Ронке не умела говорить «нет», так что их встреча с Изобель была лишь вопросом времени. Она выбрала «Маяк» – любимый паб Кайоде (конечно, прямые трансляции спортивных программ на большом экране). Местечко выглядело по-домашнему, не похожим на новомодные кафе. В промозглый вечер вторника там царила тишина.

Когда Ронке пришла, Изобель уже устроилась за столиком. На ней были зауженные джинсы и футболка (грудь не выглядывала). Она попивала газированную воду (не шампанское). Подруга снова надела парик (на сей раз рыжий), волосы убраны в аккуратный пучок (не будет трясти волосами). Ронке про себя прикинула, что джинсы Изобель – выцветшие, потертые, с золотым ярлычком, – возможно, стоят дороже, чем ее диван.

– Я так рада, что ты все-таки согласилась, – сказала Изобель и положила свою мягкую ладонь на руку Ронке – ее обычное приветствие. – Я уже начала чувствовать себя сталкером. А у тебя он и так есть…

– Извини. – Интересно, как Изобель умудряется что-то делать с такими ногтями. Неужели она не откручивает крышки от банок? Не чистит лук и не вводит нигде ПИН-код от карты? – На работе завал, а еще мы по вечерам смотрели квартиры. Извини.

«Хватит извиняться», – мысленно одернула себя Ронке.

– Расслабься! – засмеялась Изобель. – Я шучу. Я правда очень рада, что ты пришла. Мне так хочется познакомиться получше! Пообщаться с глазу на глаз куда приятнее, согласись. – Она полезла в сумку. – Кстати, насчет сталкеров – у меня кое-что для тебя есть…

Изобель протянула Ронке сверкающую розовую бутылочку, которая напоминала подростковый спрей для тела.

Ронке замешкалась, но все же взяла ее и спросила:

– Что это?

– Перцовый баллончик. Купила в Штатах. Здесь ты такой не найдешь. Очень надеюсь, что он тебе не понадобится, но если вдруг что – целься прямо в глаза, – сказала Изобель и сделала вид, будто брызгает из баллончика в лицо Ронке.

Та вздрогнула.

– Ого! А это законно?

– Не совсем. Но мы ведь никому не скажем.

– Что ж, ну… спасибо… – Конечно, Изобель хотела как лучше, но Ронке ни за что не стала бы таскать с собой незаконное оружие. Она убрала баллончик в сумку. – Уверена, он мне не пригодится. Тот тип хоть и жуткий, но не опасный.

– Все они такие поначалу. Все равно будь осторожнее, когда возвращаешься домой с работы. Если тебя что-то начнет беспокоить – звони мне, – Изобель щелкнула пальцами, – и я пришлю Вадима. Так, а что там с поиском квартиры? Я не ослышалась – ты сказала «мы»?

– Да. Мы с Кайоде смотрим жилье. Пока что видели семь квартир. Единственная подходящая ушла с торгов – так что облом. – Ронке глотнула имбирного чая. – Кайоде хочет жить на северном берегу реки, но моя работа, мои друзья – всё здесь. Нам просто нужно побольше денег.

– То есть вы съезжаетесь? Звучит довольно серьезно. Бу говорит, вы на вечеринке у Сими выглядели такими влюбленными.

Ронке не забыла строгое наставление Сими: нужно подчеркнуть, что это был просто ужин.

– Да это была не вечеринка… Но вообще да, у нас все серьезно. И мы счастливы. – А вот это уже правда. Ронке никогда еще не была настолько счастлива.

– А кем работает твой Кайоде? – Изобель чуть придвинулась поближе к собеседнице. – И чем занимался раньше? Я хочу знать все.

– А, ну… – Ронке замялась – от подобного допроса ей стало неуютно. – Он аналитик риска в инвестиционном фонде. Изучал математику в Кейптауне. Он…

– О, я жила в Кейптауне. Там-то и повстречала своего сталкера. – Изобель замолчала и сильно нахмурилась. – Вокруг так много опасных мужчин… Будь осторожнее.

