Пока.

– А обниматься?

София резко отмахнулась. Но Бу притянула ее к себе и крепко обняла.

– Мама любит тебя. Извини, что разозлилась. Веди себя хорошо. Увидимся завтра!

– Не переживай за нас, – чмокнул ее в щеку Дидье. – Оттянись там.

– Я работать, а не оттягиваться.

– Это же загородный отель. Расслабься и повеселись. Пошли, София. Кто первый до угла?

– Не бегайте по улице! – крикнула Бу в закрытую дверь. Она вздохнула. Ее муж считал, что она стерва. Дочка не хотела к ней прикасаться. Бу даже не могла их винить.

Она взяла чемодан, который упаковывала целую вечность. В первую очередь она положила новое нижнее белье. Изобель предложила ей купить «Агент Провокатор», но этот комплект буквально кричал «я собираюсь тайно заняться сексом». И даже новая Бу не посмела потратить семьдесят пять фунтов на крошечную тряпочку цвета фуксии. Комбинезон, красные туфли, новое платье-обертку. Изобель назвала его «с корабля на бал». В этот раз, когда Бу его покупала, она расплачивалась своей карточкой. Меньше всего ей нужен был очередной допрос.

На следующий день Бу открыла входную дверь и поставила чемодан возле лестницы. Играла песня Бобби Уомака, Please Forgive My Heart. Она закрыла глаза, прислушиваясь к смеху Софии. Дома пахло прекрасно, но Бу вдруг замутило. Она покачала головой. Нет, нет, нет! Не полегчало. Бу разжала кулаки, вымученно улыбнулась и направилась в кухню.

На Софии был фартучек, который Ронке подарила ей на день рождения. Из них получилась настоящая команда: София поваренок, а Ронке – шеф-повар. Дочь сидела на стуле, высунув язык, – она всегда так делала, когда чем-то сосредоточенно занималась, – и взбивала что-то венчиком. Дидье чистил картошку и невпопад подпевал песне.

Бу пронзило острой ненавистью к себе. Такой неожиданный спазм. Словно в боку закололо после слишком быстрого бега. Нет, нет, нет!

– Мама! – София бросила венчик. Содержимое миски брызнуло на столешницу. Дочь спрыгнула со стула и побежала к ней.

Бу зарылась носом в ее волосы.

– Не задуши, мама! – София выскользнула из объятий. – Я вела себя очень хорошо! Саймон даже «пожалуйста» сказал, но я все равно не отдала ему свою сумку. Сначала чуть не согласилась, ведь он поедет на пляж на Рождество… но потом сказала «нет», потому что хочу, чтобы ты меня любила.

Бу согнулась пополам, маскируя движение под объятия, притянула Софию к себе и вдохнула запах дочери.

– Эй, мадам, а который час? – Дидье вытер руки кухонным полотенцем, которое висело у него на плече, и взглянул на часы. – Ты сказала, что будешь позже. У нас еще ничего не готово.

– Мы готовим обед к твоему возвращению! – воскликнула София. – Я все-все сделала!

– Пахнет вкусно, – заметила Бу. Ее тошнило. – Что у нас на обед?

– Rôti de boeuf, pommes de terre rôties et des legumes[97], – сказала София.

– Звучит здорово. А что это значит?

– Воскресный обед. София готовит le pudding de Yorkshire[98]. И не беспокойся, тут много подливки для моей йоркширской девочки. – Дидье поцеловал ее, приподняв лицо за подбородок. – Тебе ничего не нужно делать.

– Сегодня же не воскресенье, – удивилась Бу.

– Но это твое любимое блюдо. И папа сказал, что мы должны тебя порадовать.

Бу сглотнула.

– Вы и так меня радуете.

– А ну-ка за венчик, bébé! Постарайся мешать так, чтобы в миске хоть немного осталось. – Дидье взял картошку. – А ты пока иди, распакуй вещи. Отдохни. Мы тут сами справимся.

