Утро. То самое, когда даже раннее солнце кажется отравой. Алиса выключила будильник и упала ничком в подушку. Этот дайвинг в чувство вины никогда не закончится. Она наспех оделась, стянула с комода три скомканные купюры по сто рублей – знак отцовского презрения – и выползла из дома. Проходя мимо рекламной растяжки с девушкой, которая улыбалась во весь рот, Алиса подумала: «Жаль, что нельзя купить вместе с зубной пастой такую улыбку». В этот момент зазвонил ее мобильник.

– Алиса Покровская? – Женский мелодичный голос заставил ее остановиться прямо перед дверями кафе.

– Да, я слушаю.

– Поздравляем вас с победой в творческом конкурсе! Вы сможете завтра в пятнадцать часов подъехать к нам в офис для встречи с организатором конкурса Вилфридом Эбовичем?

Алиса почувствовала, как ее ноги превратились в вату. Она толкнула рукой стеклянную дверь кафе и присела на ближайший к выходу кожаный диван.

– Алло, вы меня слышите? – снова раздался голос.

Художница поняла, что это никак не похоже на розыгрыш.

– Да… я могу приехать, – ответила она сбивчиво.

– Прекрасно. Мы отправим вам адрес сообщением. Ждем вас к трем часам.

Алиса еще несколько секунд сидела неподвижно, с айфоном у уха. Что это было?.. Надо заказать облепиховый чай. Первым уроком сегодня физкультура, а дальше – две алгебры. Валя прислала ей сообщение, что алгебру уже отменили. Так, значит, можно устроить выходной? Алиса засунула руку во внутренний карман рюкзака и нащупала свои триста рублей – это ее лимит на сегодня. Интересно, в школе уже висит объявление с ее именем в списке победителей?

– Доброе утро! Будьте добры эспрессо макиато и круассан с яблоком.

Алиса моментально узнала хриплый, прокуренный голос престарелого философа, которого встретила у мусорных баков. Что он здесь делает? Старик стоял у витрины с выпечкой. Он был в другой, черно-красной, клетчатой шляпе.

Разодетые посетители кафе глядели на чудака как на досадное недоразумение. Он двигался и говорил со степенной важностью, его учтивые жесты были нерасторопными и указывали на полную дисгармонию с московским ритмом жизни в семь тридцать утра. Заметив Алису, старик в радостном изумлении поднял брови и тепло улыбнулся. Нет, он явно удивлен их встрече не меньше, чем она. Значит, это просто странное совпадение.

– О, здравствуйте, милая барышня! Вы позволите? – И, дождавшись ее кивка, он плавно сел к ней за стол. – Звенящая пустота – дьявольская штука! – сказал он, водя обветренной рукой по воздуху. – А знаете, в какой момент она возникает? – Он перешел на полушепот.

– Нет. – Алиса машинально покачала головой, но не стала озираться вокруг, хотя была уверена, что все глаза в кофейне сейчас направлены на них.

– А… – Старик со странной улыбкой откинулся назад на спинку стула. – Не знаете. Немудрено. Сколько вам лет? Семнадцать? Пятнадцать?

– Пятнадцать.

– Знайте, в мире происходят страшные вещи. Центр тяжести сместился! Произошло смещение полюсов! Нас уже настигает пустота, звенящая, как этот бокал! – Он ударил отросшим ногтем по стенке пустого бокала. – Слышите? – Он подвинулся ближе, от него пахло сырыми шампиньонами. – Не ведите себя так, словно мир вам задолжал. Духовное самомнение – страшная вещь! А вы уже делаете из своей души музей обид с дорогими экспонатами.

– Разве не вы мне сказали, что главное – быть собой? Что, если вокруг все хотят тебя переделать? – Алиса ответила ему едва слышно.

Старик почесал бороду. Он медленно вытащил из кармана выцветшую газетную вырезку, сложенную пополам. Бережно раскрыл лист – внутри лежал засохший цветок. В стариковских глазах без ресниц застыла тоска.

– Это эдельвейс. Я нашел его в Альпах после смерти жены. Пятнадцать лет назад мы сильно поругались. Ее не стало – через четыре часа после того, как я хлопнул дверью, у нее случился инсульт. – И не дав Алисе произнести естественные, но ненужные ему слова сочувствия, старик добавил: – Это был ее любимый цветок, правда, она видела его только на фотографиях. Мне казалось, что жена мешает мне быть собой… я был больным и фальшивым. Только потом я понял, что был собой, когда любил ее. А когда сбежал – предал себя, то хорошее, что во мне было.

«Это все красивые, но пустые слова», – подумала Алиса и стыдливо отвела взгляд. Ей было неловко возражать старику, особенно после его грустной истории. Она была бы рада ему поверить, но… все это звучало как добрая песня, которая длится две минуты, а затем весь эффект от нее тает как дым. Трудно быть лапочкой, когда внутри минное поле. Старик словно прочел ее мысли:

– Не путайте смирение со смиренным равнодушием, – сказал он серьезно. – Это две разные вещи. Для смирения нужны душевные силы, а смиренное равнодушие – это когда трусишь. – Он уже протягивал ей газету с засохшим цветком. – Возьмите. Этот цветок принесет вам удачу.

Алиса опустила глаза. Она съежилась под градом саркастичных смешков и перешептываний. Дикий ветер за окнами остервенело раскачивал деревья. Эта окружающая обыденность словно закатала в асфальт хрупкую, искреннюю правду старика. И придавила напоследок шумом кофемашины. Зачем смиряться? Какой смысл в ее доброте? Доброго, с открытым сердцем, встречают, как будто он вышел на улицу с голым задом, – мечтают пнуть, да побольнее. Ей никогда не было так одиноко, как сейчас. Алиса еще раз взглянула на старика. Он неровно дышал. От него веяло старостью и тоской.

– Нет, это память о вашей жене. – Алиса нервно замотала головой. – Оставьте себе. Извините, меня ждут. – Она встала, ударилась коленом о ножку стола и выбежала вон, оставив своего собеседника в неподвижной, задумчивой позе. Через минуту старик встал и, немного сбитый с толку, сунул сложенную газетную вырезку обратно в карман, надел свою странную шляпу и зашаркал к выходу.