– Кайоде очень меня оберегает. Он сделал мне тревожную кнопку на случай попытки изнасилования, а еще попросил друга установить камеру на моем домофоне. Так что теперь я прямо ходячая реклама по самообороне!

– Ты светишься, когда говоришь о нем. Я даже завидую, – сказала Изобель с грустной улыбкой.

– Не надо. Мы тоже разное пережили. Знаю, Сими и Бу в нем сомневаются, но сейчас они точно не правы. Кайоде особенный, он – тот самый!

– Он просто очаровал Бу на вечеринке. – Изобель стучала пальцами по столу. – Похоже, вы все здорово провели время.

– Это была не вечеринка, – повинуясь наставлениям Сими, повторила Ронке. Она пыталась скрыть волнение: неужели ее друзья наконец приняли Кайоде? Она очень на это надеялась.

– Да без разницы. Не могу дождаться, когда с ним познакомлюсь!

Самодовольство искушает судьбу, а карма – та еще сука. На следующий день, когда на часах была половина одиннадцатого, Ронке собиралась взять книгу и пойти в постель. Но тут зажужжал телефон. «Детка, привет… Еду к тебе. Мы проиграли. Меня нужно как-то подбодрить».

Ронке его не ждала. Кайоде ходил на матч со своим другом Токсом. Но поступила она как обычно: вылезла из мешковатой футболки, надела майку, стащила резинку с кудряшек (целую кучу волос повыдергала, пытаясь вместо гнезда на голове изобразить сонную небрежность), намазала губы бальзамом.

Кайоде был пьян. Не в стельку, конечно, но прилично. Все причитал, какой дерьмовый выдался день, что судья оказался жуликом и что тактика команды была совершенно неправильной.

– Приготовишь что-нибудь по-быстрому?

– Тосты с фасолью?

– О, а я размечтался о шлюшачьих спагетти!

Ронке, как дура, была этим польщена.

– Спагетти путанеска! Но сначала поставлю чайник – кофе тебе явно не помешает, а то ты так выглядишь…

Ронке не успела закончить фразу, как Кайоде открыл холодильник, взял пиво, поплелся в гостиную, включил телевизор и стал переключать каналы.

– Тебе надо подключить «Скай Спортс», – заявил он, закидывая ноги – все еще в ботинках! – на стеклянный кофейный столик.

Он сюда пришел не для того, чтобы провести время с любимой женщиной. Он заявился пожрать. Не может ведь человек (даже Кайоде) все время только едой навынос питаться. Да и с кебабом-то сексом не займешься.

В голове мелькнуло «тряпка». Ронке отмахнулась от этой мысли и щедро сыпанула спагетти в кастрюлю с кипящей водой (соленой, как само море, как советует Найджела Лоусон [68]). В другой кастрюле разогрела порубленный чеснок в небольшом количестве масла и забросила туда парочку анчоусов. Затем добавила каперсы, чуть-чуть свежего чили, порезанные маслины и баночку тунца (не просто из какой-то жестяной банки, а самого лучшего – атлантического тунца). Вообще, в спагетти путанеска не нужно класть тунец, но Кайоде был настоящим мужиком – вегетарианское блюдо он вряд ли осилит.

Ронке не умела готовить на одного. Честно говоря, она и для двоих-то готовила с трудом, поэтому себе она тоже положила в небольшую (ладно, среднюю) тарелку. Это означало, что ее новый план питания – интервальное голодание – сегодня отменяется. Она и так продержалась целых два дня – дольше, чем с другими диетами.

Кайоде заворчал, когда она протянула ему тарелку.

Ронке уселась рядом.

– Я уже говорила, что Рафа и Лука ищут квартиру?

– Тише. Я пытаюсь смотреть, – пробубнил Кайоде с набитым спагетти ртом.

Когда они доели ужин, а Ронке убрала посуду, Кайоде притянул ее к себе.

– Не могу на ночь остаться. Закончим, и потопаю домой. У меня тут ни одной чистой рубашки…

– Закончим что? – Она попыталась выпутаться из его объятий.

– Ой, перестань…

– Нет. Я не хочу. – Ронке пихнула его, но Кайоде был слишком сильным. – Я не какая-то проститутка.