Бу поднялась в спальню. Она не сможет поесть. Желудок просто не позволит. Кажется, будто проглотила камень. Бу скинула красные туфли и упала на кровать – прямо лицом в подушку – и начала считать. Когда счет дойдет до десяти, она встанет. Двадцать. Сто. Тысяча. Бу заставила себя подняться, разобрала вещи и бросила одежду в корзину для белья. Скрутила в комок свое новое нижнее белье и запихнула его в пустое мусорное ведро. Нет, нет, нет! Бу вытащила пакетик, завязала узел и спрятала в сумочку. Избавится от него чуть позже.

– Я сделала тебе чай.

Бу аж подпрыгнула, когда София открыла дверь. Она такая маленькая, и шажочки у нее тоже маленькие, несет кружку обеими руками, наморщив лоб…

– Только я немножко пролила. – София поставила чашку на туалетный столик. – Одну капельку.

– Спасибо, милая. Ты меня балуешь.

– Тебе понравились цветы? Я их выбирала.

Бу повернулась туда, куда указывала София. Почему она их не заметила? Три подсолнуха, да такие высокие, что едва помещаются в вазе. Они могут упасть. Бу сжала руки.

– Что с тобой, мама?

– Ничего, милая. Прекрасные цветы. Они мне очень нравятся. Я люблю тебя, – сказала Бу и погладила Софию по волосам.

– Ты какая-то странная, – заметила малышка.

– Я соскучилась по тебе. Но теперь я дома – и я снова счастлива.

– Я немного скучала. Мы были очень заняты, поэтому я забывала скучать. После школы я водила папу в парк. Каталась на горке, потом на качелях… И упала. Но…

Бу посадила Софию себе на колени. Она чувствовала себя в безопасности, слушая болтовню Софии.

– Цветочки мне улыбались! Я хотела взять десять, но папа сказал, что деньги не растут на деревьях, а нам нужно экономить, чтобы купить мне новую сумку. Потом мы готовили пиццу, но ушли играть, сработала сигнализация, все было коричневое и в дыму. Но ничего страшного, папа съел все подгорелые кусочки. – София выпуталась из объятий Бу. – Мне надо идти. Я отвечаю за пудинг.

– Хорошо. Я скоро спущусь, – сказала Бу, посмотреть в глаза дочери она была не в силах.

Когда София ушла, Бу затолкала платье еще поглубже в корзину для белья, пряча его под рубашками Дидье. Он не должен знать. Никогда за всю свою жизнь Бу не делала ничего более глупого и безрассудного. И такого бессмысленного. Она пожалела об этом, стоило ей переступить порог чужого номера. Так почему же она осталась там? Почему пыталась разрушить свою жизнь? Неужели она такая, черт возьми, глупая?! И так отчаянно жаждала внимания?

Бу стояла в душе – в третий раз за двенадцать часов – и пыталась направить мысли в нужное русло, только бы не вспоминать о прошлой ночи. Она думала о подсолнухах Софии, качелях, сгоревшей пицце. Но в голове снова и снова возникали вчерашние события. Какая же она была глупая и самодовольная дура в этом развратном платье и вульгарном нижнем белье! И как она жалко улыбалась, надувая губы, когда он подошел к ней, занял соседний табурет и прижался бедром. Она потягивала коктейль «Кайпиринья», радуясь, что они остались только вдвоем в старом баре отеля. Бу очень хотела, чтобы Нил предложил выпить еще по стаканчику в его номере, и, когда он это сделал, она почувствовала свою власть.

Бу потерла веки, пытаясь прогнать воспоминания. От мыла глаза защипало – и она стала тереть сильнее. Ее голову переполняли моменты прошлой ночи. Прочь, прочь, прочь!

Бу предвкушала эту встречу. Купила чертово белье! Каждую ночь, лежа рядом с мужем, представляла, как все будет, мечтала о сексе с другим мужчиной. Целую вечность готовилась к ужину, втерла крем в кожу, шагнула в облако духов.

В первый раз она почувствовала отвращение, когда Нил вставил карточку-ключ в специальную прорезь и зажег свет в номере. Внутри было точно так же, как и у нее. Те же обои с лесом, оранжевое изголовье кровати, серый ковер. Слишком жарко и душно, окна закупорены намертво. Огромный экран телевизора, вмонтированного в стену, с информацией об отеле. Чересчур нарядная кровать с валиками, декоративными наволочками, покрывалом и балдахином сверху.

