Уже почти девять часов вечера, а я все еще в бассейне и отрабатываю баттерфляй. Эрику перестал давать мне какие-либо указания и решил просто плавать рядом со мной. Я никогда раньше не видела, как плавает мой тренер, и теперь понимаю, что он действительно крут в бассейне. Его баттерфляй ― энергичный, красивый, техничный. Мы не говорили ни о моем побеге, ни о волнении перед финалом. Мы просто плавали вместе, преследуя главную цель ― улучшить мой баттерфляй. Вернее, сделать так, чтобы он стал лучше. Эрику снимает очки.
– Теперь я хочу посмотреть, как ты плаваешь одна.
Извиваясь в воде, я проплываю половину бассейна. Тренер обращается ко мне:
– Прогресс налицо. Может, если судьи не будут сидеть слишком близко… Попробуй еще раз. Не забудь на третьей волне работать руками.
Я делаю так, как говорит Эрику. В последнее время я постоянно делаю то, что мне говорят, ― может быть, потому, что сама не знаю, что делать. Мама сказала, что я должна вернуться сюда и плавать вместе с командой, и я вернулась. Тренер сказал мне поднимать руки на третьей волне, и я их поднимаю. И вот, между двумя вдохами, во мне просыпается еще одно детское воспоминание. Я поддаюсь этому импульсу и силюсь вспомнить еще что-то. Потому что я больше ничего не могу с этим поделать.
Мне, наверное, года три, я сижу около закрытой двери родительской спальни. Из комнаты доносятся сердитые крики и грохот закрываемых ящиков. Я собираю пазл с медведем и время от времени испуганно замираю от маминых криков.
«Тебе не надо ничего понимать! Тебе надо собрать чемодан и уйти!»
Молчание. Вдруг раздается голос плачущего человека. Тот самый голос, который я привыкла слышать на кассете и в других воспоминаниях. Это голос отца, он звучит очень грустно и взволнованно.
«Я не могу вот так просто уйти, Катарина. А как же дети? Как же Лолочка? Может быть, мы поговорим завтра, когда ты успокоишься?»
«Поговорим когда-нибудь потом. Сейчас я не могу. Пожалуйста, уходи».
Дверца шкафа снова с грохотом закрывается, на этот раз еще громче. В пазле с медведем не хватает детали. Я слишком маленькая, чтобы понять, из-за чего ссорятся родители. Я была слишком маленькой. Значит, мама выгнала папу из дома?
«Однажды ты пожалеешь об этом, Катарина. И прибежишь просить прощения».
«Прощения, Родригу? Прощение – это большая утрата».
Дверь спальни с шумом открывается.
Я прекращаю плыть и смотрю на Эрику.
– Что такое? Стало лучше, но у тебя еще не все получается.
Я вылезаю из бассейна и ничего не говорю тренеру.
– Лола, мы еще не закончили. Ты куда?
Нужно что-то ответить. Бледная, как полотно, с целым ворохом внезапно всплывших воспоминаний, я импровизирую на ходу:
– Завтра я приду за два часа до тренировки. Обещаю.
Я принимаю душ, но голову не мою, очень быстро одеваюсь и бегу домой. Ладно, я расскажу вам о причине такой спешки. Воспоминание о ссоре родителей натолкнуло меня на одну мысль. Эта банальная идея могла бы возникнуть у меня и раньше. Но в моем возрасте все непросто. Подростковые причуды, понимаете? Вы же знаете, что это такое. Я собираюсь попросить у Габриэля прощения. Как все просто. Потому что прощение ― это очень большая утрата, он ― очень большая утрата, и я больше так не могу.
Ковра звездного неба теперь не видно, сейчас в Салту-Бониту постоянно идет дождь. Или, по крайней мере, дождь идет каждый раз, когда с Габриэлем случается что-то важное. Нет. Дождь идет каждый раз, когда в любви происходит что-то важное. Звучит как строчка из книги. Не из любовного романа, а из более серьезной, взрослой книги.
Я звоню в дверь дома, где живет парень, у которого самая красивая улыбка на свете, но никто не открывает. Я звоню снова и снова. Кажется, дома никого нет. Я сажусь на порог, не зная, что делать дальше. Я была настроена очень решительно, выучила наизусть все, что скажу ему, и даже не подумала, что его может не оказаться дома. Уже почти десять часов вечера. Дождь усиливается. В горле снова появляется ком. Не хочу плакать сейчас. Не сейчас. Вдруг я слышу знакомый звук и вижу мопед Габриэля. Он пытается заехать в гараж, и я загораживаю ему путь.
– Габи, пожалуйста. Выслушай меня. Две минуты.
Молчание. Я слышу только шум дождя и стук своего сердца. Он тоже слышит? Нужно сказать что-то еще.
– Нам надо поговорить.
Он не смотрит на меня и отвечает так, словно разговаривает с госпожой Карлотой или любым другим покупателем:
– Не хочу промокнуть.
Парень с красивой улыбкой больше не улыбается. Вместо этого из его левого глаза скатывается слеза. Я перестала завидовать чувствительным и сентиментальным людям из Салту-Бониту. Потому что я теперь тоже одна из них. Слеза Габриэля заставляет заплакать и меня. Я плачу и не знаю, что сказать. Габриэль не реагирует. Он смотрит прямо мне в глаза и продолжает плакать.
– Я сделала то, что сделала, потому что в тот вечер увидела тебя с Милой. Она ехала с тобой на мопеде.
– С Милой? Я подвозил ее, Лола. Иди сюда, ты что, никогда не верила, что ты мне действительно нравишься?
― Нравлюсь?
Конечно, этот вопрос остается без ответа. Габриэль ставит мопед в гараж, возвращается, проходит мимо меня и идет к дому. Когда он начинает закрывать дверь, у меня вырывается:
– Габи, пожалуйста, оставь это ребячество, выйди и поговори со мной!
Он грустно улыбается и отвечает:
– И это говорит маленькая девочка, которой все еще нужен плюшевый мишка, чтобы заснуть.
После этой реплики Габриэль закрывает дверь. Я жалею, что пришла сюда, и, рыдая, иду на ферму. По дороге думаю, что сейчас разыгрывается та самая часть фильма, когда девушка находит в себе силы все изменить. Поэтому она вытирает слезы, собирает чемодан и едет в аэропорт. Когда самолет уже готовится к вылету, появляется раскаявшийся молодой человек, улыбается, и они целуются. От этой глупой мысли я плачу еще громче. Потому что не похоже, что в конце я буду вздыхать от счастья. Потому что здесь, в Салту-Бониту, нет чертова аэропорта.