– Ну хватит, крошка. – Он грубо подмял ее под себя и навалился сверху.

– Прекрати! Пусти меня! Мне больно, отвали! – Ронке изо всех сил пыталась высвободиться. – Ты вообще нормальный? Почему ты ведешь себя как говнюк?

Кайоде встал на ноги, пошатываясь, и повалился на маленький книжный шкаф. Фотография с родителями Ронке с грохотом упала на пол.

– Дерьмо какое-то! – Он забрал куртку и ушел, хлопнув дверью так, что даже стены задрожали.

Ронке приходила в себя, руки ее тряслись. Она подняла фотографию – стекло разбилось. Осколок порезал палец, и Ронке снова уронила рамку. Очень не хотелось оставлять на снимке кровавые следы.

Она пнула свою любимую подушку под кровать. Он заявляется пожрать и потрахаться. А когда не получает желаемого, тут же сваливает. Будто она шлюха какая-то. По крайней мере, ей бы за это платили. Ронке кипела от ярости и не могла уснуть.

Любой другой день, начавшийся с утра в парикмахерской Фифи вместе с Бу, можно было бы считать отличным. Но сегодня Ронке пришла в отвратительном настроении. Она не выспалась (уснула только после того, как разрыдалась в два часа ночи). И ей не хотелось обсуждать то, что произошло вчера. Особенно с Бу.

И вообще, вся эта идея с плетением была дурацкой. У Бу чудесные волосы – блестящие, мягкие волны, без кудряшек. Длинные пряди ниспадали ниже плеч. У Ронке они перестали расти, когда длина дошла до подбородка. А вот Бу можно было назвать королевой хвостов: она делала вывернутый хвост, небрежный, свободный, набок, высокий – какой угодно, лишь бы локоны не лезли в лицо.

А теперь ни с того ни с сего (вернее, из головы Изобель) у Бу появилась мысль сделать кудри. Но не какие-то старомодные, ей хотелось афро, как у американских актрис семидесятых – Пэм Гриер или Фокси Клеопатры. Интересно: а если Изобель предложит сбрить брови, Бу согласится?

Ронке вспомнила, как Бу заявила о своем экзистенциальном кризисе с прической на вечеринке у Сими десять дней назад.

– Тебе не понравится, – предупредила Ронке. – Волосы будут лезть в лицо. У тебя даже косичек никогда не было. Ты же знаешь, что сначала тебе заплетут тугие косички?

– Мне хочется что-то поменять, – ответила Бу. – Изобель говорит, что она чувствует себя другим человеком, когда меняет парики.

Ронке подумала, что тогда у Изо, должно быть, раздвоение личности.

– Твой парикмахер такое умеет? – спросила Бу.

– Конечно, – сказала Ронке. – Фифи все умеет. Но это долго. Три часа минимум, может, даже четыре. А еще лучше сделать это среди недели, потому что в выходные там полный бардак.

– Ты же пойдешь со мной, да? Мне одной страшно. Даже не знаю, что спросить. И какие волосы покупать.

Ронке любила ходить к Фифи. А еще она любила Бу. Поэтому она, конечно же, согласилась составить компанию. Но сейчас об этом жалела. Ей хотелось спрятаться от людей, достать банку с мороженым и таращиться в телевизор. Выйдя из метро в Бэлеме, она увидела в телефоне восемь пропущенных звонков и пять сообщений от Кайоде.

«Извини».

«Я никогда больше не буду пить! Мне так стыдно…»

«Ронке! Я люблю тебя. Прости меня! Ты должна меня простить».

«Пожалуйста, возьми трубку. Я беспокоюсь! Скажи, у тебя все нормально?»

«Где ты? Я звонил на работу, тебя там нет. Пожалуйста, напиши, что с тобой все в порядке, я уже начинаю паниковать. ОТВЕТЬ, ПОЖАЛУЙСТА!»

Ронке ему перезвонила.

– Ронке! Ты в порядке? Я испугался, все думал о том кретине, который тебе пишет. Уже паниковать начал. Не знаю, что сказать… Я просто идиот. Не могу поверить, что так напугал тебя. Извини, – пробормотал Кайоде. Его голос дрожал.