«Что ты, черт тебя дери, делаешь?» – подумала Бу и прогнала эту мысль. Иди-ка, скучная Бу, куда подальше.

Он налил бренди, сбросил пиджак и снова сел рядом, прижимаясь к ее бедру своим. Бу терпеть не могла бренди; алкоголь ей стал ненавистен. Она ненавидела пить из стаканов, которые были в номере. Ненавидела эти дурацкие бутылочки из мини-бара – было в них что-то мерзкое.

Нил отдал ей стакан и поднялся выключить свет. Потом стащил ее с дивана и потянул за пояс платья. Все как и говорила Изобель: небольшой рывок – и Бу уже без одежды. Они поцеловались. Его язык был странным. Слишком большим, слишком напористым, слишком любопытным.

Бу сделала воду в душе горячее, хотя и так чуть не ошпарилась. Потом закрыла лицо руками и покачала головой.

Она могла – нет, должна была! – остановить все это. Надеть платье и уйти. Но она этого не сделала. Она расстегнула одну пуговку и позволила ему толкнуть ее на постель и стянуть белье. Он раздевался, будто гребаный стриптизер.

Секс был быстрым. И отвратительным. Нил пах как-то неправильно – вылил на себя слишком много лосьона после бритья. Его тело было неправильным – слишком волосатым, слишком крепким. Он издавал неправильные звуки – кряхтел и стонал, словно порнозвезда. И член у него тоже был неправильный – не как у Дидье, а короткий и толстый. Он приносил дискомфорт.

Но Бу не попросила его остановиться. Она плохо его знала. Бу вообще никогда не спала с кем-то, кого не могла назвать другом. А этот человек ей чужой. Она разрешила ему себя трахнуть.

После он никак не затыкался. Говорил, что подкаст – это их билет куда-то подальше от дома. Билет в другой город, куда можно приезжать раз в месяц, чтобы сочетать приятное с полезным.

– Есть в тебе нечто экзотическое, – заявил Нил, трогая ее волосы. – Не могу устоять.

Бу не хотела быть экзотикой.

У него снова встал. И она снова разрешила себя трахнуть. И что самое ужасное – она стонала, но не потому, что ей нравилось. Просто он от нее этого ждал.

После Бу побрела в свой номер. В лифте были зеркала, и потому она никак не могла скрыться от своего отражения – зрелище показалось Бу невыносимым. Она простояла в душе под горячей водой целую вечность. Потом заползла на слишком мягкую кровать и лежала там без сна, зажмурясь и пытаясь забыть все, что случилось.

На следующее утро Бу не пришла на завтрак и пропустила общее для команды занятие по тайцзи. Но с заключительных речей сбежать не получилось.

Нил топтался возле двери в зал.

– Я скучал по тебе за завтраком, – прошептал он, наклонившись к ее уху. – Выглядишь невероятно. Так и хочется съесть. Но без одежды ты мне нравишься куда больше.

Она улыбнулась. Она, черт подери, улыбнулась!

Бу кивнула так сильно, что разболелась шея. Но никак не могла избавиться от картинок перед глазами.

Она сидела в последнем ряду и хлопала, когда Нил читал свою речь. Коллеги радостно кричали, а Нил все трещал без умолку про подкаст, над которым будет работать Бу.

– Я уверен, он станет вирусным! – подытожил он.

«Боже мой, а что, если презерватив порвался и я чем-нибудь заразилась?» Она сделала воду еще горячее, но внезапно полилась ледяная. Бу отпрянула, дрожа от холода. Кожу стянуло, она вся чесалась. Бу щедро намазалась кремом – и картинки прошлой ночи снова замелькали перед глазами. С самого начала.

– Мама! – закричала София. – Обед готов!

У Бу появилась идея. Она скажет Нилу, что все это – большая ошибка, что этого больше не повторится. А потом все забудет. Дидье не должен узнать. Он не поймет. И не простит. Муж-то никогда ей не изменял. Он был верным. Порядочным. Честным. Он куда лучше нее.