Настроение Ронке чуть поднялось. Вон как пресмыкается! В любом случае, он ведь ее даже не напугал. Ронке злилась, но не испугалась.

Но ему она этого не сказала.

– Я почти не спала и все еще расстроена. Не могу говорить – я с Бу.

Фифи жила в Англии с четырнадцати лет, но при этом не переняла никаких английских привычек. Носила народную одежду – яркие облегающие юбки и топы из ткани кенте [69]. Волосы она заплетала в замысловатые тугие косички, которые зигзагами огибали голову, сходились на макушке в пучок и спиралями спускались по спине. Фифи разговаривала с выраженным ганским акцентом, у нее имелись поговорки на все случаи жизни; она путала местоимения: например, «он» могла сказать и о мужчине, и о женщине. Что ж, приходилось довольствоваться тем, что есть. Фифи слушала западноафриканскую попсу, обожала фильмы Нолливуда [70] и религию: верила в духовное возрождение, глоссолалию [71], обожала религиозные песнопения и все такое. А еще любила сплетничать. Фифи было все равно, о ком говорить, – ей хотелось знать все подробности.

Бу остановила Ронке у входа и указала на вывеску: «Банановое плетение от Фифи».

– Что?

– Как-то по-расистски, нет?

Ронке чуть наклонила голову.

– Чего?

– Ну ты же понимаешь. Бананы. «Банановая республика». Обезьяны…

Ронке разразилась смехом.

– Бу, ты такая невежда! Будто в пещере живешь! Банановое плетение сейчас очень популярно. У Алиши Киз есть один клип – там у нее такие же косички. Это не расизм. Ну, по крайней мере пока ты об этом не сказала…

Бу поморщилась.

– Место какое-то… Дешевое.

– Ну это, конечно, не «Видал Сассун». Но Фифи – лучшая в своем деле. Даю слово.

Ронке жестом пригласила Бу идти первой. Но та замялась.

– Да ладно тебе, что ты как аджебаттер[72], пошли!

– Чего? – спросила Бу.

Фифи распахнула им дверь.

– Аквааба[73]! Сестра Ронке, добро пожаловать! Пожалуйста, входи.

– Привет, Фифи! – Ронке пихнула подругу, чтобы та зашла.

– Привет, ма, и тебе добро пожаловать, ма. Проходи, располагайся!

Через час Ронке уже ела келевеле – банан, обжаренный в пальмовом масле с перцем, имбирем и чесноком. Ей делали ее обычную процедуру по глубокому увлажнению волос горячим маслом. Волосы покрыли густой жирной массой, собрали в пучок и накрыли пластиковой шапочкой. Тонкие струйки потекли по лицу и шее. Ронке следовало сидеть под сушилкой, потому что благодаря теплу масло лучше проникает в волосы, но это помешало бы разговаривать и есть.

Бу ковырялась в тарелке с джолофом, хотя Ронке ее тихонько, чтобы Фифи не услышала, предупредила: ганский джолоф вообще не сравнится с нигерийским. Фифи закончила разделять волосы Бу на секции – первый этап пройден.

– А я рассказывала, что стряслось с тетушкой Кей в прошлые выходные? – спросила Ронке. Она прекрасно знала, что нет, но ей хотелось начать как бы между делом.

– Нет. А что случилось? – Бу повернулась к Ронке.

– Не крутись, ма! – сказала Фифи. – У меня же игла огромная, о.

– Пожалуйста, не надо называть меня «ма», – в четвертый раз попросила Бу.

– Извини, ма, – ответила Фифи.

– Похоже, будет грандиозное афро, – заметила Ронке. Волосы Бу, уложенные в косички, спиралью закручивались вокруг ее головы. Фифи начала делать наращивание, вплетая кудрявые каштановые и светлые прядки.

– Я вылитый моллюск… – сказала Бу.

– Косички должны быть потуже, о, – предупредила Фифи. – И это ненадолго, ма.

– Да уже достаточно туго, – сказала Бу, уставившись в зеркало. – Я как будто подтяжку лица сделала. Кажется, они слишком длинные, я не хочу быть как Чака Хан [74].

– Я подрежу потом, ма, – отмахнулась Фифи и выключила звук в телевизоре. – Сестра Ронке, ты рассказывала про свою тетушку.

«Е» в последнем слове она произнесла как «о». Ронке вдруг охватила тоска по родине. В Нигерии все люди постарше были «тотушкой» и «дядушкой».

– Просто ужас! Она только две недели как приехала домой, и тут это случилось, – начала Ронке. Она доела келевеле и вытерла руки салфеткой.

Ронке слышала эту историю уже три раза. Сначала ей рассказал дядюшка Джозеф, потом тетушка Кей, а затем Оби, ее кузина. Ронке, в свою очередь, тоже поведала эту историю трижды: Рафе, Кайоде и его сестре Йетти. Каждый раз история обрастала все более преувеличенными подробностями. Ронке повернула стул к публике, но потом решила, что лучше встать, – так будет более драматично. В том и суть нигерийской истории: ее нужно подать правильно. Громко и много жестикулируя.

– Это было обычное воскресенье, – начала Ронке. – Тетушка Кей отправилась в Лагос на выходные. И вот после церкви она решила вернуться домой, ехать два часа, да и дорога нормальная. Тетушка Кей за рулем всегда осторожна: она никогда не ездит по ночам по скоростному шоссе, не выходит на улицу после темноты. Все двери у нее закрыты, окна тоже, ценности – даже обручальное кольцо – спрятаны в тайнике под ногами водителя. Она даже кладет на пассажирское сиденье фальшивую сумку!

– В смысле – фальшивую? – поинтересовалась Бу.

– Дешевая сумочка, чтобы обманывать воров. В Лагосе обычное дело. У тетушки там комплект ключей, сломанный телефон и старая косметика. Такая вот ловушка: если захотят ограбить, вор просто схватит сумку и убежит. А когда поймет, что его обдурили, ты – тьфу-тьфу-тьфу! – будешь уже далеко.

– Черт подери! – удивилась Бу.

– Господь милостивый, спаси нас и сохрани… – Фифи перекрестилась, коснувшись лба, груди и плеч.

Ронке замолчала. Она забеспокоилась, как бы Фифи случайно не поранилась большой иголкой. Когда опасность миновала, Ронке продолжила:

– Тетушка Кей не особо богата, да и машина у нее неброская. Пыльная пятилетняя «Тойота Сиенна». Никаких кожаных сидений, кондиционера и центрального замка. Обычный токумбо.

– Что за «токумбо»? – вмешалась споткнувшаяся на этом слове Бу.

– Подержанная. Ну, знаешь, на которой уже ездили. – Ронке так увлеклась рассказом, что у нее совсем из головы вылетело: Бу ведь очень мало знает о Нигерии. – Это значит «привезенная из-за границы». Импорт.

Фифи уже перестала работать с волосами Бу, отложила расческу и иглу. Она поднесла руку к лицу, на котором застыло крайне изумленное, но в то же время нетерпеливое выражение. Даже Бу, казалось, была поражена, хотя выглядела немного странно с этой недоделанной афро на голове.

Ронке чуть повысила голос.

– Так вот, тетушка Кей едет по скоростному шоссе, подпевает церковным гимнам по радио, размышляет, что бы приготовить на ужин. Она была уверена, что в морозилке остался эдикайконг [75]. Но вдруг откуда ни возьмись появляется машина и начинает толкать ее к обочине. Да, это Нигерия, Бу, там обочина – небезопасное место! Вся в рытвинах и с кучами хлама: старые лопнувшие шины, обгорелые машины… Никогда не знаешь, что там поджидает. Или кто.

– Иисусе милостивый… – снова перекрестилась Фифи.

– Черт возьми… – прошептала Бу.

– Тетушка Кей дрожала как осиновый лист и проклинала идиота, который пытался спихнуть ее с дороги. По радио все еще играла церковная музыка, тетушка глубоко дышала, как вдруг… БАХ! – Ронке хлопнула в ладоши.

Фифи и Бу так и вздрогнули.

– Окно со стороны водителя разбилось, – продолжала Ронке. – На тетушку сыпется град из стекла! Она думает, что это бомба! Ее грубо вытаскивают из машины. Кто-то кричит, но она уже ничего не понимает. Ее швыряют на раскаленный грязный асфальт! Трое мужчин наклоняются к ней с мачете в руках. Ее платье задралось. Она понимает: все, конец! Сейчас изнасилуют и убьют.

– Господи Иисусе, спаси и сохрани тетушку! – ахнула Фифи.

– Боже… – шептала Бу.

– И тогда с тетушкой Кей заговорил сам Господь. Он велел ей петь. Петь во спасение своей жизни! – Ронке поняла, что последние слова произнесла в духе Ру Пола [76] – это все Рафа виноват. – Итак, она закрывает глаза, скрещивает руки на груди и начинает орать во весь голос.

Конечно, никакой Бог с тетушкой не говорил. Ронке добавила эту деталь исключительно для Фифи. Она вообще хотела устроить представление – лечь на пол и так же скрестить руки. Но пол в салоне был грязный. Ронке запела, пытаясь дотянуть до сопрано, а поскольку не знала мелодии – пришлось импровизировать.

– Спаси меня, Иисус! Спаси меня, Иисус! Забери из этого Богом забытого места! – Ронке замолчала, нагнетая.

– И что потом? – спросила Бу.

– Сладчайший Иисусе… – выдохнула Фифи.

– А потом она слышит нежный, мягкий голос. Ее спрашивают, все ли в порядке. Тетушка Кей открывает глаза и видит красивую женщину в белом – та, будто ангел, стоит перед ней на коленях и говорит, что она в безопасности. Оказалось, что воры испугались Бога и разбежались кто куда. Мимо проезжала машина, водитель видел всю эту сцену и примчался на помощь. Водителем и оказался ангел – медсестра в форме. Она помогла тетушке подняться, оттряхнула от пыли и проводила до самого дома – в Ибадан.

– Ониаме йе [77]! Бог воистину чудесен. Его пути неисповедимы, – заключила Фифи.

– Да, это так. А я никогда не поеду в Нигерию, – пробормотала Бу.

– Дерьмо случается везде, – отмахнулась Ронке.

– Сестра Ронке, мадам говорит верно. Нигерийцы жестокие и жадные, – вмешалась Фифи. – Я тоже туда не поеду. А если заставят, я вернусь в Гану. Там я хотя бы буду в безопасности.

– Фифи, тебя никто не заставит, – сказала Ронке. – Ты же британка.

– Не слушаешь новости, ма? – спросила Фифи. – Злое! Такое злое правительство! Включи «Эл-би-си» [78], послушай, ма. Они нас повыкидывают отсюда в любой момент.

– Как тетушка Кей? – спросила Бу. – Она, наверное, страшно напугана. Это же… так погиб твой отец.

– Упокой Бог ее душу…

– «Его», Фифи. Но да, аминь. – Ронке подумала о том же, но не стала ничего говорить тетушке Кей. – Я просто рада, что с ней все хорошо. Тетушка снова приедет на следующей неделе и останется до Рождества. Дядюшка Джозеф хочет, чтобы она отдохнула. Я собираюсь посмотреть с ней на огоньки на Оксфорд-стрит. Пошли с нами?

– Не, спасибо, – ответила Бу.

– Ну ты Гринч! – ухмыльнулась Ронке. – В любом случае, вы увидитесь на дне рождения Софии. Если ты не против.

– Конечно нет, – кивнула Бу. – Ты же знаешь, как я ее люблю.

Фифи включила звук в телевизоре, взяла иголку и снова стала вплетать пряди в волосы Бу.

Ронке снова отправилась за ганской едой навынос. На голове у нее все еще была шапочка, но персонал кафе привык, что народ то и дело ходит к ним в бигуди или с наполовину заплетенными волосами. История про тетушку напомнила о том, что жизнь коротка. И нет смысла дальше притворяться, что она злится на Кайоде.

«Взяла тебе келевеле и жареную курицу. Приходи вечером, но не слишком поздно. Хочу лечь пораньше – не выспалась совсем».

И секунды не прошло, как Кайоде ответил:

«Люблю тебя. Я тебя не заслуживаю… Прости меня. Увидимся в шесть. Целую!»

Когда она вернулась, Бу оставалось доделать примерно четверть прически.

– Твоя очередь, – ухмыльнулась Ронке. – Давай, у тебя наверняка есть какие-то сплетни.

– Ничего такого со мной не происходило, – ответила Бу. – Я никуда не ходила, только у Сими на вечеринку.

– А что на работе? Как твой новый босс?

– Кажется, ничего, – сказала Бу. – А, точно, я знаю кое-что. Никогда не угадаешь, что Мартин сказал Дидье!

– Что?

– Они пытаются завести ребенка.

– Сими? – Ронке удивилась, но в то же время очень обрадовалась. – Серьезно?

– Ага.

– Наверное, это вполне разумно. Ему почти сорок. Как здорово!

– Почему она не сказала об этом нам? – Бу повернулась к Ронке и вскрикнула: – Ай!

Фифи дернула ее обратно.

– Извини, ма! Не забывай, у меня большая иголка.

– Не знаю, – пожала плечами Ронке. – Сими все держит в себе. Похоже, ей хочется все контролировать: она не станет говорить о чем-то, пока сама во всем не разберется. Помнишь, как было в университете? Все это время мы думали, что она ходит на занятия, а она никуда не ходила.

– Беременность и пожар не скроешь, ма, – заметила Фифи.

– А? – удивилась Бу.

– Африканская поговорка, – объяснила Ронке. – Но это не про Сими. Она прекрасно умеет хранить секреты. Скорее всего, признается, что беременна, когда уже будет рожать.

– Я думала спросить ее, но потом решила, что не надо. Она явно не хочет говорить об этом, – хмыкнула Бу.

– Странно это как-то. – Ронке попыталась представить Сими с ребенком, но у нее не получилось. – Сомневаюсь, что она вообще любит детей.

– Все любят детей, ма, – сказала Фифи. – Дети – это дар Божий!

– Хм… Это ты еще не видела Софию! – ухмыльнулась Бу.

– Перестань! София замечательная, – возразила Ронке. – А Сими-то все еще выпивает. Я вот сразу брошу, когда захочу забеременеть.

– Как-то это осуждающе звучит, – покосилась на нее Бу.

Ронке прикусила губу.

– Да, ты права. Не говори ей, что я так сказала.

Но именно это она и имела в виду. Ронке и впрямь решила перестать пить алкоголь и кофе, начать принимать фолиевую кислоту и, может быть, сбросить килограмма три. Ей уже не терпелось! Дом, дети. Чудесно, если они с Сими забеременеют одновременно! Тогда их дети станут лучшими друзьями.

– Оброни всегда пьют, ма, – сказала Фифи.

– Она не оброни, – возразила Ронке. – Она наполовину нигерийка.

– Кто такие «оброни»? – спросила Бу.

– Белые, ма, – объяснила Фифи. – Они думают, Бог дал им право обсуждать наши волосы. Оброни такие глупые, о! Сегодня они видят тебя с малипусечным афро, меньше сантиметра. Завтра они видят тебя с длинными волосами до задницы. И они скажут: ого, ваши волосы так быстро растут!

– Как-то это по-расистски, – заметила Бу.

– Сама такая, – сказала Ронке.

Прошло пять часов с того момента, как они переступили порог салона. И Фифи сказала:

– Я конец, ма. Тебе очень-очень идет.

– Странные ощущения. – Бу рассматривала свою голову.

– Ничего, ма, пройдет. Я дам тебе масла – на тот случай, если чесаться будет. – Чуть пританцовывая, Фифи стала трогать свою голову руками. – И не чеши. Лучше поглаживать.

– О, да, как в песне у Бейонсе? – Ронке положила одну руку на бедро, а другой пригладила волосы.

Бу совершенно не понимала, о чем они говорят. Она смотрела в зеркало и осторожно приглаживала волосы.

– Я на себя не похожа.

– Ты же этого и хотела? – спросила Ронке.